Текст книги "Лишь"

Лишь снова окидывает взглядом бар и танцпол. Меховые шапки и значки с серпом и молотом; фетровые шляпы и тренчкоты; припрятанные пистолеты.

– Да, ясно, – говорит он. – А вы кем одеты?

– О, я двойной агент. – Она отступает назад, чтобы Лишь по достоинству оценил ее образ (мадам Чан Кайши?[67]67
  Сун Мэйлин, мадам Чан Кайши (1897–2003) – политический деятель, жена китайского лидера Чан Кайши, сыгравшая значительную роль в истории Китая XX века.


[Закрыть] Бирманская куртизанка? Жена полка у нацистов?). – Я вам кое-что принесла, – продолжает она с обезоруживающей улыбкой. – Вы же у нас американец. Кстати, с бабочкой в горошек не прогадали. – Она достает из сумочки значок и закрепляет на лацкане его пиджака. – Пойдемте. Я закажу вам выпить и представлю вашего советского визави.

Лишь отворачивает лацкан, чтобы прочитать надпись на значке:

ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В АМЕРИКАНСКИЙ СЕКТОР

В полночь, сообщают ему, когда музыка стихнет, он и его «советский визави» (русский е́migrе́ с бородой и ochkami, нацепивший футболку со Сталиным под тесноватый пиджак) взойдут на подмостки и в лучах софитов представят свои творения публике. Читать они будут по очереди, по пятнадцать минут. Лишь не верится, что кто-то в этом клубе захочет сидеть в тишине и слушать двух писателей. Ему не верится, что кто-то захочет слушать их целый час. Ему не верится, что он здесь, в Берлине, в эту самую минуту, ждет своего выхода, пока по его рубашке, как у раненого, темным пятном расползается пот. Его снова ждет унижение. Он снова угодил в силки позора, заботливо расставленные вселенной, которая, похоже, любит полакомиться мелкими романистами вроде него. Еще один «Вечер с Артуром Лишь».

Ведь именно сегодня на другом конце света пойдет под венец его старый Freund. Именно сегодня где-то к северу от Сан-Франциско Фредди Пелу выйдет замуж за Тома Денниса. Лишь не знает, где соберутся гости; в приглашении значилось только «11402 Шорлайн-хайвей», а это может быть как вилла на утесе, так и придорожная забегаловка. Но он помнит, что церемония начинается в половине третьего, то есть с учетом разницы во времени… ну, примерно сейчас.

Сейчас, в эту берлинскую ночь, самую холодную с начала зимы, пока по улицам гуляет польский ветер, пока в киосках продают меховые шапки, и перчатки на меху, и шерстяные стельки, пока дети катаются допоздна с горки на Потсдамской площади, пока взрослые пьют у костра Glühwein[68]68
  Глинтвейн (нем.).


[Закрыть], в эту темную морозную ночь, примерно сейчас, Фредди идет к алтарю. Пока на крыше Шарлоттенбурга[69]69
  Самый большой из сохранившихся в Берлине императорских дворцов. Строился и достраивался в 1695–1788 гг.


[Закрыть] поблескивает снег, Фредди и Том Деннис стоят под калифорнийским солнцем, ведь это, конечно же, одна из тех «пляжных» свадеб, где женихи одеты в белый лен, свадебная арка украшена белыми розами, в небе парят пеликаны, а чья-то понимающая бывшая девушка из колледжа поет Джони Митчелл[70]70
  Джони Митчелл (1943 г. р.) – популярная исполнительница и автор песен в жанрах фолк, фолк-рок, фолк-джаз, поп.


[Закрыть] под гитару. С легкой улыбкой Фредди слушает Тома, глядя ему в глаза, пока продрогшие турки бродят по автобусной остановке, как фигурки в часах на городской площади, оживающие в полночь. А ведь и правда уже почти полночь. Пока бывшая девушка поет песню и знаменитый друг читает знаменитые стихи, тротуары заносит снегом. Пока Фредди держит Тома за руку и зачитывает свои клятвы, на карнизах намерзают сосульки. Пока произносит речь священник, пока улыбаются гости в первом ряду, пока Фредди поворачивается к жениху, чтобы скрепить обряд поцелуем, над Берлином ледяным полукружьем светит луна.

Музыка прекращается. Вспыхивает прожектор; Лишь зажмуривается (перед глазами порхают разноцветные бабочки). В зале кто-то кашляет.

– Калипсо, – начинает Лишь. – Его историю поведать я не вправе…

И толпа слушает. Зал погружен в темноту, и почти целый час темнота эта исполнена молчанием. То тут, то там мигают огоньки сигарет: клубные светлячки в поисках любви. Не слышно ни звука. Лишь читает фрагмент из своего романа, русский – из своего. Что-то про поездку в Афганистан, но Лишь не поспевает за развитием сюжета. Уж слишком сбивает с толку этот инопланетный мир, где писатели чего-то стоят. Слишком отвлекают мысли о Фредди у алтаря. Он уже читает второй фрагмент, как вдруг в толпе раздается шумный вздох и начинается возня. Он останавливается: кто-то потерял сознание.

И не один человек, а сразу двое.

После третьего обморока в зале прибавляют свету. Толпа – доктора Стрейнджлавы[71]71
  Персонаж из фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» (1964).


[Закрыть] и девушки Бонда в антураже холодной войны – замирает, будто в клуб нагрянула Штази[72]72
  Министерство государственной безопасности ГДР, спецслужба с огромной властью и огромной сетью осведомителей.


[Закрыть], а потом начинает нервно переговариваться. Прибегают люди с фонариками. Зал с его белыми стенами становится каким-то голым, как общественная баня или вестибюль метро (который здесь когда-то и располагался). «Что будем делать?» – обращается к нему его советский визави с сильным русским акцентом, сдвигая пышные брови, как половинки модульного дивана. Стуча каблучками, к ним семенит Фрида.

– Не беспокойтесь, – говорит она, глядя на русского и кладя руку Лишь на плечо. – Обезвоживание; у нас это не редкость – правда, обычно уже под утро. Но вы начали читать, и тут… – Фрида продолжает говорить, но Лишь уже не слушает. «Вы» относилось к нему. Разбившись на политически невозможные группки, толпа перекочевала к барной стойке. Верхний свет создает неловкое впечатление, что вечеринка закончилась, хотя едва перевалило за полночь. «Но вы начали читать, и тут…» Лишь посещает озарение.

С ним все практически умирают со скуки.

Сначала Бастьян, потом Ганс, доктор Бальк, слушатели его курса и наконец сегодняшняя публика. Он скучный лектор, скучный писатель, скучный собеседник. С чудовищным немецким. Вечно путает dann и denn, für и vor, wollen и werden[73]73
  Dann – потом, den – потому что; für – для, vor – до; wollen – хотеть, werden – становиться (нем.).


[Закрыть]. Как мило с их стороны, пока он коверкает их родной язык, улыбаться и кивать с широко раскрытыми глазами, будто он детектив и сейчас объявит имя убийцы. До чего они добры и терпеливы! А ведь убийца – он сам. Каждая его ошибка – blau sein вместо traurig sein, das Gift вместо das Geschenk[74]74
  Blau sein – я пьян, traurig sein – мне грустно; Gift – яд, Geschenk – подарок (нем.).


[Закрыть] – это маленькое убийство. Каждое слово, каждая банальность, каждый смешок задом наперед. Он пьян, и ему грустно. Его подарок им – это яд. Подобно Клавдию, отравившему отца Гамлета, он вливает яд в уши берлинцев.

Когда звук эхом отскакивает от плиточного потолка, когда к нему поворачиваются лица – только тогда он осознает, что громко вздохнул в микрофон. И отступает назад.

А с другого конца клуба со своей фирменной улыбкой за ним наблюдает: неужели Фредди? Неужели сбежал из-под венца?

Нет-нет-нет. Всего лишь Бастьян.

Когда снова включают минимал-техно, напоминающий Лишь о старых квартирах Нью-Йорка, где колотят по трубам соседи и оглушительно бьются юные сердца (или когда организаторы угощают его вторым «Лонг-Айлендом»?), к нему подходит Бастьян, протягивает таблетку и говорит: «Глотай». Калейдоскоп тел. Вот он танцует с русским писателем и Фридой (две картофелины, и от них жди беды), вот размахивают пластмассовыми пистолетами бармены, вот ему вручают конверт с чеком, точно портфель с секретными документами на Глиникском мосту[75]75
  Мост через реку Хафель, где проходила граница между Западным Берлином и ГДР. Его прозвали «шпионским мостом», т. к. там несколько раз проводили обмен арестованными шпионами советские и американские спецслужбы.


[Закрыть], но в следующую минуту он уже в такси, а после – словно бы на корабле, который выбросило на берег, где все танцуют или беседуют в облаках сигаретного дыма, а снаружи народ сидит на причале, свесив ноги над грязной Шпрее. Повсюду их окружает ночной город; на востоке высится Fernsehturm[76]76
  Берлинская телебашня.


[Закрыть], как новогодний шар на Таймс-сквер, на западе тускло мерцают огни Шарлоттенбурга, а вокруг раскинулась дивная свалка Берлина: заброшенные склады и шикарные лофты и лодки, увитые гирляндами огоньков; жилые дома в сталинском стиле, имитирующие старинные постройки девятнадцатого века; темные парки, в чьих недрах таятся монументы советским солдатам; свечи на порогах домов, где устраивали облавы на евреев, свечи, которые кто-то зажигает каждую ночь. Старые танцевальные клубы, где пенсионеры – привыкшие носить «коммунистический» бежевый и разговаривать шепотом, потому что телефоны прослушивают, – танцуют польку под живую музыку в комнатах, украшенных занавесками из серебристого дождика. Подвальчики, возле которых американские трансвеститы продают британским экспатам билеты на французских диджеев, выступающих в залах, где по стенам струится вода, а под потолком висят люстры из канистр для бензина. Киоски с Currywurst – жареными сосисками, которые продавцы-турки щедро поливают кетчупом и посыпают чихательным порошком, подвальные кулинарии, где те же сосиски запекают в круассаны, тирольские ларьки, где на булке с ветчиной в обрамлении маринованных огурчиков подают раклет. Ярмарки на городских площадях, где можно купить дешевые носки, пластиковые лампы и краденые велосипеды, где еще затемно готовятся к новому дню. Секс-вечеринки со светофорами, сигнализирующими, какую снимать одежду; целые подземелья супергероев в черных латексных костюмах с именными нашивками, кулуары и темные переулки, где все возможно и все дозволено. И повсюду клубы, где все только начинается, где подростки подмешивают друг другу в коктейли колеса, а пожилые парочки выкладывают на черном кафеле уборных кетаминовые дорожки. В одном таком клубе, как он позже вспомнит, какая-то женщина забирается на сцену и начинает отрываться под песню Мадонны, отрываться по полной, толпа рукоплещет, визжит, женщина совсем теряет голову, а ее друзья скандируют: «Питер Пэн! Питер Пэн!» Вообще-то это не женщина; это Артур Лишь. Да, даже старые американские писатели умеют отплясывать так, будто на дворе восьмидесятые в Сан-Франциско, будто сексуальную революцию выиграли, будто война только что закончилась и Берлин освободили, будто освободили их самих; будто то, что шепчет баварец, сжимающий их в объятиях, правда, и все, все мы любимы – даже Артур Лишь.

Почти шестьдесят лет назад в нескольких футах от реки, у которой они танцевали, возникло чудо современной инженерии: за ночь выросла Берлинская стена. Проснувшись утром 16 августа 1961 года, берлинцы увидели ее своими глазами, хотя поначалу это была лишь преграда из бетонных столбов и колючей проволоки. Они знали: беды не миновать, – но внезапных перемен никто не ожидал. А жизнь так часто наступает внезапно. И никогда не угадаешь, по какую сторону стены окажешься ты.

Примерно то же происходит с Артуром Лишь. В день отъезда он просыпается с чувством, что между пятью неделями, которые он провел в Берлине, и реальностью выросла стена.

– Ты сегодня уезжаешь, – говорит юноша, не поднимая головы с подушки и не открывая глаз. Легкий румянец, следы губной помады на щеке, но в остальном, как это бывает только в юности, долгая прощальная ночь не оставила печати на его лице. Грудь, коричневая, будто кожица киви, медленно вздымается и опускается. – Пора прощаться.

– Да, – говорит Лишь, садясь в постели. Комната плывет у него перед глазами. – Через два часа. Я принужден положить одежду в чемодан.

– Твой немецкий все хуже и хуже, – бормочет Бастьян, поворачиваясь к нему спиной. Постель купается в ярких лучах восходящего солнца. С улицы доносится музыка: непрерывный пульс Берлина.

– Ты еще спать.

Глухой стон. Лишь тянется поцеловать его в плечо, но юноша уже спит.

Пошатываясь, он вылезает из постели, чтобы приступить к сборам. Нужно только упаковать рубашки, расстелив их, точно пласты теста, и закатав туда всю остальную одежду, как его учили в Париже. Нужно только собрать все, что валяется на кухне и в ванной, разгрести свою тумбочку престарелого холостяка. Нужно только отыскать потерянное, захватить паспорт, и кошелек, и телефон. Что-нибудь да забудется; но пусть уж лучше это будут иголка с ниткой, чем билеты на самолет. Нужно только собрать чемодан.

Почему он не сказал «да»? Голос Фредди из прошлого: «Хочешь, чтобы я навсегда тут с тобой остался?» Почему он не сказал «да»?

Бастьян дрыхнет на животе, раскинув руки, точно Ampelmännchen[77]77
  Человечек в шляпе, чье изображение встречается на светофорах на территории бывшей ГДР. Сегодня это один из символов Восточной Германии и популярный сувенир.


[Закрыть] с восточноберлинского светофора, приказывающий пешеходам остановиться. Изгиб его спины, блеск темной кожи с россыпью прыщиков на плечах. Последние часы в большой кровати с черным железным каркасом. Лишь идет на кухню и ставит чайник.

Потому что ничего бы не вышло.

Он складывает в стопку работы студентов и аккуратно опускает в специальное отделение черного рюкзака, чтобы проверить в самолете. Он собирает пиджаки, рубашки; связывает их в подобие узелка, какой более древний путешественник носил бы на палочке через плечо. В другое специальное отделение отправляются таблетки (организатор был прав, они и в самом деле работают). Паспорт, кошелек, телефон. Тряпичный ком стягивается ремнями. Обвязывается галстуками. Туфли набиваются носками. Знаменитые лишьнианские эспандеры. До сих пор не использованы: солнцезащитный лосьон, щипчики для ногтей, иголка с ниткой. До сих пор не надеваны: коричневые хлопковые штаны, синяя футболка, пестрые носки. Все это – в кроваво-красный чемодан. Все это бесцельно облетит земной шар, подобно столь многим путешественникам.

Вернувшись на кухню, он высыпает остатки кофе (слишком много) во френч-пресс и заливает кипятком. Помешивает китайской палочкой и накрывает крышкой. Ждет, пока заварится; подносит руку к лицу и с удивлением нащупывает бороду, как человек, забывший, что на нем маска.

Потому что он струсил.

А теперь все кончено. Фредди Пелу замужем.

Лишь надавливает на поршень, словно это детонатор, и волна кофе захлестывает весь Берлин.

* * *

Телефонный звонок в переводе с немецкого на английский:

– Алло?

– Доброе утро, мистер Лишь. Это Петра из «Пегасуса»!

– Доброе утро, Петра.

– Я хотела проверить, как у вас дела.

– Я на аэропорту.

– Отлично! Позвольте вас поздравить, вчера вечером вы произвели настоящий фурор. А ваши студенты вам безумно благодарны.

– Каждый из них очень болен.

– Все уже поправились, и ваш ассистент тоже. Он сказал, что вы совершенно бесподобны.

– Каждый из них очень добр.

– А если обнаружится, что вы что-то оставили, просто позвоните, и мы все вам пришлем!

– Нет, я ни о чем не жалею. Ни о чем.

– Что, простите?

(Звучит объявление о рейсе.)

– Я ничего не оставил позади.

– Тогда до свидания, мистер Лишь! До вашего следующего замечательного романа!

– Этого мы не знаем. До свидания. Теперь я улетаю в Марокко.

Но в Марокко он не попадет.

Лишь во Франции

Настал черед поездки, которой он боится. К этой поездке, где ему стукнет пятьдесят, вели его маршем слепых все поездки его жизни. Вылазка с Робертом в Италию. Французские каникулы с Фредди. Гонка через всю страну в Сан-Франциско после колледжа, в гости к какому-то Льюису. Детские походы с отцом, в основном по полям сражений Гражданской войны. Артур часто вспоминает, как искал в траве патроны, а нашел – о, чудо из чудес! – наконечник стрелы (вероятно, подброшенный отцовской рукой). Вспоминает игры в ножички, когда ему, маленькому и неуклюжему, давали складной нож, и он трусливо бросал его, точно ядовитую змею, а один раз даже умудрился вонзить в настоящую змею (раздавленного ужа). Вспоминает картошку в фольге. Страшилки про золотую руку[78]78
  Народная сказка, известная в пересказе Марка Твена, о жадном старике, который выкопал труп жены, чтобы забрать себе ее золотую руку.


[Закрыть] у костра. В отблесках пламени – отцовское ликование. До чего дороги эти воспоминания! (Годы спустя он обнаружит в отцовской библиотеке книгу «Растим натурала», где синей ручкой будут выделены советы отцам по воспитанию сыновей-хлюпиков: походы по полям сражений, ножички, страшилки у костра – но даже это открытие не разрушит герметичного счастья его детства.) Ему всегда казалось, что его странствия стихийны, как движение звезд по небу; и только теперь он разглядел протянувшийся над его жизнью пояс созвездий. И вот вступает в свои права Скорпион.

Лишь уверен, что из Берлина полетит в Марокко с короткой пересадкой в Париже. Он ни о чем не жалеет. Он ничего не оставил позади. Последние песчинки в часах, отмеряющих первые пятьдесят лет его жизни, будут песчинками Сахары.

Но в Марокко он не попадет.

В Париже: проблема. Всю жизнь Артур Лишь ведет борьбу с системой такс-фри. Как гражданин США, он вправе требовать возмещения налогов на сделанные в Европе покупки. Когда ты стоишь в магазине и в руках у тебя конверт с заполненными формами, тебе кажется, что все очень просто. Поставить штамп на таможне, найти офис возврата, забрать деньги. Но Лишь уже выучил все их трюки. Закрытое окошко на таможне, ремонт в офисе возврата, упрямцы, требующие, чтобы вы предъявили товары, которые уже сдали в багаж; да проще получить визу в Мьянму. Однажды в аэропорту Шарль-де-Голль ему вообще не смогли ответить, где у них офис возврата. В другой раз, получив штамп, он бросил конверт в мусорку, коварно притворившуюся почтовым ящиком. Снова и снова он терпел поражение. Но только не в этот раз. Он вернет чертов налог, чего бы это ни стоило. Спустив уйму денег после победы в Турине (голубая блуза из шамбре с широкой полосой снизу, как на полароидном снимке), он специально приехал в миланский аэропорт на час раньше и понес обновку на таможню, но там ему с прискорбием сообщили, что он сможет оформить возврат, только когда покинет Евросоюз, то есть в аэропорту Парижа перед отбытием в Африку. Но это его не сломило. В Берлине он применил ту же тактику и получил тот же ответ (от рыжей всклокоченной дамочки на гневном берлинском). Это тоже его не сломило. Однако в Париже его ждет сюрприз: рыжая всклокоченная дамочка вернулась, только теперь на ней очки в форме песочных часов, – либо это ее сестра-близнец. «Мы не принимаем Ирландию», – говорит она на ледяном английском. По роковой случайности ему дали ирландский конверт; но чеки в нем итальянские. «Это Италия! – спорит он, но дамочка качает головой. – Италия! Италия!» Правда на его стороне, но, повысив голос, он проиграл; внутри у него плещется знакомое чувство тревоги. Наверняка она это учуяла. «Теперь вы должны отправить конверт по почте», – говорит она. Взяв себя в руки, он спрашивает, где же тут почта. Мельком взглянув на него сквозь толстые стекла очков, без тени улыбки она произносит эти волшебные слова: «В аэропорту почты нет».

Разбитый наголову, Артур Лишь в панике ковыляет к выходу на посадку; с какой завистью поглядывает он на курильщиков, беззаботно смеющихся в стеклянном зоопарке. Задыхаясь от несправедливости, он перебирает в памяти бесполезные четки старых обид: как сестра получила игрушечный телефон, а он остался без подарка, как на экзамене по химии из-за почерка ему снизили балл, как его место в Йеле досталось какому-то богатому идиоту, как мужчины снова и снова предпочитали ему, невинному Артуру Лишь, кретинов и подонков – и наконец, как издатель вежливо отрекся от его последнего романа и как его не включили ни в один список лучших писателей моложе тридцати, моложе сорока, моложе пятидесяти (дальше списков уже не бывает). Сожаления о Роберте. Страдания из-за Фредди. Его мозг снова встает за кассу и предъявляет счет за былые конфузы, будто он еще не расплатился сполна. Он бы рад обо всем забыть, да не может. Дело не в деньгах, говорит он себе, а в принципе. Он все сделал правильно, а его снова обвели вокруг пальца. Дело не в деньгах. Но, проходя мимо «Прада», «Луи Виттон» и совместных коллекций модных домов с алкогольными и табачными брендами, он вынужден признать: дело в деньгах. Ну конечно же, в деньгах. Внезапно его подсознание решает, что он все-таки еще не готов разменять шестой десяток. Когда потный, нервный, уставший от жизни Артур Лишь наконец добирается до выхода на посадку, до него долетает голос сотрудницы авиакомпании: «Уважаемые пассажиры, на рейсе Париж – Марракеш не хватает мест. Мы ищем добровольцев, которые согласятся полететь вечерним рейсом за компенсацию в размере…»

– Я согласен!

Колесо фортуны повернулось в одночасье. Еще совсем недавно Лишь плутал по аэропорту в полном отчаянии и на грани банкротства, но посмотрите на него теперь! Фланирует по рю де Розье с полными карманами денег! Багаж остался в аэропорту, а у него впереди – целый день в Париже. И он уже позвонил старому другу.

– Артур! Юный Артур Лишь!

На том конце линии: Александр Лейтон из школы Русской реки. Поэт, драматург, филолог, чернокожий гей, променявший неприкрытый расизм Америки на деликатный расизм Франции. Когда-то Алекс был бунтарем, носил роскошное афро и декламировал стихи за обеденным столом; в последний раз, когда они виделись, его голова была гладкой и блестящей, как драже в шоколаде.

– Слышал я про твое путешествие! Только почему не позвонил заранее?

– Меня вообще тут быть не должно, – сбивчиво объясняет Лишь, все еще радуясь временному помилованию. Он вышел из метро где-то в Марэ и никак не сориентируется на местности. – Я преподавал в Германии, а до этого был в Италии; мне предложили полететь вечерним рейсом, и я согласился.

– Как же мне повезло.

– Я подумал, может, сходим куда-нибудь? Перекусим или выпьем.

– Карлос тебя отыскал?

– Кто? Карлос? Что?

Похоже, в этой беседе он тоже никак не сориентируется.

– Еще отыщет. Он хотел купить мои старые письма и черновики. Не знаю, что он там задумал.

– Карлос?

– Но мои бумаги уже купила Сорбонна. Скоро он придет и по твою душу.

Лишь представляет свои собственные «бумаги» в Сорбонне: «Полное собрание писем Артура Лишь». Столь же значимое событие в мире литературы, что и «Вечер с…».

Александр продолжает что-то рассказывать:

– …упоминал, что ты поедешь в Индию!

Лишь не думал, что сплетни так быстро облетят мир.

– Да, – говорит он. – Да, это была его идея. Послушай…

– Кстати, с днем рождения.

– Нет-нет, мой день рождения только…

– Слушай, мне надо бежать, но сегодня вечером я иду на званый ужин. Аристократы; они обожают американцев, они обожают людей искусства. Им будет очень приятно, если ты придешь. Мне будет очень приятно, если ты придешь. Ну что, ты придешь?

– Званый ужин? Не знаю, смогу ли я…

Это одна из тех арифметических задачек, которые всегда давались ему с трудом: «Если мелкий романист хочет пойти на званый ужин в восемь вечера, но в полночь у него самолет…»

– Это бобо[79]79
  Богемная буржуазия (от фр. bourgeois bohemian).


[Закрыть], они обожают сюрпризы. Заодно поболтаем о свадьбе. Очень мило. А какой скандальчик!

– Ах это, ха-ха… – блеет Лишь, лишенный дара речи.

– Так значит, ты слышал. Будет о чем поговорить. Что ж, до вечера!

Назвав престранный адрес на рю дю Бак и несколько дверных кодов, он с Лишь прощается без лишних слов. Лишь бредет, как в тумане, по улочке с мощеными тротуарами, а мимо проходят школьницы, что всё делают парами[80]80
  «В Париже на тихой улочке / с мощеными тротуарами / жили-были двенадцать девочек, / и все они делали парами» (пер. М. Бородицкой). С этого четверостишия начинается детская книжка «Мадлен» американского писателя и художника-иллюстратора Людвига Бемельманса (1898–1962).


[Закрыть].

Теперь он точно пойдет на этот ужин, не удержится. Очень милая свадьба. Интрига – точно у вас под носом покрутили игральной картой, а миг спустя она исчезла; но рано или поздно она все равно обнаружится у вас за ухом. Итак, решено: Лишь отправит чеки, сходит на званый ужин и, выслушав все самое страшное, умотает в Марокко. А в промежутках будет бродить по городу.

Вокруг расправляет свои голубиные крылья Париж. Лишь гуляет по площади Вогезов, где под кронами аккуратно подстриженных деревьев можно укрыться не только от накрапывающего дождя, но и от ансамбля «Юношество Юты» в желтых футболках, исполняющего софт-рок восьмидесятых. На скамейке в плащах, покрытых бисеринками дождя, в порыве страсти, вызванном, вероятно, хитами их молодости, безудержно целуется парочка; под звуки «All Out of Love»[81]81
  «Без любви» (1980) – хит англо-австралийского дуэта Air Supply.


[Закрыть] рука мужчины заползает под блузку его возлюбленной. Возле дома-музея Виктора Гюго из-под колоннады за дождем наблюдает стайка подростков в одноразовых дождевиках; судя по сверткам с сувенирами, они побывали и в гостях у Квазимодо. В патиссерии даже Лишь с его невразумительным французским обречен на успех: вскоре в руках у него миндальный круассан, с которого так и сыплется сладкое конфетти. В музее Карнавале́ он любуется интерьерами давно разрушенных дворцов, возрожденных комната за комнатой в миниатюре, разглядывает весьма странную композицию en biscuit[82]82
  Из бисквитного фарфора (фр.). Бисквит – фарфор, не покрытый глазурью, но обожженный дважды до появления легкого блеска.


[Закрыть], где Бенджамин Франклин подписывает договор с Францией, дивится высоченным, почти в человеческий рост, спинкам старинных кроватей, восхищенно замирает перед черно-золотым убранством прустовской спальни (несмотря на обшивку пробковым деревом, она скорее похожа на будуар, чем на палату душевнобольного) и умиляется портрету Пруста-старшего над комодом. В час дня, когда он стоит под аркой бутика Фуке[83]83
  Бутик Фуке – ювелирный магазин Жоржа Фуке, где продавались украшения в стиле ар-нуво по эскизам легендарного художника Альфонса Мухи. Интерьер и фасад магазина тоже спроектировал Муха. Бутик открылся в 1901 г. на рю Руаяль. В 1923 г. его решено было переделать в новом стиле, а элементы прежнего интерьера были переданы в музей Карнавале.


[Закрыть], по всему музею прокатывается звон: в отличие от одного нью-йоркского отеля, здесь не забывают заводить старинные часы. Но, посчитав удары, он обнаруживает, что они отстают на час.

Встреча с Александром на рю дю Бак еще не скоро. Он направляется на рю дез Архив, а оттуда, проулками, – в еврейский квартал. Молодежь стоит в очереди за фалафелями, туристы постарше сидят за столиками уличных кафе с необъятными меню и страдальческими минами. Элегантные парижанки в темных пальто потягивают такие кислотные американские коктейли, каких в Америке не пьют даже на студенческих вечеринках. Он вспоминает другую поездку во Францию, когда Фредди приехал в его парижский отель и они устроили себе недельные каникулы: музеи, и ослепительные рестораны, и ночные прогулки по Марэ рука об руку, навеселе, и дни, проведенные в номере за лечением и развлечением, когда один из них подхватил какую-то местную хворь. Льюис рассказал ему об элитном мужском ателье как раз за углом. Фредди перед зеркалом, в черном пиджаке, не книжный червь – кинозвезда: «Я что, правда так выгляжу?» Надежда в его глазах; Лишь просто обязан был купить ему этот пиджак, хотя он стоил как вся поездка. Исповедовавшись Льюису в своем безрассудстве, в ответ он услышал: «Ты же не хочешь, чтобы на твоей могиле написали: “Он был в Париже и не позволил себе ни одной прихоти”?» Позже он все думал, о какой же прихоти шла речь: о пиджаке или о Фредди?

Разыскав безликий темный фасад, он нажимает на позолоченный сосок дверного звонка. Дверь отворяется.

Два часа спустя: Артур Лишь стоит перед зеркалом. Слева от него на белом кожаном диване: чашка из-под кофе и пустой бокал. Справа от него: Энрико, низенький бородатый волшебник, который проводил его в примерочную, предложил присесть, а сам отправился за «специальным наборчиком». Небо и земля, если сравнивать с портным из Пьемонта (моржовые усы), который не проронил ни слова, пока снимал мерки для второй половины его итальянского приза – костюма индивидуального пошива, а на восторги Артура, обнаружившего среди образцов ткани свой любимый оттенок синего, возразил: «Слишком молодо. Слишком ярко. Вы носить серый». Когда же Артур заупирался, пьемонтец пожал плечами: мол, посмотрим. Лишь оставил адрес отеля в Киото, где он будет обретаться через четыре месяца, и, чувствуя себя обделенным, отправился в Берлин.

Но здесь, в Париже: пещера сокровищ. А в зеркале: новый Лишь.

Энрико:

– У меня… нет слов…

Вопреки расхожему мнению, покупать одежду за границей – не лучшая идея. Белоснежные льняные туники, столь элегантные в Греции, за ее пределами превращаются в тряпки хиппи; дивные полосатые рубашки из Рима навсегда отправляются в шкаф; а расписные шелка с Бали – это сначала круизная униформа, потом – шторы, потом – признак прогрессирующего психического расстройства. И конечно, не будем забывать про шопинг в Париже.

На Артуре Лишь: броги из натуральной кожи с зелеными полосками на мысках, черные льняные брюки, подогнанные по фигуре, серая футболка швами наружу и кожаная куртка с капюшоном, потертая, как старый ластик. Он смахивает на коварного рэпера с Файр-Айленда[84]84
  Узкий длинный остров, протянувшийся вдоль побережья Лонг-Айленда, популярный гей-курорт, один из центров нью-йоркской гей-культуры.


[Закрыть]. Скоро пятьдесят, скоро пятьдесят. Но в этой стране, в этом городе, в этом квартале, в этой комнате – со скандальным изобилием кожи и меха, потаенными пуговичками и швами, таинственным полумраком, как из классики нуара, омытым дождем окошком над головой, полами из натурального дерева под ногами, горсткой лампочек, свисающих со стропил, точно ангелы-висельники, и Энрико, которому этот очаровательный американец, похоже, немного вскружил голову, – здесь и сейчас Лишь совсем другой человек. Красивый, уверенный в себе. Каким-то образом красота его юности, годами пылившаяся в чулане, вернулась к нему в зрелые годы. «Я что, правда так выгляжу?»

* * *

Званый ужин проходит в бывших «комнатах для прислуги» на верхнем этаже старинного здания с низкими потолками и узкими лабиринтами коридоров – идеальные декорации для загадочного убийства, – поэтому, когда его знакомят с гостями, переводя взгляд с одного улыбающегося аристократического лица на другое, он невольно видит в них персонажей из бульварного романа: «Вот юная богемная художница, – бормочет он себе под нос, пожимая руку неряшливой блондиночке в зеленом комбинезоне с горящими от кокаина глазами. – А это, – шепчет он, когда в его сторону кивает престарелая женщина в шелковом хитоне, – ее мамаша, проигравшая все свои жемчуга в казино». Никчемный кузен из Амстердама в хлопковом костюме в полоску. Сын-гей в темно-синем блейзере и брюках цвета хаки à l’Amе́ricain[85]85
  В американском стиле (фр.).


[Закрыть]; никак не очухается после уикенда под экстази. Старый скучный итальянец в малиновом пиджаке с бокалом виски в руках: бывший тайный collaborateur[86]86
  Коллаборационист (фр.).


[Закрыть]. Хорошенький испанец в белоснежной рубашке в углу: шантажирует всю компанию. Хозяйка с укладкой в стиле рококо и кубистским подбородком: на последние деньги заказала мусс к десерту. Но кто же станет жертвой убийства? Ну конечно же, Артур Лишь! Никому не известный гость, приглашенный в последнюю минуту, – просто идеальная мишень! Лишь заглядывает в свой бокал с отравленным шампанским (по меньшей мере второй за вечер) и с улыбкой окидывает комнату взором. Александра нигде не видно: либо он опаздывает, либо где-то притаился. И тут, возле книжного шкафа, Лишь замечает тощего коротышку в темных очках. Его внутренности сворачиваются угрем. Он ищет глазами выход, но в жизни выходов не бывает. Поэтому, пригубив шампанского, он подходит поближе и здоровается.

– Артур, – улыбается Финли Дуайер. – Снова в Париже!

И почему нельзя забыть нам дружбу прежних дней?[87]87
  Измененная цитата из стихотворения шотландского поэта Роберта Бернса (1759–1796) «Старая дружба»: «Забыть ли старую любовь / И не грустить о ней? / Забыть ли старую любовь / И дружбу прежних дней?» (пер. С. Маршака).


[Закрыть]

* * *

Спустя какое-то время после «Литературных лавров Уайльда и Стайн» пути Артура Лишь и Финли Дуайера снова пересеклись. Судьба свела их во Франции, на литературном турне американских писателей, устроенном французским Министерством культуры. По задумке, они должны были целый месяц разъезжать по провинциальным библиотекам и нести искусство в массы. Приглашенные американцы никак не могли взять в толк, зачем французам импортировать писателей из-за рубежа и зачем кому-то понадобилось Министерство культуры. По прибытии в Париж, совершенно разбитый после долгого перелета (тогда он еще не знал фокуса со снотворным от Фредди), Лишь бросил окосевший взгляд на список авторов и обреченно вздохнул. Снова это имя.

– Здравствуйте, я Финли Дуайер, – сказал Финли Дуайер. – Мы с вами не знакомы, но я читал ваши книги. Добро пожаловать в мой город; я ведь, знаете ли, тут живу. – Лишь сказал, что ждет не дождется, когда они все вместе отправятся в турне, но Финли возразил, что он все не так понял. Они будут путешествовать парами. «Как мормоны», – с улыбкой добавил этот субъект. Лишь не спешил радоваться, пока не узнал наверняка, что нет, Финли Дуайер не его пара. Он вообще остался без пары; из-за слабого здоровья одна пожилая писательница так и не приехала. Лишь ничего не лишился; напротив, это было маленькое чудо: один во Франции на целый месяц! У него будет время и писать, и размышлять, и знакомиться со страной. Стоя во главе стола, дама в золотых одеждах объявляла пункты их назначения; Марсель, Корсика, Париж, Ницца. Артур Лишь… она сверилась с записями… Мюлуз. «Что?» Мюлуз.