Текст книги "Лишь"

Кольцо. Все это время оно было в пакете. До чего чудесна жизнь! Он рассмеялся, он показал кольцо продавцу. Он купил все пять фунтов грибов, которые перебрали мужчины, и сварил из них суп со свиными ребрышками и листьями горчицы, а потом, посмеиваясь над собой, рассказал Роберту, что произошло: и про кольцо, и про мужчин, и про чудесное спасение – весь комический эпизод.

И не успел он закончить, как Роберт взглянул на него со своего стула и все увидел.

Вот каково это – жить с гением.

На обратном пути метро Мехико теряет добрую половину своего шарма благодаря выросшему вдвое потоку людей, а послеобеденная жара очень некстати усиливает приставший к Лишь запах рыбы и арахиса. По дороге в отель им попадается «Фармасиас Симиларес», и организатор говорит, что догонит их через минуту. Они прибывают в «Обезьяний дворец» (скворцов нигде не видно), и Лишь откланивается, но Артуро его не отпускает. Американец должен попробовать мескаль, настаивает он, этот напиток изменит его творчество, возможно всю его жизнь. Какие-то писатели составят им компанию. Лишь твердит, что у него болит голова, но его голос тонет в грохоте стройки. В лучах вечернего солнца появляется организатор с широченной улыбкой на лице и белым пакетом в руках. Лишь дает себя уговорить. Вкус у мескаля такой, будто кто-то потушил в рюмке окурок. Его закусывают, сообщают ему, долькой апельсина, обсыпанной жареными личинками. «Вы что, смеетесь?» – говорит Лишь, но они не смеются. Тут тоже всё на полном серьезе. Шесть раундов мескаля спустя Лишь спрашивает Артуро о своем выступлении, до которого осталось два дня. Артуро, несмотря на обильные возлияния, отвечает ему все тем же минорным тоном: «Да, к сожалению, завтра весь фестиваль тоже на испанском. Может быть, я отвезу вас в Теотиуакан?» Лишь понятия не имеет, о чем речь, но соглашается и продолжает расспросы. Он будет на сцене один или предполагается что-то вроде панельной дискуссии?

– Мы рассчитываем на дискуссию, – отвечает Артуро. – С вами будет ваш друг.

Лишь спрашивает, кто же его собеседник: какой-нибудь профессор или, быть может, собрат по перу?

– Нет-нет, это ваш друг, – настаивает Артуро. – Мэриан Браунберн.

– Мэриан? Его жена? Она здесь?

– Sí. Прилетает завтра вечером.

Лишь пытается привести в порядок мятущиеся мысли. Мэриан. «Позаботься о моем Роберте». Это было последнее, что она ему сказала. Но она же не знала, что Лишь его уведет. Роберт держал Лишь в стороне от развода, нашел хижину на Вулкан-степс, и Лишь с Мэриан больше никогда не встречались. Сколько ей сейчас, лет семьдесят? Долгожданная возможность высказать все, что она думает об Артуре Лишь.

– Послушайте, никак-никак-никак нельзя, чтобы мы были на одной сцене! Мы не виделись почти тридцать лет.

– Сеньор Бандербандер сказал, что для вас это будет приятный сюрприз.

Лишь отвечает что-то невпопад. Ясно одно: его обманом заманили в Мексику, на сцену преступления, для публичной экзекуции с Мэриан Браунберн в роли палача. Попранная женщина с микрофоном. Должно быть, вот что ждет геев в аду. В гостиницу он возвращается пьяный, а за ним шлейфом тянется запах личинок и табака.

В шесть часов утра, как и было условлено, Артура Лишь поднимают с постели, накачивают крепким кофе и сажают в черный микроавтобус с тонированными стеклами; там его поджидает Артуро с двумя новыми друзьями, которые, судя по всему, вообще не говорят по-английски. В надежде предотвратить катастрофу Лишь ищет глазами организатора, но того нигде не видно. Все это происходит в предрассветной мгле Мехико под звуки пробуждающихся птиц и тележек с уличной едой. Артуро нанял нового гида (очевидно, за счет фестиваля) – невысокого подтянутого мужчину с седой копной волос и очками в проволочной оправе. Его зовут Фернандо, и он преподает историю в университете. Фернандо заводит разговор о красотах столицы и спрашивает, не хотел бы Лишь осмотреть их после Теотиуакана (до сих пор окутанного тайной). Есть, к примеру, дома-близнецы Диего Риверы и Фриды Кало, окруженные забором из кактусов без колючек. Артур Лишь кивает и говорит, что этим утром и сам чувствует себя кактусом без колючек.

– Простите? – переспрашивает гид. Да, говорит Лишь, да, он бы на это посмотрел.

– К сожалению, дома закрыты, там готовится новая выставка.

Есть также дом архитектора Луиса Баррагана, где царит монастырская таинственность, где низкие потолки сменяются высокими сводами, где сон гостей оберегают Мадонны, а в хозяйской гардеробной на стене распятый Христос без креста. Звучит сиротливо, говорит Лишь, но он бы и на это посмотрел.

– Да, но… его дом тоже закрыт.

– Фернандо, прекратите травить мне душу, – говорит Лишь, но гид его не понимает и переходит к описанию Национального музея антропологии, лучшего музея Мехико, где можно бродить сутками, а то и неделями, но под его руководством они уложились бы в каких-нибудь полдня. Они уже явно покинули столицу: вместо парков и особняков за окнами мелькают бетонные бараки обманчиво веселых леденцовых тонов. Вскоре им встречается указатель: Teotihuacán y pirámides[27]27
  «Теотиуакан и пирамиды» (исп.).


[Закрыть]. Нельзя приехать в Мехико и не зайти в музей антропологии, настаивает Фернандо.

– Но он закрыт, – предполагает Лишь.

– По понедельникам, к сожалению, да.

Они проезжают по аллее, обсаженной агавой, сворачивают – и в лучах рассвета перед ними предстает колоссальное сооружение, разлинованное сине-зелеными полосками теней: Пирамида Солнца. «На самом деле это не Пирамида Солнца, – сообщает Фернандо. – Это ацтеки ее так назвали. Скорее всего, это была Пирамида Дождя. Нам почти ничего не известно о народе, который ее построил. К приходу ацтеков город пустовал уже долгое время. Мы полагаем, что жители сами его сожгли». Прохладно-голубой призрак исчезнувшей цивилизации. За утро они успевают подняться на массивные пирамиды Солнца и Луны и прогуляться по Тропе Мертвых («На самом деле это не Тропа Мертвых, – сообщает Фернандо, – и не Пирамида Луны»), представляя, как выглядели покрытые фресками стены, полы и крыши древнего города, тянувшегося на много миль, где когда-то жили сотни тысяч людей, о которых мы не знаем ничего. Даже имен. Лишь представляет жреца в павлиньих перьях, который, подобно звезде мюзикла или дрэг-шоу, спускается, расставив руки, под звуки игры на морских раковинах по ступеням пирамиды, на вершине которой стоит Мэриан Браунберн, сжимая в кулаке пульсирующее сердце Артура Лишь.

– Мы полагаем, что это место выбрали для строительства города, потому что оно далеко от вулкана, который разрушил множество древних поселений. Вон он, там. – Фернандо указывает на едва заметную в утренней дымке вершину.

– Это активный вулкан?

– Нет, – говорит Фернандо, грустно качая головой. – Он закрыт.

Каково это – жить с гением?

Все равно что жить одному.

Все равно что жить одному с тигром.

Ради его работы приходилось жертвовать всем. Отказываться от планов, повторно разогревать еду; бежать в магазин за спиртным или, наоборот, выливать всё в раковину. Сегодня экономить, завтра швыряться деньгами. Спать ложились, когда было удобно поэту: то ранним вечером, то под утро. Распорядок был их проклятьем; распорядок, распорядок, распорядок; с утра кофе, и книги, и поэзия, и до обеда – тишина. Нельзя ли соблазнить его утренней прогулкой? Можно, всегда можно; ибо творчество – единственный вид зависимости, при котором страдальца манит все, кроме желаемого; но утренняя прогулка – это невыполненная работа, а значит, страдания, страдания, страдания. Придерживайся распорядка, оберегай распорядок; красиво расставляй чашки с кофе и томики поэзии; не нарушай тишину; улыбайся, когда он выходит из кабинета и понуро бредет в туалет. Ничего не принимай на свой счет. А случалось ли тебе оставлять в комнате книжку в надежде, что именно она станет ключом к его сознанию? Ставить песню в надежде, что именно она рассеет страхи и сомнения? Тебе нравился этот ежедневный танец дождя? Только если потом шел дождь.

Откуда берется гений? И куда девается?

Все равно что пустить в дом третьего, незнакомца, которого он любит больше, чем тебя.

Поэзия каждый день. Проза раз в несколько лет. В его кабинете творились чудеса; настоящие чудеса, несмотря ни на что. Это было единственное в мире место, где со временем вещи становились лучше.

Жизнь в сомнении. Сомнение поутру, когда кофе затягивается масляной пленкой. Сомнение днем, когда по дороге в туалет он на тебя и не взглянет. Сомнение в хлопке входной двери – беспокойная прогулка, ни слова на прощание – и по возвращении. Сомнение в неуверенном щелканье пишущей машинки. Сомнение за обедом в его кабинете. Под вечер сомнение рассеивается, как туман. Сомнение разогнано. Сомнение забыто. Четыре часа утра, чувствуешь, как он ворочается, знаешь, что он уставился в темноту, в Сомнении. «Мемуары: жизнь в Сомнении».

Почему одно получалось?

Почему не получалось другое?

Ищешь чудодейственное средство: неделя вдали от города, ужин с другими гениями, новый ковер, новая рубашка, новая поза в постели – провал и снова провал, а потом вдруг ни с того ни с сего удача.

Стоило ли все это того?

Удача в бесконечном потоке золотых слов. Удача в приходящих по почте чеках. Удача в церемониях награждения и поездках в Лондон и Рим. Удача в смокингах и в том, чтобы украдкой держаться за руки, стоя рядом с мэром, или с губернатором, или – однажды – даже с президентом.

Заглядываешь в кабинет, когда он ушел. Роешься в мусорной корзине. Окидываешь взглядом комок одеяла на диване, книги на полу. И с замиранием сердца пробегаешь глазами незавершенный пассаж, торчащий из пасти пишущей машинки. В начале ведь никто не знал, о чем он пишет. А вдруг о тебе?

Он стоит перед зеркалом, а ты – сзади, завязываешь ему галстук перед публичным чтением, а он улыбается, ведь галстук завязывать умеет и сам.

Стоило ли все это того, Мэриан?

Фестиваль проходит в университетском городке[28]28
  Центральный университетский городок – главный кампус Национального автономного университета Мексики.


[Закрыть], на факультете словесности, расположенном в приземистом бетонном здании со знаменитой мозаикой, которую недавно отдали на реставрацию, оставив фасад голым, как беззубая старушечья улыбка. И снова организатора нигде нет. Судный день настал; Лишь дрожит как осиновый лист. Коридоры размечены цветными ковровыми дорожками, и из-за каждого угла может выскочить Мэриан Браунберн, загорелая и жилистая, какой запомнилась ему в тот день на пляже. Лишь отводят в небольшую аудиторию (пастельно-зеленые стены, в углу – пирамида фруктов), но вместо Мэриан его встречает дружелюбный малый в галстуке с ромбами.

– Сеньор Лишь! – восклицает он, кланяясь два раза подряд. – Какая честь, что вы приехали на фестиваль!

Лишь оглядывается в поисках своей персональной Фурии, но кроме них двоих и Артуро в комнате никого нет.

– А где Мэриан Браунберн?

– Извините, что так много было на испанском, – с поклоном отвечает его новый знакомый.

Кто-то с порога зовет его по имени, и он вздрагивает. Это организатор: машет рукой, кудрявая белая грива всклокочена, лицо гротескного багрового цвета. Лишь мчится к нему.

– Вчера мы с вами разминулись, вы уж простите, – говорит организатор. – У меня были другие дела, но эту панель я не пропущу ни за что на свете.

– А Мэриан здесь? – тихо спрашивает Лишь.

– Все будет нормально, не переживайте.

– Я хотел бы увидеться с ней до…

– Она не приедет. – Организатор кладет тяжелую ладонь ему на плечо. – Нам вчера вечером сообщили. Она сломала бедро; ей, знаете, уже под восемьдесят. Досадно, у нас для вас двоих было столько вопросов.

Лишь ожидал, что его сердце тут же воспарит гелиевым шариком облегчения, но вместо этого оно только скорбно сдувается.

– И как она?

– Передает вам наилучшие пожелания.

– Но как она себя чувствует?

– Ничего. Нам пришлось поменять планы. Вашим собеседником буду я! Минут двадцать я буду говорить о своих работах, а потом спрошу вас о встрече с Браунберном, когда вам был двадцать один год. Я правильно запомнил? Вам был двадцать один год?

* * *

– Мне двадцать пять, – врет Лишь незнакомке на пляже.

Юный Артур Лишь сидит на пляжном полотенце подальше от воды в компании трех молодых людей. Сан-Франциско, октябрь 1987 года, семьдесят пять градусов тепла, и все вокруг ликуют, словно дети в первый снег. Никто не идет на работу. Все собирают урожай домашней конопли. Льется солнечный свет, сладкий и желтый, как дешевое шампанское, початое и теперь уже слишком теплое, что торчит из песка под боком юного Артура Лишь. Аномалия, вызвавшая потепление, породила и невероятно высокие волны, согнавшие геев с их излюбленного скалистого закутка в гетеросексуальную часть Бейкер-бич, где они засели в дюнах и смешались с натуралами. Перед ними: свирепствующий серебристо-синий океан. Артур Лишь слегка опьянел и немного под кайфом. Он голый. Ему двадцать один год.

Незнакомка – топлес, с медным загаром – заводит с ним разговор. На ней солнечные очки; в руке сигарета; ей где-то за сорок. Она говорит:

– Надеюсь, ты нашел достойное применение своей молодости.

Лишь, восседающий по-турецки, розовый, как вареная креветка, отвечает:

– Ну не знаю.

Она кивает.

– Ты должен ее промотать.

– Что?

– Загорай на пляже, как сегодня. Пей, кури и побольше занимайся сексом. – Она затягивается. – Нет ничего печальнее, чем юноша двадцати пяти лет, рассуждающий о фондовом рынке. Или о налогах. Или, прости господи, о недвижимости! Об этом ты еще наговоришься, когда тебе будет сорок. Недвижимость! Я бы всех, кто в двадцать пять лет хочет что-то там рефинансировать, отправила на расстрел. Говори о любви, о музыке, о поэзии. О вещах, которые в молодости считаются важными, а потом забываются. Проматывай каждый день, вот тебе мой совет.

Он дурашливо смеется и оглядывается на друзей.

– Похоже, у меня неплохо получается.

– Ты голубой, дружочек?

– А, – улыбается он. – Ну да.

Один из его друзей, плечистый итальяноподобный мужчина чуть за тридцать, просит юного Артура Лишь намазать ему спину, что очень забавляет загорелую даму. Цвет спины говорит о том, что кремом ей уже не поможешь, но Лишь прилежно выполняет работу и получает нежный шлепок по заду. Делает глоток теплого шампанского. Волны становятся все мощнее; люди плещутся в них, хохочут, радостно визжат. Артуру Лишь двадцать один: мальчишеская худоба, ни намека на мускулы, светлые от природы волосы выжжены пергидролем, ногти на ногах выкрашены красным, и вот он сидит на пляже Сан-Франциско в этот прекрасный день, в этот ужасный год, и ему жутко, жутко, жутко. Сейчас восемьдесят седьмой, и СПИД не остановить.

Незнакомка все еще курит и смотрит на него.

– Это твой кавалер? – спрашивает она.

Лишь бросает взгляд на итальянца и кивает.

– А кто тот симпатяга по другую руку от него?

– Мой друг Карлос.

Голый, мускулистый, побуревший на солнце, блестящий, как лакированная столешница из капа[29]29
  Шарообразный нарост на дереве. Относится к порокам древесины, но ценится благодаря необычному рисунку волокон.


[Закрыть], юный Карлос поднимает голову с полотенца при звуке своего имени.

– Вы, мальчики, такие красивые. Повезло твоему мужчине. Надеюсь, он долбит тебя до умопомрачения. – Она хохочет. – Мой меня раньше долбил.

– Вот уж не знаю, – вполголоса говорит Лишь, чтобы итальянец его не услышал.

– В твоем возрасте нужна любовная драма.

Он заливается смехом и пробегает рукой по своим выжженным волосам.

– Вот уж не знаю!

– Тебе когда-нибудь разбивали сердце?

– Нет! – выкрикивает он сквозь смех, подтягивая колени к груди.

Спутник незнакомки, прежде почти скрытый из виду, поднимается на ноги. Ладная фигура бегуна, солнечные очки, подбородок Рока Хадсона[30]30
  Рок Хадсон (1925–1985) – звезда золотого века Голливуда, экранный партнер Дорис Дэй. Одна из первых знаменитостей, умерших от СПИДа.


[Закрыть]. Нудист. Сначала смотрит сверху вниз на нее, потом на юного Артура Лишь, потом во всеуслышание объявляет, что идет купаться.

– Ненормальный! – говорит она, приподнимаясь на локтях. – Да там ураган.

Он отвечает, что уже плавал во время ураганов. У него легкий британский акцент, а может, он просто из Новой Англии.

Незнакомка поворачивается к Лишь и смотрит на него поверх очков. Ее глаза подведены таусинным карандашом.

– Молодой человек, меня зовут Мэриан. Сходи, пожалуйста, с моим безрассудным мужем. Поэт он, конечно, великий, но плавает неважно, и, если он утонет, я этого не переживу.

Юный Артур Лишь послушно встает с полотенца и улыбается той улыбкой, которую приберегает для взрослых. Мужчина приветственно кивает.

Мэриан Браунберн надевает черную соломенную шляпу с широкими полями и машет им вслед.

– Идите, мальчики. Позаботься о моем Роберте!

Небо отливает синевой ее теней, а когда они с ее мужем заходят в воду, волны ожесточаются, точно огонь, которому скормили охапку хвороста. Вдвоем они стоят под солнцем и смотрят на эти ужасные волны осенью этого ужасного года.

К весне они будут жить вместе в хижине на Вулкан-степс.

– Нам пришлось наскоро поменять программу. Как видите, у нее новое название.

Но Лишь, подкованный только в немецком, не в силах разобрать, что написано на листочке. Все бегают туда-сюда, предлагают ему воду, вешают на лацкан микрофон. Но Артур Лишь все еще стоит под калифорнийским солнцем, в проливе Золотые Ворота, в восемьдесят седьмом. «Позаботься о моем Роберте». Теперь она старушка, сломавшая бедро.

«Передает наилучшие пожелания». Ни капли злобы. Абсолютно никаких чувств.

Организатор по-товарищески подмигивает ему и шепчет на ухо:

– Кстати. Хотел сказать. Таблетки сработали на ура!

Лишь окидывает его взглядом. Это из-за них он такой пунцовый и гротескный? Что еще здесь продают престарелым мужчинам? Может, у них найдется таблетка для тех, кому мерещится увитое плющом окно? Она сможет стереть этот образ из головы? Стереть голос, который говорит: «Поцелуй меня на прощание»? Стереть смокинг или хотя бы лицо сверху? Стереть все девять лет? Роберт сказал бы: «Работа тебя исцелит». Работа, распорядок, слова тебя исцелят. Это единственное средство, и Лишь знает, что гению оно поможет. Но что, если ты не гений? Что даст тебе эта работа?

– Какое название? – спрашивает Лишь. Организатор дает программку Артуро. Лишь утешает себя мыслью, что завтра летит в Италию. Испанский ему осточертел. Устойчивый вкус мескаля во рту ему осточертел. Трагикомедия жизни ему осточертела.

Артуро читает программку и печально поднимает глаза:

– «Уна ноче кон Артур Лишь».

Лишь в Италии

В числе прочего в farmacia аэропорта Мехико Артур Лишь приобретает новую разновидность снотворного. Фредди как-то ее хвалил: «Это не наркотик, а гипнотик. Тебе подают ужин, ты спишь семь часов, тебе подают завтрак, и вот ты на месте». Таким образом, на борт самолета «Люфтганзы» (впереди лихорадочная пересадка во Франкфурте) Лишь ступает во всеоружии и, притулившись у окна, заказывает цыпленка по-тоскански (как на сайте знакомств, под красивым именем скрывается простая курица с пюре), затем принимает одну белую капсулу и запивает ее игрушечной бутылочкой вина. Усталость борется в нем с еще не улегшимся беспокойством после «Уна ноче кон Артур Лишь»; снова и снова в ушах у него звучит многократно усиленный голос организатора: «Мы с вами как раз говорили о посредственности»; он надеется, что лекарство подействует. Так и происходит: он не помнит ни как доедал баварский крем из рюмки для яиц, ни как унесли поднос, ни как переставлял часы на центральноевропейское время, ни как сонно болтал с попутчицей – девушкой из Халиско[31]31
  Штат Мексики с административным центром в городе Гвадалахара.


[Закрыть]. Когда он просыпается, все вокруг спят, укрывшись синими тюремными одеялами. Он бросает мечтательный взгляд на часы и приходит в ужас: прошло всего два часа! Осталось еще девять. На экранах бесшумно проигрывается последняя американская криминальная комедия. Сюжет понятен без звука, как в немом кино. Дилетантская афера. Он пытается снова уснуть, сделав из пиджака подушку; перед его мысленным взором проигрывается фильм о его нынешней жизни. Дилетантская афера. Лишь со вздохом запускает руку в сумку. Достает еще одну таблетку и кладет в рот. Бесконечный процесс глотания всухую, знакомый еще с детства, по витаминам. Но вот дело сделано; он снова надевает тонкую атласную маску и погружается во мрак…

– Сэр, завтрак. Вам кофе или чай?

– Что? А… Кофе.

Все вокруг открывают шторки, впуская в салон ослепительное солнце, поднявшееся над облаками. Складывают одеяла. Разве уже утро? Когда он успел уснуть? Он бросает взгляд на часы – какой псих выставлял время? И по какому часовому поясу: Сингапура? Завтрак; скоро они приземлятся во Франкфурте. А он принял гипнотик. Перед ним ставят поднос: разогретый круассан и замороженное масло с джемом. Чашка кофе. Что ж, придется поднапрячься. Может, кофе нейтрализует снотворное? Стимулятор против седативного. «Именно так, – думает Лишь, пытаясь намазать круассан прилагающимся к нему куском льда, – и рассуждают наркоманы».

Он летит в Турин на церемонию награждения, которая состоится после череды интервью, обедов, ужинов и каких-то «выборов со старшеклассниками». Как здорово будет ненадолго вырваться на улицы нового города! В самом конце приглашения сообщалось, что главный приз уже присудили знаменитому британскому автору Фостерсу Лансетту, сыну знаменитого британского автора Реджинальда Лансетта. Лишь гадает, явится ли бедолага за лаврами. Опасаясь, что плохо перенесет смену часовых поясов, Лишь попросился приехать на день раньше, и организаторы были не против. Сказали, что в Турине его будет ждать машина. Если он, конечно, туда доберется.

В сладкой дреме парит он по франкфуртскому аэропорту, мысленно повторяя: «Паспорт, кошелек, телефон, паспорт, кошелек, телефон». На большом синем табло написано, что у его рейса изменился терминал. Почему, недоумевает он, в аэропортах нет часов? Миля за милей мимо него проплывают кожаные сумочки, и флакончики с духами, и бутылки виски, и прекрасные девы, рекламирующие турецкие бренды, и в своих грезах он беседует с ними о парфюме, а они хихикают и спрыскивают его одеколонами с мускусными и кожаными нотками; в своих грезах он щупает бумажники из страусиной кожи, будто ища послание на азбуке Брайля, и болтает с администраторшей VIP-зала с волосами, как иголки у морского ежа, рассказывая ей о своем детстве в Делавэре, пуская в ход все чары, лишь бы проникнуть туда, где бизнесмены всех национальностей одеты в один и тот же костюм; в своих грезах он сидит в кремовом кожаном кресле и запивает устрицы шампанским, и на этом сон обрывается…

Он просыпается в автобусе, который куда-то его везет. Но куда? Почему у него в руках столько пакетиков? Почему во рту привкус шампанского? Он прислушивается к речи других пассажиров, нет ли среди них итальянцев; он должен найти свой терминал. Но кругом одни американские бизнесмены, разговаривающие о футболе. В их речи много знакомых слов и незнакомых имен. Он чувствует себя каким-то неамериканистым. Он чувствует себя геем. По меньшей мере пятеро в этом автобусе выше, чем он, и это настоящий рекорд. Его сознание (ленивец, неспешно карабкающийся по дереву необходимости) приходит к заключению, что он все еще в Германии. Через неделю он снова сюда вернется – вести пятинедельный курс в Берлинском автономном университете. Там он и будет, когда состоится свадьба. Когда Фредди выйдет за Томаса где-то в Сономе. Автобус пересекает перрон и выгружает их у терминала, идентичного предыдущему. И снова: паспортный контроль. Да, паспорт все еще в левом кармане пиджака. «Geschäftlich[32]32
  Работа (нем.).


[Закрыть]», – отвечает он мускулистому пограничнику (рыжие волосы так коротко острижены, что кажется, будто у него покрашена голова). «Хотя работой это назвать трудно, – добавляет он про себя. – Да и развлечением тоже». Снова досмотр. Снова обувь, ремень – долой. В чем тут логика? Паспорт, таможня, досмотр, снова? Почему нынешняя молодежь непременно должна расписываться? Разве ради этого мы кидались камнями в полицию: ради свадебных церемоний? Покорившись наконец насущной потребности, Лишь заходит в туалет, а там, в зеркале, среди белого кафеля – старый лысеющий Onkel[33]33
  Дядька (нем.).


[Закрыть] в помятой бесформенной одежде. Но, оказывается, это все же не зеркало, а бизнесмен по ту сторону раковины. Сценка в духе братьев Маркс[34]34
  Братья Маркс – популярный в США комедийный квинтет, выступавший в жанре слэпстик.


[Закрыть]. Лишь моет лицо – свое, а не бизнесмена, – находит выход на посадку и загружается в самолет. «Паспорт, кошелек, телефон». Со вздохом плюхается в кресло у окна и, лишая себя второго завтрака, мгновенно проваливается в сон.

Артур Лишь просыпается с чувством спокойного торжества. «Stiamo iniziando la discesa verso Torino. Мы начинаем посадку в Турине». Его попутчик отсел на соседний ряд. Лишь снимает маску для сна и улыбается Альпам, с высоты похожим скорее на кратеры, чем на горы, а через минуту его взгляду предстает и сам Турин. Они чинно приземляются, одна женщина с галерки аплодирует – и он вспоминает посадку в Мехико. Однажды в юности он даже курил в самолете. Он проверяет подлокотник и обнаруживает в нем пепельницу. Бояться или умиляться? Звоночек, и пассажиры встают. «Паспорт, кошелек, телефон». Он мужественно пережил кризис; мысли его прояснились, ватное оцепенение прошло. Его чемодан первым показывается на багажной карусели: пес, нетерпеливо дожидающийся хозяина. Никакого паспортного контроля. Просто выход, а дальше, о чудо, юноша со старческими усами и табличкой с надписью «С. ПИШЬ». Лишь вскидывает руку, и юноша берет его чемодан. Уже внутри гладкого черного авто выясняется, что шофер не говорит по-английски. «Fantastico», – думает Лишь, снова закрывая глаза.

Он уже бывал в Италии? Да, дважды. В первый раз с родителями, когда ему было двенадцать: они отправились в Рим, а оттуда, подобно шарикам в автомате пачинко[35]35
  Популярные в Японии игровые машины, нечто среднее между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.


[Закрыть], выстрелили в Лондон и потом рикошетили туда-сюда по Европе, пока снова не угодили в лунку Италии. Все, чем ему (утомленному школьнику) запомнился Рим, – это каменные здания в разводах, словно со дна океана, безумие на дорогах, как отец тащит старомодные чемоданы (включая загадочный сундучок с маминой косметикой) по булыжной мостовой и ночное клац-клац-клац желтых жалюзи, флиртующих с римским ветром. В последние свои годы мать часто пыталась вытянуть из Лишь (сидящего у кровати) и другие воспоминания: «А помнишь хозяйку квартиры, у которой вечно спадал парик? А помнишь того симпатичного официанта, который предлагал отвезти нас к своей матери на лазанью? А помнишь, как в Ватикане тебе хотели продать взрослый билет, потому что ты был такой высокий?» Лежит в постели, на голове платок с белыми ракушками. «Да», – неизменно отвечал он, как отвечал каждый раз своему агенту, делая вид, что читал книги, о которых даже не слышал. Парик! Лазанья! Ватикан!

Во второй раз он ездил с Робертом. Дело было в середине их романа, когда Лишь уже поднабрался житейской мудрости и стал полезным попутчиком, а Роберт еще не преисполнился горечи и не превратился в обузу; когда, как и всякая пара, они нашли равновесие, когда вопли страсти уже поутихли, но благодарности еще вдосталь; когда шли их золотые годы, хотя они этого не сознавали. В Роберте проснулось редкое желание попутешествовать, и он согласился выступить на литературном фестивале в Риме. Один Рим чего стоил, но показать его Лишь – это все равно что представить дорогого друга любимой тетушке. Заранее знаешь, что знакомство будет памятным. Чего они не ожидали – так это того, что мероприятие будет проходить в руинах Римского форума, где тысячи соберутся на летнем ветру послушать, как читает стихи под старинной аркой поэт; он будет стоять на подиуме, в розовых лучах прожекторов, и после каждого стихотворения оркестр будет играть Филипа Гласса. «Никогда больше на такое не подпишусь», – прошептал Роберт, когда они с Лишь стояли за кулисами, а на гигантском экране крутили короткий ролик о жизни поэта – вот Роберт-малыш в ковбойском костюме; вот Роберт – серьезный студент Гарварда со своим приятелем Россом; вот Роберт и Росс в кафе Сан-Франциско; вот они же среди деревьев, – о жизни, в ходе которой он обрастал все новыми творческими союзниками, пока не стал похож на свою фотографию в «Ньюсуик»: всклокоченные седые вихры и хитрая ухмылочка, будто задумал недоброе (хмуриться ради фото он категорически отказывался). Музыка сделалась громче, его объявили. Четыре тысячи зрителей захлопали в ладоши, и Роберт в сером шелковом костюме приготовился выйти на озаренный розовым сиянием подиум у подножия многовековых руин и отпустил руку своего возлюбленного, как человек, падающий с обрыва…

Лишь открывает глаза и видит осенние виноградники, бесконечные ряды распятых ветвей, а в начале каждого ряда – непременно розовый куст. Интересно, почему? Вдали, на холмах, темнеют силуэты маленьких городков с церковными шпилями. Кажется, попасть туда под силу только альпинисту. Судя по солнцу, они в дороге уже не меньше часа, а значит, его везут не в Турин, а куда-то еще. В Швейцарию?

До него наконец доходит: он сел не в ту машину.

«С. ПИШЬ» – он мысленно возвращается к надписи, которую в своем затянувшемся трансе тщеславно принял за обращение «сеньор» и детскую опечатку в фамилии «Лишь». Суриндер Пишь? Стефанос Пишь? «СПИШЬ» – компания – производитель матрасов? Горный воздух ударил ему в голову, и любая гипотеза кажется разумной. Ясно одно: успех перелета так усыпил его бдительность, что он кинулся к первой попавшейся табличке, напоминавшей его имя, и теперь его везут в неизвестном направлении. Комедия дель арте жизни ему хорошо знакома; знает он, и какая ему досталась роль. Артур Лишь вздыхает. На особенно крутом повороте на месте аварии воздвигнут кенотаф. Пластиковая Мадонна на мгновение встречает его взгляд.

Все чаще попадаются указатели с названием одного конкретного города и одного конкретного отеля: «Мондольче Голф Резорт». Лишь обмирает от страха. Его писательский ум реконструирует события: он сел в машину некоего д-ра Людвига Пишь, австрийского врача, решившего вместе с супругой провести отпуск на гольф-курорте Пьемонта. Он: коричневая макушка, клочья белых волос над ушами, маленькие очочки в стальной оправе и красные шорты на подтяжках. Фрау Пишь: розовые пряди в коротких золотых локонах, туники из грубого льна и лосины с принтом из перцев чили. В багаже – палки для променадов до ближайшей деревни. Она записалась на курсы итальянской кухни, он спит и видит девять лунок и девять «Моретти»[36]36
  Марка итальянского пива.


[Закрыть]. А теперь они стоят в вестибюле туринского отеля и перекрикиваются с хозяином, пока коридорный придерживает лифт. И зачем только Лишь приехал на день раньше? Из комитета еще никто не прибыл, некому улаживать недоразумения; голоса бедной австрийской четы так и будут глухо возноситься к хрустальной люстре под потолком. «Benvenuto, – гласит указатель у ворот, – a Mondolce Golf Resort». Стеклянная коробочка на пригорке, бассейн, а вокруг – сплошное поле для гольфа. «Ecco»[37]37
  Здесь (ит.).


[Закрыть], – объявляет шофер, останавливая машину у крыльца; в бассейне поблескивают последние капельки солнца. Из зеркального вестибюля навстречу ему выходят две прекрасные барышни, руки сложены замочком. Лишь готовится к грандиозному позору.