Текст книги "Лишь"

Именно так он почувствовал себя, когда Роберт от него ушел.

Или вы решили, что это он ушел от Роберта?

Как и с Прустом, он знал, что конец близко. Пятнадцать лет, и радость любви давно померкла, и начались измены; не просто мальчишеские эскапады, а тайные романы, тянувшиеся от месяца до года и разрушавшие все вокруг. Может, он просто проверял, насколько эластична любовь? А может, охотно посвятив молодость мужчине постарше, захотел вернуть промотанное состояние, когда сам стал таким? Захотел страсти, риска, безумия? Захотел всего, от чего Роберт его уберег? Что до хорошего: безопасности, поддержки, любви – Лишь разбивал все это вдребезги. Возможно, он сам не понимал, что творит; возможно, у него помутился рассудок. А может, понимал. Может, он намеренно рубил сук, на котором сидит.

Конец наступил, когда Роберт отправился в очередное литературное турне, на этот раз по южным штатам. В первый же вечер он послушно отзвонился домой, но трубку никто не взял; спустя пару дней автоответчик уже был забит историями про испанский мох, который свисает с дубовых ветвей, как гниющие платья, и все тому подобное, потом сообщения стали короче, а вскоре и вовсе прекратились. Лишь в это время готовился к возвращению Роберта, у него был запланирован очень серьезный разговор. Он предчувствовал, что их ждет полгода совместных сеансов у психолога, а после – полное слез расставание; все это займет примерно год. Но начало нужно положить уже сейчас. С замиранием сердца он репетировал реплики, как иностранец перед билетной кассой: «Мне кажется, мы оба знаем, что между нами что-то не так, мне кажется, мы оба знаем, что между нами что-то не так, мне кажется, мы оба знаем, что между нами что-то не так». Когда после пятидневного молчания зазвонил телефон, Лишь чуть удар не хватил. Он поднял трубку:

– Роберт! Наконец-то ты меня застал. Я хотел с тобой поговорить. Мне кажется, мы оба знаем…

Но его слова заглушил Робертов бас:

– Артур, я люблю тебя, но домой уже не вернусь. Заедет Марк, заберет кое-что из моих вещей. Извини, но я не хочу сейчас это обсуждать. Я не сержусь. И люблю тебя. И не сержусь. Но мы оба уже совсем не те, что были. Прощай.

Конец. И остались у него только послесловие и примечания.

– Артур, мальчик мой.

Это Роберт. Связь плохая, но на экране определенно он, Роберт Браунберн, всемирно известный поэт, а рядом (явно из-за низкого уровня сигнала) – его эктоплазматическое эхо. Вот он: живой. С очаровательной лысиной и нимбом младенческого пушка. На нем синий махровый халат. В улыбке еще сквозит прежнее лукавство, правда, теперь она перекошена на правый бок. Инсульт. Матерь божья. Его голос скрипит, как песок, под носом у него, будто накладные усы, закреплена кислородная трубка, а рядом шумно (вероятно, из-за близости микрофона) сопит аппарат. В памяти Лишь всплывает «тайный воздыхатель», который звонил им домой, когда он был ребенком, и завораживающе сопел в трубку, а мать из соседней комнаты кричала: «Если это мой кавалер, скажи ему, сейчас подойду!» Но это Роберт. Обмякший, мямлящий, униженный, но живой.

Лишь:

– Ну, как ты себя чувствуешь?

– Как будто в баре с кем-то подрался. Я разговариваю с тобой с того света.

– Видок у тебя кошмарный. Как ты смеешь так со мной поступать?

– Видел бы ты другого парня. – Слова звучат неразборчиво и непривычно.

– У тебя какой-то шотландский акцент, – говорит Лишь.

– Мы становимся своими отцами. – Вместо «с» он произносит «ф», будто читает реплики по сценарию с опечатками.

Рядом с Робертом на экране появляется врач – пожилая дама в очках с черной оправой. Худая, костлявая, с дряблым подбородком и вся в морщинах, будто ее скомкали и долго носили в кармане. Белоснежное каре и антарктические глаза.

– Артур, это я, Мэриан.

«Нет, ну какие шутники!» – думает Лишь. Они его разыгрывают! У Пруста в конце есть сцена, где после долгих лет вдали от светского общества рассказчик попадает на прием и негодует, почему его никто не предупредил, что это бал-маскарад; на всех белые парики! А потом он понимает. Это не бал-маскарад. Просто все вокруг постарели. И, глядя на свою первую любовь, на его первую жену, Лишь не верит своим глазам. Шутка затянулась. Роберт по-прежнему тяжело дышит. На лице Мэриан ни намека на улыбку. Они не шутят. Всё на полном серьезе.

– Мэриан, чудесно выглядишь.

– Артур, ты уже совсем взрослый, – задумчиво протягивает она.

– Ему уже пятьдесят, – говорит Роберт, морщась от боли. – С днем рождения, мой мальчик. Прости, что я его пропустил. – Профти, фто я его пропуфтил. Фел фокол на гол фтвол. – У меня было рандеву со Смертью[130]130
  «Рандеву со Смертью» – самое известное стихотворение американского поэта Алана Сигера (1888–1916).


[Закрыть].

Мэриан говорит:

– Смерть не пришла. Я оставлю вас, мальчики. Но только на минуту! Не переутомляй его, Артур. Мы должны заботиться о нашем Роберте.

Тридцать лет назад, пляж в Сан-Франциско.

Она уходит; Роберт провожает ее глазами, затем снова устремляет взгляд на Лишь. Процессия теней, как в «Одиссее», и перед ним: Тиресий. Прорицатель[131]131
  По велению волшебницы Цирцеи Одиссей отправляется к берегам киммериян, чтобы у входа в область Аида вызвать души умерших и спросить прорицателя Тиресия о своей судьбе. Тиресий предсказывает, что после многих опасностей Одиссей прибудет домой и расправится с женихами Пенелопы («Одиссея», песнь XI).


[Закрыть].

– Знаешь, хорошо, что она здесь. Она меня с ума сводит. Не дает мне спуску. Что может быть лучше, чем решать кроссворд с бывшей женой? А тебя где черти носят?

– Я в Киото.

– А?

Придвинувшись поближе к экрану, Лишь кричит:

– Я в Киото! В Японии! Но скоро приеду и навещу тебя.

– В пизду. У меня все нормально. У меня с мелкой моторикой проблемы, а не с башкой. Смотри, что меня тут заставляют делать. – Как в замедленной съемке, он с трудом поднимает руку. В кулаке у него ядовито-зеленый шарик. – Я должен сжимать это с утра до вечера. Говорю тебе, я уже на том свете. Где поэты должны до скончания веков сжимать куски глины. Они все тут, Уолт, и Харт, и Эмили, и Фрэнк[132]132
  Американские поэты Уолт Уитмен (1819–1892), Харт Крейн (1899–1932), Фрэнк О’Хара (1926–1966) и поэтесса Эмили Дикинсон (1830–1886).


[Закрыть]. Все американское крыло. Сжимают куски глины. Прозаики… – Он закрывает глаза, переводя дыхание, а потом слабым голосом продолжает: – Прозаики смешивают нам напитки. Ты дописал в Индии свой роман?

– Да. Одна глава осталась. Я хочу с тобой увидеться.

– Дописывай роман, мать твою.

– Роберт…

– Мой инсульт тебе не отмазка. Трус! Ты просто боишься, что я помру к ебене матери.

Лишь ничего не отвечает; это правда. «Да, сейчас мы не вместе, / Но, когда меня не станет, / Я знаю, плакать будешь ты». В повисшей тишине посапывает аппарат. Роберт хмурится и поджимает губы. «Llorar y llorar, llorar y llorar».

– Рано еще, – поспешно говорит Роберт. – Не торопи ты так события. Кстати, мне говорили, ты отпустил бороду.

– Ты правда сказал Мэриан, что я вышел за Фредди?

– Кто знает, что я там наплел? Я, по-твоему, похож на здравомыслящего человека? А что, ты за него не вышел?

– Нет.

– И вот теперь ты в Японии. А я тут. На тебя смотреть больно, мальчик мой.

На него-то? Отдохнувшего, холеного, только что из ванны? Но от Тиресия ничего не скроешь.

– Артур, ты его любил?

Артур молчит. Однажды – в захудалом итальянском ресторанчике в Норт-бич, Сан-Франциско, где остались только два официанта да семья немецких туристов во главе с почтенной дамой, которая позже упала в туалете, ударилась головой и (не сознавая, каких денег стоит лечиться в Америке) настояла, чтобы ее отвезли в больницу, – однажды Роберт Браунберн, которому тогда было всего сорок шесть, взял Артура Лишь за руку и сказал: «Мой брак распадается, распадается уже давно. Мы с Мэриан почти не спим вместе. Я очень поздно ложусь, она очень рано встает. Раньше она злилась на меня за то, что у нас нет детей. Теперь злится еще сильнее, потому что время упущено. Я эгоист и совершенно не умею обращаться с деньгами. Я несчастен, Артур. Глубоко, глубоко несчастен. В общем, я пытаюсь сказать, что влюбился в тебя. Я и так собирался уйти от Мэриан, еще до встречи с тобой. И чтобы взор твой услаждать, все дни я буду танцевать, так, кажется, писал поэт[133]133
  Из стихотворения английского поэта и драматурга елизаветинской эпохи Кристофера Марло «Страстный пастух своей возлюбленной»: «Там, чтобы взор твой услаждать, / Все дни нам будет танцевать / Пастушья резвая семья. / Приди ж скорей и будь моя» (пер. В. Новожилова).


[Закрыть]. У меня хватит денег на какую-нибудь хибару. Я умею жить скромно. Знаю, звучит нелепо. Но я хочу быть с тобой. Плевать, что скажут люди. Я хочу быть с тобой, Артур, и…» Но тут Роберт Браунберн запнулся и зажмурился, такое его охватило томление по этому юноше, которого он держал за руку в захудалом итальянском ресторанчике, куда они больше не вернутся. Поэт морщился от боли, страдая, страдая по Артуру Лишь. Кто его еще так полюбит?

Роберт, которому уже семьдесят пять, тяжело дыша, говорит:

– Бедный мой мальчик. Сильно?

Артур по-прежнему молчит. Роберт тоже молчит; он знает, как абсурдно просить человека объяснить любовь или грусть. Их нельзя точно определить. Это будет так же тщетно, так же бессмысленно, как показывать пальцем в небо со словами: «Вон она, эта звезда».

– Роберт, я в свои годы еще кого-нибудь встречу?

Повеселев, Роберт приподнимается на локтях.

– В свои годы? Нет, ты только себя послушай. Я тут на днях смотрел научную передачу. Вот такие у меня теперь милые старческие радости. Я стал совсем безобидный. Речь шла о путешествиях во времени. И ученый, который у них там выступал, сказал, что для того, чтобы это провернуть, одну машину времени надо было бы построить сейчас, а другую – потом, через много лет. Тогда мы могли бы между ними перемещаться. Как по туннелю. Но вот в чем штука. Нельзя попасть в более далекое прошлое, чем день изобретения той первой машины. Чудовищный удар для нашего воображения. Я лично был повержен.

Артур говорит:

– Мы уже никогда не убьем Гитлера.

– Но это и так очевидно. Когда встречаешь новых людей. Мы же не можем представить в более юном возрасте человека, с которым познакомились, ну скажем, когда ему было тридцать. Ты видел мои старые фотографии, Артур, видел меня в двадцать лет.

– Ты был красавчиком.

– Но ты не можешь по-настоящему представить, каким я был до сорока с гаком.

– Могу, конечно.

– Ты можешь что-то там себе навоображать. Но по-настоящему представить не можешь. Не можешь вернуться во времени дальше, чем сорок с лишним. Это против законов физики.

– Что-то ты перевозбудился.

– Артур, я смотрю на тебя и вижу мальчика на пляже с крашеными ногтями на ногах. Не сразу, но мое зрение подстраивается. Я вижу двадцатиоднолетнего парня в Мехико. Вижу юношу в римской гостинице. Вижу молодого писателя с первой книгой в руках. Я смотрю на тебя и вижу тебя молодым. И так будет всегда. Но не для других. Люди, с которыми ты знакомишься теперь, будут не в состоянии представить, каким ты был в молодости. Не смогут вернуться во времени дальше пятидесяти. И это не так уж плохо. Они будут думать, что ты всегда был взрослым. Будут воспринимать тебя всерьез. Они же не знают, как ты однажды весь вечер болтал о Тибете, называя его Непалом.

– Поверить не могу, что ты снова это припомнил.

– Или как назвал Торонто столицей Канады.

– Так, я зову Мэриан.

– При канадском премьер-министре. Артур, я люблю тебя. Что я хочу сказать. – После своей тирады Роберт совсем выбился из сил. Переведя дыхание, он продолжает: – Добро пожаловать, это, мать ее, жизнь. Пятьдесят лет – это пустяк. Я вспоминаю себя в пятьдесят и думаю: какого хера я так волновался? Посмотри на меня сейчас. Я на том свете. Иди и наслаждайся жизнью. – Говорит Тиресий.

На экране снова появляется Мэриан:

– Ладно, мальчики, время вышло. Роберту нужно передохнуть.

Роберт поворачивается к бывшей жене:

– Мэриан, он за него не вышел.

– Не вышел?

– Видно, мне неправильно сказали. Тот паренек вышел за кого-то другого.

– Хреново, – говорит она, бросая на Лишь сочувственный взгляд. Белые волосы заколоты за ушами, в круглых очках с черной оправой отражается солнечный денек из прошлого. – Артур, он устал. Здорово было повидаться. Вы можете созвониться в любой день.

– Завтра я буду дома и к вам приеду. Роберт, я тебя люблю.

Старый плут улыбается Артуру и качает головой, глаза у него ясные и блестящие.

– И я тебя, Артур Лишь.

* * *

– В этой комнате мы раздеваемся перед едой. – Барышня застывает в дверях и зажимает рот ладонью. В глазах ее читается ужас. – Разуваемся! В этой комнате мы разуваемся! – Лишь прибыл в первый ресторан из трех; из-за звонка Роберту он уже отстал от графика, и ему не терпится поскорее начать. Барышня с хвостиком провожает его в огромный зал, где в специальном углублении в полу стоит стол. На входе его с поклоном встречает старичок во всем красном. «Это наш банкетный зал, – говорит старичок. – Он превращается в сцену для танцев майко». С этими словами он нажимает на кнопку, и, как в логове джеймс-бондовского злодея, задняя стена наклоняется, трансформируясь в подиум, а из потолка выдвигаются софиты. Японцы лопаются от гордости. Лишь не знает, что такое «майко». Он садится у окна в приятном предвкушении трапезы. Семь блюд, как и прежде. Жареные, вареные, сырые. Все действо длится почти три часа. И снова – как он этого не ожидал? – лимская фасоль, полынь и морской лещ. Нет, все чудесно, но, как второе свидание сразу вдогонку за первым, немного скучновато.

«Посмотри на меня сейчас. – Голос Роберта преследует его. – Я на том свете». Инсульт. Роберт никогда не щадил свое тело; он носил его, как старую кожаную куртку, поболтавшуюся в море и повалявшуюся по углам, но для Лишь все ее складки и отпечатки были приметами не угасания, а наоборот: того, что Рэймонд Чандлер назвал «красочной жизнью»[134]134
  Фраза из романа Рэймонда Чандлера «Глубокий сон» (1939) – классики «крутого» детектива.


[Закрыть]. В конце концов, тело Роберта – это всего лишь футляр для его дивного интеллекта. Оправа бриллианта. Он заботился о своем интеллекте, как тигрица о тигрятах: бросил наркотики и алкоголь, спать ложился по расписанию. Он был паинькой, вел себя осторожно. И покуситься на это – на такой гений – разбойница Жизнь! Все равно что вырезать Рембрандта из рамы.

Вторая трапеза проходит в куда более современном местечке со скандинавскими интерьерами. Все здесь отделано платиновым дубом; обслуживает его платиновый блондин. Голландец. Лишь садится за столик с видом на одинокое деревце, украшенное зелеными бутонами; это сакура, сообщает официант, но она еще не зацвела. «Да-да, я знаю», – говорит он со всей возможной любезностью. Следующие три часа ему подают жареные, и вареные, и сырые блюда с лимской фасолью, полынью и морским лещом. Каждое новое кушанье он встречает безумной ухмылочкой, вспоминая идею Ницше о вечном возвращении и цикличности бытия. И тихонько приговаривая: «Опять ты».

Когда он возвращается в рёкан, чтобы прийти в себя, старухи нигде не видно, а девушка с косами читает роман на английском. Она встречает его свежим потоком извинений насчет багажа: чемодан так и не привезли. Это последняя капля; он в унынии прислоняется к стойке.

– Зато, мистер Лишь, – говорит она с надеждой в голосе, – вам пришла посылка.

Неглубокая коричневая коробка с итальянским почтовым штемпелем, наверняка какая-нибудь книга с премии. Лишь относит ее к себе в номер и ставит на столик у дверей в сад. В соседней комнате, словно в заколдованной хижине, его ждет горячая ванна, и он отмокает в ней, готовясь к следующему ресторану. Утомленно закрывает глаза. «Артур, ты его любил?» В воздухе разливается запах кедра. «Бедный мой мальчик. Сильно?»

Он вытирается и накидывает серый клетчатый халат, зная, что, кроме мятого льняного костюма, который он носил еще в Индии, надеть ему нечего. Посылка покоится на столе, но он так вымотался, что хочет отложить ее на потом. И все-таки со вздохом открывает; внутри в нескольких слоях упаковочной бумаги с рождественским узором – и как это он позабыл, что оставил им свой японский адрес? – лежит белая льняная рубашка и серый, как туча, костюм.

Последнее испытание – арендовать машину и доехать до ресторана, примостившегося на склоне холма в пригороде Киото. Все проходит куда более гладко, чем он ожидал; в прокате к его международным правам, которые самому ему кажутся дешевой подделкой, относятся со всей серьезностью и делают столько ксерокопий, будто собираются раздавать их как сувениры. Его провожают к авто, маленькому, бледному и без фантазии, как больничный десерт, он открывает дверцу и не обнаруживает там руля, его провожают к другой дверце, и он весело думает: «Ой, у них тут, похоже, левостороннее движение!» Ему это даже в голову не приходило; может, таким, как он, не стоит выдавать международные права? Но он свое уже отстрадал – в Индии. Надо просто делать все наоборот. В зеркальном отражении. Все равно что набирать текст для печатного станка.

Инструкции, как добраться до места, таинственны, словно шпионское послание или записка любовника, – «Встречаемся у Моста лунной переправы», – но вера его крепка; он садится за руль блестящего белого тостера и, следуя превосходным дорожным указателям, покидает Киото ради холмистой провинции. С навигатором ему повезло чуть меньше: отдав парочку суровых команд, он упивается властью и начинает барахлить, а потом и вовсе выходит из строя, перемещая Артура Лишь в воды Японского моря. Также его немного напрягает загадочная коробочка на лобовом стекле, но вскоре ее предназначение становится ясно: у въезда на платную дорогу она возмущенно взвизгивает, почти как его бабушка при виде разбитого фарфора. Лишь прилежно платит служащему в будке и, решив, что коробочка довольна, едет дальше, мимо холмов и реки, возникшей, как по волшебству. Но пасторальная сцена недолговечна: у следующей будки коробочка снова визжит. Видно, бранит его за отсутствие электронного пропуска. Но что, если она узнала и про другие его провинности? Как в начальной школе он выдумывал церемонии для доклада о религиях Исландии? Как воровал в магазинах крем от прыщей в старших классах? Про его чудовищные измены? Про то, что он «плохой гей»? И плохой писатель? Про то, как он позволил Фредди Пелу уйти из его жизни? Визжит-визжит-визжит в поистине греческом гневе. Гарпия, ниспосланная ему в наказание.

«Съезжайте на следующем повороте». Навигатор, этот спившийся капитан, проснулся и снова отдает команды. Как пар от мокрой одежды, развешенной у огня, над темно-зеленым покровом гор клубится туман. Среди тростников петляет свинцовая река. У дороги примостился белый бочонок – должно быть, реклама местной фабрики саке. Какие-то фермеры поставили табличку на английском: «Ресурсосберегающее земледелие». Лишь опускает стекло и вдыхает изумрудный бриз травы, и дождя, и земли. Из-за поворота показываются белые туристические автобусы, припаркованные на берегу, с торчащими, как рога у гусениц, боковыми зеркалами; перед автобусами шеренгой выстроились пенсионеры в прозрачных дождевиках с фотоаппаратами. Штук пятнадцать домишек с поросшими мхом тростниковыми крышами разбросаны у подножия окутанных туманом гор. К ним через реку ведет мост с каменными и деревянными опорами; обгоняя съежившихся под дождем пешеходов, Лишь едет на тот берег. Должно быть, отсюда его на лодке повезут в ресторан. Припарковавшись (и выслушав визгливое напоминание гарпии), он обводит взглядом горстку туристов на причале и среди них – хотя лицо ее закрыто прозрачным зонтиком – узнает свою мать.

«Артур! Привет, малыш. А я вот устроила себе небольшой отпуск, – наверняка скажет она. – Ты тут не голодаешь?»

Мать поднимает зонтик чуть выше; его прозрачная перепонка больше не размывает ее черты, и она оказывается японской женщиной с платком его матери на голове. Оранжевым в белых морских гребешках. Как он попал сюда из могилы? Впрочем, нет, не из могилы; из делавэрского центра Армии спасения, куда они с сестрой отдали мамины вещи. Все делалось в такой спешке. Сначала опухоль росла очень медленно, а потом очень быстро, как чудовище из кошмара, а потом он уже стоял в черном костюме и беседовал с теткой. И краешком глаза видел платок на деревянном крючке для одежды. В руках он держал кесадилью; как всякий неверующий БАСП[135]135
  Белые англосаксонские протестанты – популярный в XX в. термин, обозначающий зажиточных белых американцев, в первую очередь потомков британских переселенцев. Привилегированный слой общества, политическая и экономическая элита.


[Закрыть], он понятия не имел, что делать со смертью. Пылающие ладьи викингов, и погребальные обряды кельтов, и бурные поминки ирландцев, и молитвы пуритан, и гимны унитариев – две тысячи лет традиций, а он все равно остался ни с чем. Как-то так вышло, что от этого наследия он отрекся. Поэтому Фредди, который давно оплакал собственных родителей, взял все хлопоты на себя, и, когда Лишь, пьяный от банальностей и чистого ужаса, приковылял из церкви, его ждал готовый мексиканский пир. Фредди даже нанял человека, который принял у него плащ. А сам все время молча стоял у Лишь за спиной – в том самом пиджаке, который Лишь купил для него в Париже, – касаясь ладонью его левой лопатки, будто подпирая картонный манекен на ветру. Один за другим подходили люди и говорили, что его мать обрела покой. Ее подруги: седые, с причудливыми укладками и завивками, экспонаты на цветочном шоу. «Она в лучшем мире». «Как хорошо, что она ушла так спокойно». Когда последняя удалилась, Фредди прошептал ему на ухо: «Твоя мать умерла жуткой смертью». Юноша, которого он встретил на вечеринке много лет назад, не нашел бы таких слов. Лишь обернулся и заметил на коротко остриженных висках Фредди первые проблески седины.

Он так хотел сохранить тот оранжевый платок. Но закрутился в водовороте дел. А платок затесался в кипу на благотворительность и исчез из его жизни навеки.

Но нет, не навеки. Жизнь его все-таки сберегла.

Когда Лишь вылезает из машины, к нему подходит молодой человек в черных одеждах с огромным зонтом наготове, тоже черным; серый костюм нашего героя в бисеринках дождя. Платок его матери скрылся в дверях магазина. Лишь поворачивается к реке, где его уже поджидает темная неглубокая лодка Харона.

Ресторан стоит на скале у реки, древний, весь в разводах, мечта художника и страшный сон строителя; кое-где стены покоробились от влаги, а бумага на них сморщилась, как страницы книг, оставленных под дождем. Не пострадали в этой бывшей гостинице только черепичная крыша, широкие потолочные балки, резные украшения и раздвижные перегородки. У входа его с поклоном приветствует высокая статная дама. Во время осмотра гостиницы они проходят мимо окна с видом на обширный обнесенный стенами сад.

– Этот сад разбили четыреста лет назад, когда здесь росли тополи. – Дама обводит панораму рукой. Лишь одобрительно кивает.

– И куда они утопали? – спрашивает он.

Пару мгновений она вежливо смотрит на него, затем идет дальше. Он следует за колыханием золотисто-зеленого кимоно. У входа в другое крыло она снимает деревянные сандалии, а он расшнуровывает и стаскивает туфли. В них песок: из Сахары или из Кералы? Дама подзывает шмыгающую девочку-подростка в синем кимоно, и та ведет его по увешанному каллиграфией коридору, который, словно в Стране чудес, начинается с гигантского дверного проема, а заканчивается таким крошечным отверстием, что девочке приходится опуститься на колени. Очевидно, от Лишь требуется то же самое. Чтобы он проникся смирением. К этому моменту смирение ему хорошо знакомо; это единственный багаж, который он не потерял. В комнате: маленький столик, бумажные стены и старинное окно, в котором, как мираж, расплывается сад. На стенах тускло поблескивают крупные золотые и серебряные снежинки; дизайн относится к периоду Эдо[136]136
  Исторический период в Японии (1603–1867), время правления клана Токугава. Характеризуется расцветом экономики и искусства.


[Закрыть], сообщает девочка, когда в Японии появились микроскопы. До этого никто не знал, как на самом деле выглядит снежинка. Лишь усаживается на подушку возле золотой ширмы. Девочка уходит. Она силится задвинуть за собой дверь, но после многовековых терзаний конструкция едва работает.

Лишь окидывает взглядом золотую ширму, бумажные стены, стилизованные снежинки, одинокий ирис в вазе под картиной с оленем. Единственный звук – шепот увлажнителя воздуха у него над ухом; при всей девственности комнаты и красоте пейзажа никто не удосужился содрать с приборчика наклейку «Качество “Дайничи”». За окном: зыблется сад. Артур Лишь вздрагивает. Это он.

Должно быть, миниатюрный садик из его детства создали по образу и подобию этого четырехсотлетнего сада, потому что они не просто похожи – они идентичны: вот мшистая каменная дорожка бежит между лохматых зарослей бамбука, а потом теряется, словно в волшебной сказке, среди далеких темных сосен на склоне горы, где обитают тайны (это иллюзия, ибо ему прекрасно известно, что там обитает воздухообрабатывающий агрегат). Вот какое-то движение в траве – должно быть, это ручей; вот стертые каменные ступени – должно быть, они ведут к храму. Вот бамбуковый фонтан с коромыслом, по которому вода стекает в каменный резервуар, – всё один в один. Колышутся сосны; колышутся листья бамбука; и на том же ветру, подобно флагам, колышутся воспоминания в голове Артура Лишь. Он помнит, что и правда нашел ключ (стальной, от сарая для газонокосилки), но дверь в таинственный сад так и не отыскал. Абсурдная детская фантазия. Сорок пять лет прошло. И все же: это он.

Сзади доносится шмыганье; девочка никак не отодвинет дверь, будто это валун у входа в гробницу. Обернуться у него не хватает духу. В конце концов дверь поддается, девочка заходит в комнату и ставит перед ним поднос с чаем и блестящую плетеную корзинку. Затем достает потрепанную карточку и читает вслух: по всей видимости, по-английски, хотя больше похоже на бормотание спящего. Но перевод ему и не нужен; это его добрая знакомая лимская фасоль. Девочка улыбается и уходит. Новый поединок с дверью.

Он заносит в блокнотик все, что видит перед собой. Ему кусок в горло не лезет. Оранжевый платок, сад… кто вытащил эти воспоминания на свет божий? Что это: гаражная распродажа его жизни? Он тронулся умом или все есть отражение? Лимская фасоль, полынь, платок, сад; может, это зеркало, не окно? У фонтана сцепились две птички. И вновь, как тогда, в детстве, он может только наблюдать. Он закрывает глаза и плачет.

Снова слышно, как девочка возится с дверью, на этот раз дольше обычного.

Настал черед полыни.

– Мистер Лишь, – окликает его мужской голос. Он оборачивается; дверь закрыта. – Мистер Лишь, мы так сожалеем.

– Да, знаю! – отзывается Лишь, подползая к двери. – Сакура еще не зацвела.

Покашливание.

– Да, но это еще не все… Мы так сожалеем. Этой двери четыреста лет, и ее заклинило. Мы пытались. – Долгая пауза. – Но открыть ее невозможно.

– Невозможно?

– Мы так сожалеем.

– Постойте, давайте-ка подумаем…

– Мы испробовали все.

– Меня что, здесь замуровали?

Перешептывание по-японски, затем снова мужской голос, приглушенный дверью.

– Мистер Лишь, у нас появилась идея.

– Я весь внимание.

Покашливание.

– Вы должны сломать стену.

Лишь окидывает взглядом обтянутый бумагой решетчатый каркас. С таким же успехом могли бы предложить ему выпрыгнуть из космической капсулы.

– Я не могу.

– Ее очень легко починить. Попробуйте, мистер Лишь. Пожалуйста.

Он чувствует себя старым; ему одиноко; куда все утопали? В саду: стайка крохотных птиц, точно косяк рыбок, снует туда-сюда перед его окном, будто это стенка аквариума (в котором находится он сам), а потом вдруг разом, стремительно, уносится на восток, только одна запоздалая птичка (ибо жизнь – комедия) барахтается в воздухе, пытаясь за ними поспеть.

– Мистер Лишь, ну пожалуйста…

Самый храбрый человек из всех, кого я знаю, отвечает:

– Я не могу.

Не так давно около семи утра вашему рассказчику явился образ Артура Лишь.

Меня разбудила комариха, которая, надо отдать ей должное, сумела преодолеть полосу препятствий из курящихся спиралей, работающих вентиляторов и сбрызнутого инсектицидом москитного полога, чтобы угнездиться у меня в ухе. Я благодарю ее по десять раз на дню. Не будь она (а людей кусают только самки) столь искусной лазутчицей, я, думаю, ничего бы так и не понял. Как часто судьба зависит от случайностей! Эта комариха: она отдала за меня жизнь; я мигом прихлопнул ее ладонью. За окном мерно рокотал Тихий океан; ему вторил спящий рядом со мной мужчина.

Светало. Приехали мы затемно, а теперь мрак рассеивался. Домик стоял посреди океана, точно сцена, вынесенная в середину зала, и из каждого окна открывался вид на лагуну. Я долго смотрел, как небо и море примеряют всё новые краски: ирис и миртовый лист, сапфир и нефрит – а потом вдруг повсюду разлился знакомый оттенок синего. И тогда я понял, что больше никогда не увижусь с Артуром Лишь.

Не увижусь, как виделся прежде; все эти вальяжно тянувшиеся годы. Мне будто сообщили о его смерти. Сколько раз покидал я его жилище, притворяя за собой дверь, а теперь – необдуманно – взял и захлопнул ее. Вышел замуж… Вот идиот. Повсюду тот самый лишьнианский синий. Конечно, мы будем пересекаться – на улице, на вечеринках, может, даже заскочим в бар. Но это будут встречи с тенью. Артур Лишь. Только ты. Я падал с большой высоты. Воздух закончился. Мир сомкнулся вокруг пустоты. Сам того не сознавая, я думал, что он будет ждать меня вечно в своей белой постели. Сам того не сознавая, я в этом нуждался. Так мы верим, что памятник, или камень, или кипарис, по которому мы находим дорогу домой, всегда будет на месте. Чтобы мы не заблудились. Но неизбежно наступит момент, когда мы придем, а его уже нет. И мы поймем, что считали, будто мы одни способны меняться, будто мы – единственная в мире переменная; будто все предметы и люди в нашей жизни существуют только для нашего удовольствия, как фигурки в игре, а потому не могут двигаться по собственной воле; будто их пришпилило к месту нашей потребностью в них, нашей любовью. До чего же глупо. Постель Артура Лишь пустует, он путешествует вокруг света – и где его теперь искать? Он для меня потерян. Меня затрясло. Как же давно была та вечеринка, куда он пришел, как заблудившийся турист… Сама невинность. С минуту я наблюдал за ним, а потом отец меня представил: «Артур, помнишь моего сына, Фредди?»

Я долго сидел в постели, дрожа как осиновый лист, хотя на Таити было тепло. Меня трясло, колотило; полагаю, у меня случилась какая-то там атака. Сзади доносились шорохи, а потом – тишина.

Спустя какое-то время Том, мой новоиспеченный муж, который любил меня и все уже понял, сказал:

– Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас не плакал.

И вот он стоит в бумажной комнате, наш смелый протагонист. Стоит не шелохнется, руки сжаты в кулаки. Кто знает, какие мысли роятся в голове этого чудака? От звуков остались одни отголоски: птичий щебет, шелест ветра, журчание воды доносятся будто с другого конца туннеля. Он отрывает взгляд от старинного окна и поворачивается к стене. Вот она – та самая дверь. Только ведет она не в сад, а из него. Бумага да палки. Любой другой проломит одним ударом. Сколько ей лет? Доводилось ли ей видеть снежинки? После стольких абсурдностей поистине верх абсурда – бояться бумажной стены. Он касается грубой поверхности рукой. Выходит солнце, прочерчивая на бумаге тени ветвей. Может, это ветви шелковой акации из его детства? Но туда уже не вернуться. Как и на пляж Сан-Франциско в теплый октябрьский день. Как и в его спальню, к прощальному поцелую. Все в этой комнате есть отражение, но перед ним – пустая белая стена будущего, на которой может быть начертано что угодно. Наверняка туда уже вписали какое-нибудь новое фиаско, свежий конфуз. Очередную ловушку для Артура Лишь. Так зачем же туда идти? И все же кто знает: быть может, за этой стеной его ждут чудеса? Представьте, как он заносит над головой кулаки и – теперь уже с нескрываемым наслаждением, в экзальтации, безумно хохоча – обрушивает их на стену. Раздается оглушительный треск…