Текст книги "Лишь"

– Господи!

– Он, наверное, из какого-нибудь крупного храма, – говорит Карлос. – Мы его обогнем. – Так они и поступают, непрерывно при этом сигналя. Лишь наблюдает за слоном через заднее стекло: мотая головой, поднимая и опуская свою ношу, наслаждаясь произведенным переполохом, он медленно удаляется. Затем из какого-то здания высыпает толпа мужчин с обвислыми коммунистическими флагами в руках и сигаретами в зубах и загораживает ему обзор.

– Слушай, Артур, у меня возникла одна мысль… А вот мы и приехали, – внезапно возвещает Карлос, и Лишь скорее ощущает, чем видит, что начался крутой спуск к морю. – Прежде чем мы попрощаемся, у меня к тебе два быстрых вопроса. Очень простых. – Они заезжают в ворота; водитель почему-то все еще гудит.

– А мы прощаемся?

– Артур, нельзя же быть таким сентиментальным. В наши-то годы! Через пару недель я вернусь, и мы отпразднуем твое выздоровление. У меня много работы. Я чудом успел тебя повидать. Итак, первое: у тебя сохранились письма от Роберта?

– Письма от Роберта? – Машина тормозит, и гудение прекращается. К задней дверце подходит юноша в зеленой ливрее.

– Ну же, Артур, сохранились или нет? Я спешу на самолет.

– По-моему, да.

– Браво. И второе: Фредди не выходил на связь?

Лишь обдает жаром: это открыли дверцу авто.

Перед ним стоит симпатичный портье с алюминиевыми костылями.

– С чего бы ему выходить со мной на связь?

– Да так, просто. Занимайся своей книгой и жди моего приезда.

– Что-то случилось?

Карлос машет рукой на прощание, и вот уже Лишь стоит на лужайке и смотрит вслед величавому белому «амбассадору», который медленно заползает на склон, а потом скрывается за пальмами, и слышно только нескончаемое гудение.

Сквозь шум моря до него доносится голос портье:

– Мистер Лишь, часть ваших вещей уже тут. Мы отнесли их к вам в номер. – Но Лишь все смотрит на пальмы, раскачивающиеся на ветру.

Странно. Брошено как бы невзначай. Простой вопрос напоследок. Карлос даже не изменился в лице: глядел на раненого, стареющего, беспомощного Артура Лишь со своей обычной выжидающей улыбкой. Только все время вертел перстень с головой льва на пальце. А вдруг вся эта беседа была иллюзией, майей, химерой, а истинная цель Карлоса – в другом? Но в чем? Покачав головой, он берет у портье костыли и окидывает взглядом свою новую белую тюрьму. В манере его старого друга просквозило кое-что необычное – скрытый фрагмент на пластинке, который заметит лишь тот, кто слушал ее годами, – кое-что, в чем Карлоса Пелу никак не заподозришь: страх.

Для пятидесятилетнего мужчины нет ничего скучнее, чем лежать в постели, когда идешь на поправку, – разве что сидеть в церкви. Артур Лишь удобно расположился в номере «Раджа», на кровати с видом на море, подпорченным, правда, толстым москитным пологом наподобие шляпы пчеловода. Здесь хороший сервис, элегантно, прохладно и удушающе скучно. Как же ему не хватает мангуста! Рупали, прихожан с пикниками, музыкальных поединков религий, пастора и портного, и Элизабет, четырехполосной крысиной змеи; ему не хватает даже Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа. Здесь же интерес представляет один только портье, Винсент: застенчивый симпатяга, не догадывающийся о своих чарах, с глазами-топазами и гладко выбритым сужающимся к подбородку лицом, – который ежедневно навещает нашего больного, а тот потом молит Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа погасить его либидо; меньше всего ему сейчас нужен роман на костылях.

Недели тянутся в утомительном однообразии, но, оказывается, именно этого и недоставало, чтобы Лишь наконец начал писать.

Работа идет с поразительной легкостью. Это все равно что переливать воду из прохудившегося ведра в новое и блестящее. Он просто берет все самые мрачные сцены в книге – скажем, хозяин лавки умирает от рака – и выворачивает их наизнанку: из жалости к лавочнику Свифт принимает от него семь пахучих головок сыра и вынужден таскать их с собой до конца главы, пока они не протухнут. В жуткую сцену, где Свифт выкладывает дорожку из кокаина в туалете отеля, он добавляет сушилку для рук, и… вжух! Вихрь возмущения! Всего-то и нужно было, что окатить героя помоями, расставить открытые люки, подкинуть банановую кожуру. «Мы неудачники?» – спрашивает Свифт у партнера после испорченного отпуска, и автор злорадно выводит ответ: «Это еще мягко сказано, малыш». С наслаждением садиста он скальпирует каждое унижение, обнажая его комическую изнанку. Вот потеха! Вот бы так и в жизни!

Каждое утро он просыпается на заре, когда море уже играет светлыми красками, а солнце еще не выбралось из постели, и вновь заносит над своим протагонистом авторский хлыст. И постепенно в книге проступает какая-то сладостная тоска. Она преображается, становится добрее. А Лишь, как покаявшийся грешник, снова проникается любовью к своему ремеслу. Однажды утром он целый час наблюдает за птицами в серой дымке горизонта, подперев подбородок рукой, а после наш всемилостивый бог дарует своему герою краткий миг блаженства.

Как-то раз к нему заходит Винсент: «Извините, как ваша нога?» Лишь сообщает, что уже ходит без костылей. «Хорошо, – говорит Винсент. – Тогда, пожалуйста, собирайтесь. Для вас организовали незабываемое развлечение». Лишь кокетливо интересуется, куда это Винсент его повезет. Может, ему наконец покажут Индию? Но нет; залившись краской, юноша отвечает: «К сожалению, я не повезу». Когда отель откроется, добавляет он, это незабываемое развлечение будут предлагать всем постояльцам. Жужжание за окном; под управлением двух подростков с отрешенными лицами к причалу пристает моторная лодка. Винсент помогает Лишь доковылять до причала и сесть в качающуюся посудину. С тигриным рыком заводится мотор.

Поездка длится полчаса, и за это время Лишь успевает насмотреться, как прыгают в волнах дельфины, как скользят по воде, будто камушки, летучие рыбы, как развеваются гривы медуз. Ему на память приходит детский поход в океанариум, где он любовался морской черепахой, которая плавала брассом, как чья-то эксцентричная тетка, а потом увидел медузу – пульсирующее чудовище без мозга в неглиже из розовой пены – и, глотая слезы, подумал: «Мы не заодно» [125]125
  Оммаж американскому писателю Уильяму Киттреджу, автору сборника рассказов «Мы не заодно» (1984). Э. Ш. Грир посещал его курс по писательскому мастерству в университете Монтаны.


[Закрыть]. Наконец лодка подходит к острову с белым песком, где растут две кокосовые пальмы и мелкие фиолетовые цветы. Величиной он с небольшой квартал. Осторожно сойдя на берег, Лишь укрывается в тени. В темнеющих водах резвятся дельфины. Под луной прочертил полоску самолет. Стоит ему подумать, что он оказался в раю, как лодка отчаливает. Изгнанник. Быть может, это прощальная пакость Карлоса? Заточить его в номере на несколько недель, а потом, когда ему останется дописать всего одну главу, бросить на необитаемом острове? Судьба персонажа из карикатуры «Нью-Йоркера». Лишь взывает к заходящему солнцу: он отказался от Фредди! Отказался добровольно, даже не поехал на свадьбу. Он достаточно настрадался, и все в одиночку; хромой калека, всеми покинутый и без волшебного костюма. Он утратил все, наш гомосексуальный Иов. Он падает на колени в песок.

Сзади – назойливое жужжание. К острову приближается еще одна моторная лодка.

– Артур, у меня возникла одна мысль, – говорит Карлос после ужина. Его помощники развели костер из кокосовых скорлупок и поджарили на нем парочку рыб-арлекинов, которых поймали на рифе. – Когда вернешься домой, я хочу, чтобы ты нашел все письма о школе Русской реки. – Карлос откидывается на расшитые подушки; на нем белый кафтан; в руках у него бокал шампанского. – От всех, кого мы знали. Больше всего меня интересуют самые крупные фигуры: Роберт, Франклин, Росс.

Лишь, провалившийся между двух подушек, с трудом выпрямляется и мысленно прикидывает: почему?

– Я хочу их купить.

Поверх мерного рокота стиральной машины прибоя доносятся громкие всплески; должно быть, какая-то рыба. Высоко в небе проглядывает сквозь дымку луна, проливая повсюду призрачное сияние и затмевая звезды.

Смерив Лишь пристальным взглядом, Карлос продолжает:

– Все, что у тебя есть. Как думаешь, много наберется?

– Я… Ну не знаю. Надо посмотреть. Пару десятков. Но это личные письма.

– А мне и нужны личные. Я собираю коллекцию. Они снова в моде, вся эта эпоха. Про них уже столько курсов в университетах. А мы были с ними знакомы, Артур. И тоже вошли в историю.

– Не думаю, что мы вошли в историю.

– Я хочу собрать все бумаги в одну коллекцию, в «Коллекцию Карлоса Пелу». Ими интересуется один университет; они могли бы назвать в мою честь крыло библиотеки. Роберт посвящал тебе стихи?

– «Коллекция Карлоса Пелу»…

– Звучит, да? Но без тебя она неполная. Ее бы так украсила любовная поэма от Роберта.

– Это не в его стиле.

– Или та картина Вудхауза. Я знаю, что у тебя туго с деньгами, – тихо говорит Карлос.

Так вот что задумал Карлос: отнять у него все. Он уже отнял у него гордость, отнял здоровье и душевный покой, отнял Фредди, а теперь отнимет и воспоминания, реликвии былых времен. И тогда от Артура Лишь не останется ничего.

– На жизнь хватает.

На особенно лакомой скорлупке пламя восторженно разгорается, освещая их лица. И лица эти уже не молоды, вовсе нет; в них не осталось ничего юношеского. Почему бы не продать все свои письма, памятные вещицы, картины, книги? Почему бы их не сжечь? Почему бы вообще не попрощаться с жизнью?

– Помнишь тот день на пляже? – спрашивает Карлос. – Ты еще тогда встречался с этим итальянцем…

– Марко.

– Господи, Марко! – смеется Карлос. – Помнишь, как он боялся сидеть на скалистом берегу и заставил нас перебраться к натуралам?

– Конечно, помню. Так я познакомился с Робертом.

– Я часто вспоминаю тот день. Конечно, нам было невдомек, что в Тихом океане бушует ураган, что на пляже опасно. Чистое безумие! Но мы были молодые и глупые.

– В этом я с тобой согласен.

– Я часто вспоминаю собравшуюся в тот день компанию.

В голове Артура Лишь мелькают обрывочные картины; на одной из них Карлос стоит на каменной глыбе, глядя в небо, мускулистый и подтянутый, а в заводи у его ног вытянулся его двойник. Кругом тишина, только шумит море и, посылая искры вверх по геликоиде, потрескивает пламя.

– Артур, я никогда не питал к тебе ненависти, – говорит Карлос. Лишь молча смотрит на огонь. – Только зависть. Надеюсь, ты это понимаешь.

Улучив момент, мимо них к морю семенит стайка крошечных прозрачных крабов.

– Знаешь, Артур, у меня есть теория. Выслушай меня. Она заключается в том, что наша жизнь – это наполовину комедия, а наполовину трагедия. И у некоторых людей выходит так, что вся первая половина их жизни – трагедия, а вся вторая – комедия. Взять хотя бы меня. У меня была хреновая молодость. Парень без гроша за душой приехал в большой город. Может, ты этого не знал, но, господи, как же мне было трудно. Я просто хотел куда-нибудь пробиться. К счастью, я встретил Дональда, но вскоре он заболел и умер – а я остался с сыном на руках. Сколько пришлось вкалывать, чтобы превратить бизнес Дональда в то, что я имею сейчас! Сорок невеселых лет.

Но взгляни на меня теперь – комедия! Толстяк! Богач! Клоун! Посмотри, во что я одет – это же кафтан! Сколько во мне было гнева, сколько желания себя проявить; а теперь только деньги и смех. Не жизнь, а благодать. Давай-ка откупорим еще бутылочку. Но ты – у тебя комедия была в юности. Тогда ты был клоуном, над которым все смеялись. Как слепой, натыкался на стены. Я знаю тебя дольше, чем большинство твоих друзей, и уж точно куда пристальнее за тобой наблюдал. Я лучший в мире эксперт по Артуру Лишь. Помнишь, как мы познакомились? Ты был такой тощий, кожа да кости! И такой невинный. А мы все так далеко ушли от невинности, что даже не пытались притворяться. Ты был не такой, как все. Думаю, каждому хотелось прикоснуться к этой твоей невинности, может, даже ее погубить. Ты шел по жизни, не подозревая об опасностях. Неуклюжий и наивный. Разумеется, я тебе завидовал. Потому что еще в детстве перестал быть таким. Спроси ты у меня год назад, полгода назад, я бы ответил, да, Артур, первая половина твоей жизни была комедией. А сейчас ты с головой погрузился в трагедию.

Карлос наполняет его бокал шампанским.

– В смысле? – говорит Лишь. – О какой трагедии…

– Но недавно я передумал, – не унимается Карлос. – Фредди очень талантливо тебя изображает. Он тебе не показывал? Нет? О, тебе понравится. – Карлос поднимается на ноги – непростой маневр, выполняемый с опорой на пальму. Возможно, он пьян. Но это не мешает ему сохранять то надменное величие пантеры, с которым в юности он расхаживал вдоль бассейна. И вдруг, по щелчку, он превращается в Артура Лишь: неуклюжего, долговязого, с ногами иксом, глазами навыкате, испуганной ухмылочкой и начесом, как у напарника супергероя. Громким, слегка истеричным голосом он говорит:

– Этот костюм я купил во Вьетнаме! Летняя шерсть. Я хотел лен, но швея сказала, нет, лен легко мнется, вам нужна летняя шерсть, и знаешь что? Она была права!

Лишь молча смотрит на него, а потом вдруг прыскает со смеху.

– Ну и ну, – изумленно говорит он. – Летняя шерсть, значит. Что ж, он хотя бы слушал.

Карлос снова становится собой. Он со смехом облокачивается на пальму, и по его лицу снова пробегает тень, как тогда, в машине. Тень страха. Отчаяния. И вовсе не по поводу этих его писем.

– Так что скажешь, Артур? Ты их продашь?

– Нет, Карлос. Нет.

Проклиная сына, Карлос поворачивается к Лишь спиной.

– Фредди тут ни при чем.

– Знаешь, Артур, – говорит Карлос, разглядывая лунную дорожку на воде. – Мой сын не такой, как я. Однажды я спросил его, почему он такой ленивый. Я спросил его, чего он хочет от жизни. Он не смог ответить. И я решил за него.

– Притормози.

Карлос бросает на него взгляд.

– Ты правда не слышал?

Должно быть, все дело в лунном свете. Не может Карлос так ласково на него смотреть.

– Так что ты там говорил про трагическую половину? – спрашивает Лишь.

Карлос улыбается, будто что-то задумал.

– Я ошибался. У тебя удача комедианта. Тебе везет во всем серьезном и не везет во всем несерьезном. По-моему (и, возможно, тут ты со мной не согласишься), вся твоя жизнь – комедия. Не только первая половина. А вся жизнь. Абсурднее человека я не встречал. Ты идешь по жизни, плутая и спотыкаясь, вечно выставляешь себя дураком; ты перепутал и недопонял всех и вся – и все же ты победил. Сам того не сознавая.

– Карлос. – Он не чувствует себя победителем; он чувствует себя побежденным. – Моя жизнь, весь последний год…

– Артур Лишь, – перебивает Карлос, качая головой. – О такой жизни, как у тебя, можно только мечтать.

Эта мысль не укладывается у него в голове.

– Я возвращаюсь в отель, – говорит Карлос, залпом прикончив остатки шампанского. – Рано утром я уезжаю. Не забудь дать Винсенту информацию о рейсе. Ты ведь летишь в Японию? В Киото? Мы хотим, чтобы ты вернулся домой без приключений. Ладно, увидимся утром. – С этими словами Карлос направляется к берегу, где в лунном сиянии покачивается моторная лодка.

Но утром они уже не увидятся. Вторая лодка доставляет Лишь в отель, и там он допоздна смотрит на звезды, тоскуя по бунгало с лужайкой, поблескивающей светлячками, и разглядывая одно созвездие, очень похожее на плюшевую белку по имени Майкл, которую он ребенком забыл во флоридском отеле. Привет, Майкл! Ложится он под утро, а когда просыпается, Карлоса уже нет. Лишь гадает, в чем же заключается его победа.

Для семилетнего мальчика нет ничего скучнее, чем сидеть в церкви, – разве что торчать в зале ожидания аэропорта. Этот конкретный мальчик держит в руках книгу для воскресной школы – библейские предания со стилистическим винегретом иллюстраций – и разглядывает изображение льва из Книги Даниила[126]126
  В Книге пророка Даниила есть предание о том, как по навету злых людей Даниила бросили в ров со львами. Наутро его нашли живым и невредимым.


[Закрыть]. Как ему хочется, чтобы это был не лев, а дракон! Как ему хочется, чтобы мама вернула конфискованную ручку! Они сидят в длинном каменном зале с белым деревянным потолком; снаружи, на траве, выстроились две сотни сандалий. Все в парадной одежде; мальчику сказочно жарко. Наверху вертят головами вентиляторы, зрители на теннисном матче Господа и Сатаны. До мальчика доносится голос пастора, но все его мысли заняты пасторской дочкой, которая в свои три годика завладела его сердцем. Она сидит на коленях у матери; она ловит на себе его взгляд и озадаченно моргает. Но интереснее всего смотреть в окно, на дорогу, где стоит в пробке белая «тата», а в ней: тот самый американец!

Просто невероятно, хочет воскликнуть он, но, разумеется, разговаривать запрещено; это сводит его с ума, это и обольстительница пасторская дочка. Американец, тот же, что был в аэропорту, в том же бежевом костюме. Между машинами снуют продавцы, предлагая горячую еду в бумажных свертках, воду и газировку, повсюду музыкально гудят клаксоны. Как на параде. Американец высовывается в окно, предположительно чтобы оценить масштабы трагедии, и на краткий миг они с мальчиком встречаются взглядами. Что таят в себе эти голубые глаза, мальчику не постичь. Это глаза скитальца. На пути в Японию. Тут невидимая причина пробки устраняется, машины приходят в движение, американец скрывается в тени салона, и больше его не видно.

Лишь в конце

По-моему, история Артура Лишь не так уж плоха. Хоть и выглядит довольно печально (впереди новый удар судьбы). Когда мы с ним встретились во второй раз, ему было чуть за сорок. Дело было на вечеринке; я стоял у окна и любовался видом на чужой город, и вдруг меня охватило ощущение, будто в другом конце комнаты открыли окно. Я обернулся. Окон никто не открывал; просто пришел новый гость. Высокий блондин с редеющими волосами и профилем английского лорда. Он грустно улыбнулся всей компании и поднял руку с видом человека, про которого рассказали байку, а он говорит: «Каюсь!» В любой точке планеты в нем сразу признали бы американца. Понял ли я, что передо мной человек, который когда-то в холодной белой комнате учил меня рисовать? Которого я принял за мальчика, а он, предатель, оказался мужчиной? Не сразу. Мои первые мысли были далеко не детскими. Но, приглядевшись, да, я его узнал. Годы состарили его, но не сделали стариком: подбородок потверже, шея потолще, выцвели волосы, румянец поблек. Его уже нельзя было принять за мальчика. И все же это определенно был он: я узнал его по ореолу невинности, который его окружал. Моя невинность к этому времени уже исчезла; он, как ни странно, свою сохранил. Жизнь его так ничему и не научила; он так и не облекся в броню шутливости, которая была на всех гостях, смеявшихся кто над чем; так и ходил без кожи. И даже в гости пришел с видом туриста, заблудившегося на Центральном вокзале Нью-Йорка.

Именно с таким видом почти десять лет спустя Артур Лишь выходит из самолета в Осаке. Обнаружив, что за ним никто не приехал, он испытывает чувство, знакомое каждому путешественнику, будто пол под ногами превратился в трясину: «Ну конечно, за мной никто не приехал; с чего бы им про меня помнить, но что же теперь делать?» У него над головой вокруг лампы по трапециевидной траектории движется муха, и поскольку жизнь – это череда имитаций, Артур Лишь начинает выписывать похожие фигуры по залу прибытия. Он пробегает глазами таблички на стойках туроператоров («Джаспер!», «Аэронет», «Голд-мэн»), но видит лишь бессмысленный набор букв. Нечто подобное с ним уже случалось, когда он засыпал с книжкой и пытался дочитать ее во сне. У последней стойки («Хром») его окликает старик; Артур Лишь, поднаторевший в языке жестов, быстро понимает, что перед ним представитель автобусной компании и что принимающая сторона оплатила ему проезд. Старичок вручает ему билет, на котором значится: «Д-р Пишь». На мгновение Лишь испытывает волшебное вертиго. На улице его поджидает персональный микроавтобус. Выходит водитель; на нем фуражка и белые перчатки киношного шофера; водитель кивает, Лишь кланяется и залезает внутрь; усевшись, он вытирает лицо платком и поворачивается к окну. Это последняя точка маршрута. Осталось пересечь океан. Он столько всего потерял по пути: партнера, достоинство, бороду, костюм, багаж…

Я не упомянул об этом, но его чемодан до Японии не долетел.

Артур Лишь приехал сюда писать о японской кухне кайсэки по заказу одного мужского журнала; на эту работенку он вызвался за покером. О кухне кайсэки он не знает ничего, но, желая за два дня попробовать как можно больше блюд, он забронировал столики в четырех заведениях, включая старинную гостиницу. Два дня, и он свободен. Япония знакома ему лишь по детской поездке в Вашингтон, о которой у него сохранились отрывочные воспоминания: как мать заставила его надеть парадную рубашку и шерстяные брюки, как отвела к большому каменному зданию с колоннами, как они долго стояли в очереди под снегом, пока наконец их не пустили внутрь, в маленький темный зал, полный сокровищ: свитков, и головных уборов, и доспехов (которые он поначалу принял за настоящих стражей). «Эту коллекцию вывезли из Японии в первый и, может быть, последний раз», – прошептала мать, указывая на зеркало, драгоценный камень и меч под охраной двух настоящих и весьма заурядных стражей. Когда гонг возвестил, что время вышло, мать наклонилась к нему и спросила: «Что тебе понравилось больше всего?» Ответ вызвал у нее улыбку. «Сад? Какой сад?» Куда больше, чем древние реликвии, его заинтересовала стеклянная витрина с миниатюрным городом внутри и окуляром, через который, подобно богу, можно было разглядывать то одну сцену, то другую, выполненные в таких ювелирных деталях, что ему показалось, будто он попал в прошлое. В этом городе было много диковинок, но больше всего его поразил сад – со струящимся ручьем, где плавали декоративные карпы, с пышными соснами и кленами, с крошечным бамбуковым фонтанчиком (величиной с булавку!), который качался туда-сюда, будто наполняя водой каменную чашу. Этот сад околдовал маленького Артура Лишь; он неделями бродил по бурым листьям на заднем дворе своего дома в поисках ключика от потайной двери, которая привела бы его туда.

Итак, все для него здесь внове, все его удивляет. Вдоль шоссе распускается промышленный ландшафт. Он ожидал чего-то посимпатичнее. Но даже Кавабата писал, что предместья Осаки меняются, а это было шестьдесят лет назад. Артур Лишь устал; перелет из Индии со всеми его пересадками походил на сон даже больше, чем его коматозные блуждания по франкфуртскому аэропорту. От Карлоса никаких вестей. В голове у него жужжит глупая мысль: «Может, это из-за Фредди?» Но история с Фредди закончилась, как скоро закончится и эта.

Маленькие городки незаметно перетекают в Киото, и, пока Лишь гадает, далеко ли до центра – не это ли главная улица, не там ли река Камо, – оказывается, что они уже приехали и пора выходить. Рёкан[127]127
  Гостиница в традиционном японском стиле.


[Закрыть] стоит в стороне от дороги, за низким деревянным забором. Юный портье в черном костюме с любопытством смотрит на то место, где должен стоять его чемодан. По мощеному дворику ему навстречу идет женщина в кимоно, немолодая, с легким макияжем и прической в стиле начала двадцатого века. Девушка Гибсона. «Мистер Артур», – говорит она с поклоном. Он кланяется в ответ. Из гостиницы доносится шум: какая-то старуха, тоже в кимоно, болтает по мобильному телефону и делает пометки в настенном календаре.

– Это всего лишь моя мать, – со вздохом говорит хозяйка. – Она до сих пор считает себя главной. Мы дали ей фальшивый календарь для записи клиентов. Телефон также фальшивый. Могу я предложить вам чаю? – Он говорит, что с удовольствием выпил бы чаю, и она премило улыбается; затем на ее лице появляется выражение глубокой скорби. – Мне так жаль, мистер Артур, – говорит она, будто сообщая о смерти ближнего. – Вы приехали слишком рано; сакура еще не зацвела.

После чая, взбитого в горькую зеленую пену («Будьте добры, съешьте сначала сахарное печеньице»), хозяйка провожает гостя в любимый номер писателя Кавабата, Ясунари. На устланном татами полу стоит низкий лакированный столик, а за раздвижными створками, оклеенными белой бумагой, в лунном свете сияет сад, влажный после недавнего дождя; Кавабата писал, что этот сад – сердце Киото. «Не какой-нибудь, – настаивает она, – а именно этот». Ее помощница будет регулярно подливать горячую воду в ванну, чтобы он в любой момент мог пойти искупаться. В любой момент. В шкафу он найдет юкату[128]128
  Легкое кимоно, которое можно носить как банный халат.


[Закрыть]. Он будет ужинать у себя в номере? Она лично все подаст: это будет первая из четырех трапез кайсэки, о которых ему предстоит написать.

Кухня кайсэки, объясняет хозяйка, соединила в себе кулинарные традиции монастырей и императорского двора. Как правило, трапеза состоит из семи блюд (жареных, вареных, сырых) с сезонными ингредиентами. Сегодня это лимская фасоль, полынь и морской лещ. Угощения оформлены так изысканно, а подает она их с такой любезностью, что Лишь даже как-то тушуется. «К моему искреннему сожалению, завтра меня с вами не будет; я должна ехать в Токио». Сказано таким тоном, будто ее лишили высшего наслаждения: еще одного дня в обществе Артура Лишь. В уголках ее губ проскальзывает тень улыбки, которую прячут от мира вдовы. Она кланяется и уходит, а потом возвращается с дегустационным сетом саке. Он пробует все три вида и на вопрос, какой ему нравится больше всего, отвечает «Тонни», хотя все три на один вкус. Он спрашивает: а ей какой нравится? «Тонни», – отвечает она. Ложь из сострадания.

На второй и последний день в Японии у него большие планы; зарезервированы столики в трех местах. В одиннадцать утра во вчерашней одежде Артур Лишь отправляется в первое из них, но на выходе, у нумерованных полочек с обувью, его подстерегает мамаша хозяйки. Крошечная, крапчатая, как скворец зимней порой, древняя, лет под девяносто, она, стоя за стойкой регистрации, начинает что-то ему втолковывать и болтает без умолку, будто неумение говорить по-японски лечится удвоенной дозой японского (логика «клин клином»). И все же каким-то образом после стольких месяцев пантомимы, после его многострадального путешествия в мир эмпатии и телепатии он, кажется, ее понимает. Она рассказывает о своей молодости. О тех временах, когда хозяйкой гостиницы была она. Она достает потрепанную черно-белую фотографию двух людей, сидящих за низким столиком, – мужчина седой, женщина в гламурной шляпке-ток – и он узнает комнату, где вчера пил чай. Старуха объясняет, что девушка, разливающая чай, – это она, а мужчина – знаменитый американец. Дальше следует долгая пауза, во время которой на поверхность его сознания медленно, осторожно, подобно дайверу, поднимающемуся из глубин, всплывает догадка, и наконец он восклицает:

– Чарли Чаплин!

Старуха самозабвенно закрывает глаза.

Тут приходит девушка с косами, включает маленький телевизор на стойке и начинает листать каналы. На экране появляется император Японии, он принимает гостей. Лишь замечает знакомое лицо.

– Это случайно не наша хозяйка? – спрашивает он.

– О да, – отвечает девушка. – Она очень сожалеет, что не успеет с вами попрощаться.

– Она не говорила, что это из-за чаепития с императором!

– Она приносит глубочайшие извинения, мистер Лишь. – На этом извинения не заканчиваются. – Прошу прощения, но вашего багажа до сих пор нет. И утром вам звонили: я все записала. – Она вручает ему конверт. Внутри – листок с надписью из заглавных букв, как в старинной телеграмме:

АРТУР НЕ ВОЛНУЙСЯ НО У РОБЕРТА СЛУЧИЛСЯ ИНСУЛЬТ ПОЗВОНИ КАК ТОЛЬКО БУДЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ

МЭРИАН

– Артур, ну наконец-то!

Голос Мэриан… в последний раз он слышал его почти тридцать лет назад; можно только догадываться, как она проклинала его после развода. Но тут он вспоминает Мексику: «Передает наилучшие пожелания». В Сономе семь вечера, новый день еще не наступил.

– Мэриан, что произошло?

– Артур, не волнуйся, не волнуйся, с ним все в порядке.

– Что. Произошло.

Вздох с другого конца земного шара, и, на миг позабыв о тревоге, он дивится: Мэриан!

– Он был дома, читал, а потом вдруг упал на пол. Повезло, что с ним была Джоан. – Сиделка. – Он немного поранился. Ему трудно разговаривать, трудновато пользоваться правой рукой. Это легкий инсульт, – строго говорит она. – Легкий.

– Что это значит? «Ерунда, ничего страшного» или «Слава богу, что не тяжелый»?

– Слава богу, что не тяжелый. И слава богу, что он, например, не поднимался по лестнице. Слушай, Артур, я не хочу, чтобы ты себя накручивал. Я просто хотела тебя предупредить. Ты у него первый в списке контактов для экстренной связи. Но в больнице не знали, где тебя найти, поэтому позвонили мне. Я вторая. – Смешок. – Им повезло, я месяцами не выходила из дома!

– Ой, Мэриан, ты же бедро сломала!

И снова вздох.

– Оказалось, это не перелом. Но на мне места живого не было. Ну, что поделаешь? Ничто не вечно. Обидно, что с Мексикой не сложилось; хороший был повод для встречи, куда лучше, чем этот.

– Мэриан, я так рад, что ты с ним! Я завтра же к вам приеду, я должен…

– Не надо, Артур, не надо! У тебя же медовый месяц.

– Что?

– Роберт в порядке. Я пробуду здесь еще неделю. Повидаетесь, когда вернешься. Если бы Роберт не настоял, я бы вообще тебя не побеспокоила. Конечно, ему тебя не хватает в тяжелые времена.

– Мэриан, никакой у меня не медовый месяц. Я пишу статью про Японию.

Но спорить с Мэриан Браунберн бесполезно.

– Роберт сказал, что ты вышел замуж. За Фредди кого-то там.

– Нет-нет, нет-нет, – говорит Артур, чувствуя, что его укачивает. – Фредди кто-то там вышел за кое-кого другого. Не важно. Я скоро прилечу.

– Артур, – говорит Мэриан начальственным тоном. – Не вздумай срываться. Ты его только разозлишь.

– Но, Мэриан, не могу же я остаться. Ты сама бы осталась? Мы оба его любим и не стали бы сидеть сложа руки, пока он страдает.

– Ладно. Давай устроим этот ваш видеозвонок.

Они договариваются созвониться через десять минут. За это время Лишь удается найти компьютер, на удивление современный, учитывая, в какой старинной комнате он стоит, и полюбоваться стрелицией, которая, подобно райской птице, примостилась у окна. Легкий инсульт. Иди ты в жопу, жизнь.

Их с Робертом отношения закончились примерно в ту пору, когда Лишь дочитал Пруста. Это была череда ни с чем не сравнимых восторгов и разочарований (это – в смысле чтение Пруста); три тысячи страниц «В поисках утраченного времени» растянулись у него на пять лет. И вот однажды, когда он гостил у друга на Кейп-Коде[129]129
  Полуостров на северо-востоке США, где селились первые британские колонисты.


[Закрыть], читая в постели последний том, внезапно, безо всякого предупреждения, на двух третях книги он наткнулся на слово «Конец». В правой руке у него оставалось еще сотни две страниц – но это был уже не Пруст; это была коварная уловка редактора, послесловие и примечания. Ему казалось, что его обманули, надули, лишили удовольствия, к которому он готовился пять долгих лет. Он вернулся на двадцать страниц назад; попытался себя настроить. Но было уже поздно; никакого удовлетворения.