Текст книги "Лишь"

Лишь в Марокко

Что любит верблюдица? Я бы сказал, ничего на свете. Ни песок, который скребет ее бока, ни солнце, которое припекает ее сверху, ни воду, которую она пьет, как истая трезвенница. Ни сидеть, хлопая ресницами, как старлетка. Ни вставать, со стонами гнева и возмущения разгибая ноги-веточки. Ни своих собратьев, на которых она взирает с презрением богатой наследницы, вынужденной лететь эконом-классом. Ни людей, которые ее поработили. Ни океаническое однообразие дюн. Ни безвкусную траву, которую она жует, жует, жует в угрюмой борьбе за выживание. Ни адский день. Ни райскую ночь. Ни закат. Ни рассвет. Ни солнце, ни месяц, ни звезды. Ни тем более увесистого американца, несмотря на пару лишних фунтов сохранившего недурную для своих лет фигуру, высокого, качающегося из стороны в сторону, пока она бесцельно везет его, этого человека, этого Артура Лишь, через Сахару.

Впереди: проводник по имени Мохаммед в длинной белой джеллабе[95]95
  Традиционная берберская одежда – длинный свободный халат с остроконечным капюшоном.


[Закрыть] и синем тюрбане; Мохаммед ведет ее под уздцы. Сзади: остальные восемь верблюдов из их каравана. На тур с ночевкой в пустыне подписались девять человек, однако из девяти верблюдов заняты только четыре; после отъезда из Марракеша они потеряли уже пятерых туристов. Скоро потеряют еще одного.

Сверху: Артур Лишь, также в синем тюрбане; он любуется дюнами, на чьих гребнях кружат маленькие песчаные вихри, наслаждается бирюзово-золотой палитрой заката и радуется, что в день рождения хотя бы не будет один.

За пару дней до этого: продрав глаза, Артур Лишь обнаруживает, что приземлился в Африке. Все еще потрескивая от шампанского, прикосновений Хавьера и весьма неудобного места у окна, он плетется под небом цвета индиго на паспортный контроль, где его ждет очередь, выходящая за грани разумного. Французы, столь степенные у себя на родине, ступив на землю бывшей колонии, разом посходили с ума; так мы теряем рассудок при виде бывшего возлюбленного, с которым плохо обошлись; игнорируя очередь, они снимают ленты между аккуратно расставленными стойками и воинственной толпой идут на Марракеш. Марокканские таможенники в зеленой с красным униформе коктейльных оливок невозмутимо проверяют и штампуют паспорта; похоже, они такое видят каждый день. Когда мимо Лишь грубо проталкивается француженка, с его губ невольно срывается: «Мадам! Мадам!» Она с гримасой пожимает плечами (мол, c’est la vie![96]96
  Такова жизнь (фр.).


[Закрыть]), продолжая двигаться вперед. Может, началось какое-то вторжение? Или это последний рейс из Франции? Если так: где же Ингрид Бергман?[97]97
  Ингрид Бергман (1915–1982) – шведская и американская актриса, сыгравшая с Хамфри Богартом в фильме «Касабланка», где действие разворачивается в марокканском городе Касабланка во время Второй мировой войны.


[Закрыть]

Пока он топчется в толпе прибывших (хотя там одни европейцы, он среди них самый высокий), его все больше охватывает паника.

Он мог бы остаться в Париже или хотя бы задержаться там еще на денек (получив еще шестьсот евро); он мог бы променять это глупое приключение на другое, и того глупее. «Артур Лишь должен был отправиться в Марокко, но повстречал в Париже испанца, и с тех пор его никто больше не видел!» – передадут Фредди. Но если об Артуре Лишь что-то и можно сказать с определенностью, так это то, что он всегда следует плану. Поэтому он здесь. И он хотя бы не будет один.

– Артур! Решил отпустить бороду? – Зал прибытия. Его старый друг, неунывающий Льюис Делакруа. Длинные волосы цвета потускневшего серебра, на подбородке – жесткая белая щетина; одет с иголочки в лен и хлопок серых тонов; на полном лице – плодородная дельта капилляров; Льюису без малого шестьдесят, и Артуру Лишь до него еще далеко.

Лишь нервно улыбается и проводит по бороде рукой.

– Мне захотелось… чего-то новенького.

Не размыкая объятий, Льюис отходит на шаг, чтобы получше его разглядеть.

– Очень сексуально. Пойдем, тебе нужно под кондиционер. Тут стоит аномальная жара, даже ночью сплошное мучение. Обидно, что задержали рейс, да еще на целый день! Ну как, успел влюбиться за четырнадцать часов в Париже?

Удивленно покосившись на Льюиса, Лишь говорит, что созвонился с Александром. Что Алекс пригласил его на званый ужин, а сам так и не пришел. О Хавьере – ни слова.

– Хочешь, можем поговорить о Фредди, – предлагает Льюис. – А можем и не говорить.

– Давай лучше не будем.

Его друг кивает. Это тот самый Льюис, с которым он познакомился во время турне по Америке после колледжа, тот самый Льюис, который приютил его в своей дешевой квартирке над коммунистической книжной лавкой на Валенсия-стрит, тот самый Льюис, который познакомил его с электронной музыкой и кислотой. Красавчик Льюис Делакруа, такой взрослый, такой уверенный в себе; тогда ему было тридцать. Их с Лишь разделяло целое поколение; теперь же они, по сути, ровесники. И все-таки Льюис всегда был более зрелым; они с мужем уже двадцать лет вместе: воплощение счастливой любви. При этом Льюис – персона гламурная: взять хотя бы эту роскошную экспедицию в Сахару. Поездка затевалась в честь дня рождения – но не Артура Лишь, а некой Зоры, которой, по словам Льюиса, тоже стукнет пятьдесят.

– Я бы посоветовал тебе выспаться, – говорит Льюис, когда они садятся в такси, – но в отеле никто не спит. Пьют с самого обеда. И еще бог весть что творят. Я виню во всем Зору; ну, ты с ней познакомишься.

Первой пала актриса. Возможно, все дело в бледном марокканском вине, которое бокал за бокалом наливали за ужином (на крыше съемной виллы, риада, с видом на минарет мечети аль-Кутубия, подобный вздернутой руке ученика); а может, в джин-тониках, которые она заказывала после ужина, когда, сбросив одежду, окунулась в бассейн (персонал риада в лице двух марокканцев по имени Мустафа молчал), где черепахи глазели на ее бледную плоть, мечтая вновь стать динозаврами, пока она плавала на спине, рассекая водную гладь, а другие постояльцы продолжали знакомиться (был тут и Лишь, со штопором в руках и бутылкой вина между ног); или в текиле, которую она обнаружила чуть позже, когда кончился джин, и после которой исполняла импровизированный танец с лампой на голове под звуки гитары и визгливой флейты, которые кто-то откопал непонятно где, пока наконец ее не вывели из воды; или в виски, которое ходило по кругу; или в гашише; или в сигаретах; или в трех громких хлопках из соседней резиденции, где живет принцесса, – знак, что пора закругляться. В чем причина, мы уже не узнаем. Известно одно: наутро она не может встать с постели; голая, она просит выпить, а когда ей приносят воды, отталкивает руку со стаканом и кричит: «Несите водку!» – и потому что она не хочет двигаться, и потому что отъезд назначен на полдень, и потому что две ее последние картины в сомнительном вкусе, и потому что никто, кроме именинницы, о ней даже не слышал, группа поручает ее заботам двух марокканцев по имени Мустафа и уезжает без нее.

– Она оклемается? – спрашивает Лишь.

– Ни за что бы не подумал, что ее так развезет, – говорит Льюис, поворачиваясь к нему в гигантских солнечных очках; в них он смахивает на ночного зверька. Они едут в небольшом автобусе; из-за дьявольской жары мир за окном поблескивает, как раскаленный вок. Пассажиры утомленно развалились в креслах. – Я-то всегда считал, что актеры выкованы из стали.

– Прошу все! – говорит в микрофон гид по имени Мохаммед – невысокий марокканец с длинными кудрявыми волосами, в джинсах и красной рубашке-поло. – Сейчас мы отправляемся через Атласские горы. Они, как у нас говорят, подобны змее. Вечером мы приезжаем в [треск микрофона], там у нас ночевка. Завтра – долина с пальмами.

– А я думал, завтра – пустыня, – отзывается мужчина с британским акцентом – компьютерный гений, который в сорок лет отошел от дел и открыл отель в Шанхае.

– О да, я обещал пустыня! – На вид Мохаммеду от сорока до пятидесяти; он часто улыбается и редко следит за грамматикой. – Прошу прощений за неприятный сюрприз с погодой.

С задних рядов доносится женский голос: скрипачка-кореянка.

– Можно включить кондиционер?

Обмен репликами на арабском, и вентиляторы начинают гонять по салону теплый воздух.

– Мой друг говорил, работает на полную, – улыбается Мохаммед. – Но, оказывается, было не на полную.

Средство это не приносит прохлады. Выезжая из города, они обгоняют группы школьников, идущих домой обедать; дети накидывают на головы рубашки и прикрываются учебниками, защищаясь от беспощадного солнца. Целые мили глинобитных стен, а в промежутках – оазисы кофеен, откуда глядят вслед автобусу мужчины. Вот пиццерия. А вот недостроенная заправка: «Африква». Посреди пустоши им попадается осел, привязанный к телефонному столбу. Водитель включает музыку: завораживающие ритмы гнауа[98]98
  Музыка народа гнауа – смесь африканских, берберских и арабских религиозных песнопений и ритмов.


[Закрыть]. Льюис, похоже, уснул; в этих очках не угадаешь.

Таити.

– Я всегда мечтал побывать на Таити, – сказал Фредди на одной вечеринке на крыше. В основном там была молодежь, но попадались и особи постарше, сверлившие друг друга хищными взглядами; Лишь не знал, как подать им сигнал, что в этом стаде газелей он вегетарианец. Моему последнему бойфренду, готов был сказать он, уже за шестьдесят. А может, их тоже интересовали мужчины в летах. Этого он так и не узнал; они избегали его из какого-то поистине магнетического отвращения. Рано или поздно на таких вечеринках заскучавшего Фредди прибивало к нему, и последние пару часов они проводили вдвоем, за разговорами. На этот раз – вероятно, под влиянием текилы и заката – Фредди заговорил о Таити.

– Звучит неплохо, – сказал Лишь. – Но, по-моему, там одни курорты. Никакого местного колорита. Я бы поехал в Индию.

– Ну да, там местного колорита хоть отбавляй, – пожал плечами Фредди. – Говорят, только он там и есть. Помнишь нашу поездку в Париж? Музей Орсе? А, да, ты же болел. Ладно. В общем, там был зал с деревянными скульптурами Гогена. И на одном панно он вырезал: «Будьте загадочными». А на другом: «Любите и будете счастливы». По-французски, конечно. Это меня очень тронуло – больше, чем его картины. Такие же панно он сделал для своего дома на Таити[99]99
  Если быть точными, эти панно, вариации двух более ранних работ, Гоген сделал для своего дома на острове Хива-Оа (Маркизские острова), куда он перебрался после Таити.


[Закрыть]. Нормальные люди едут туда ради пляжей. А я мечтаю увидеть его дом.

Лишь хотел что-то ответить – но в эту минуту солнце, скрывавшееся за холмами Буэны-Висты[100]100
  Район Сан-Франциско, включающий парк Буэна-Виста и его окрестности.


[Закрыть], озарило окутанный туманом залив, и Фредди поспешил к парапету. После того вечера Лишь больше не вспоминал о Таити. А вот Фредди явно вспоминал.

И сейчас он должен быть именно там. Ведь у них с Томом медовый месяц.

«Любите и будете счастливы».

Таити.

Вскоре от группы отбивается еще несколько человек. С одной остановкой (в придорожной забегаловке с гипнотической мозаикой на стенах) они доезжают до Айт-Бен-Хадду, высаживаются из автобуса и дальше идут пешком. Лишь бредет за пожилой парой – военными репортерами, которые развлекали его вчера байками о Бейруте восьмидесятых, где в одном баре был какаду, научившийся имитировать звуки падающей бомбы. Она – роскошная француженка с белым каре и в ярких хлопковых брючках, он – высокий усатый немец в жилете фотографа; эти двое прилетели из Афганистана, чтобы смеяться, курить и разучивать новый диалект арабского. Весь мир у их ног; им все нипочем. Артура Лишь догоняет именинница, на ней короткое желтое платье с длинными рукавами: «Артур, я страшно рада, что ты прилетел». Невысокая, но пленительная, с длинным носом и большими блестящими глазами византийской Богородицы, Зора обладает особой, экзотической красотой. Каждое ее движение – опирается ли она на спинку кресла, отбрасывает ли с лица прядь волос, улыбается ли кому-то из друзей – исполнено решимостью, ее взгляд – открытый и пытливый. Разговаривает она с причудливым – не то британским, не то мавританским, не то баскским или венгерским – акцентом, и, не скажи ему Льюис, что она родилась в Марокко, а ребенком переехала в Англию, сам бы он ни за что не догадался. Это ее первая поездка на родину за десять лет. Понаблюдав за ней, Лишь заметил, что в кругу друзей она вечно смеется, вечно улыбается, но, когда думает, что никто не смотрит, по ее лицу пробегает тень глубокой печали. Ум, стиль, изобретательность, тонизирующая прямота и привычка сыпать непристойностями – у этой женщины есть все задатки, чтобы возглавить международную шпионскую сеть. Впрочем, кто знает, может, этим она и занимается?

И главное: никто не дал бы ей не то что пятидесяти, даже сорока. По ней ни за что не скажешь, что она пьет и матерится как сапожник, курит одну ментоловую сигарету за другой. Она выглядит гораздо моложе, чем измотанный и потрепанный, старый и нищий и лишенный любви Артур Лишь.

Зора обращает к нему свои блестящие глаза.

– Знаешь, я твоя большая поклонница.

– О… – только и может выдавить он.

Они идут вдоль низкой и очень ветхой кирпичной стены, откуда открывается вид на реку и горстку беленых домов.

– Мне безумно понравился «Калипсо». Я просто не могла оторваться. А под конец, сукин ты сын, рыдала, как малое дитя.

– Что ж, пожалуй, я польщен.

– Это такая грустная книга, Артур. Такая невъебически грустная. Когда следующая? – Зора откидывает волосы назад, и они волнами спадают ей на спину.

Сам того не замечая, Лишь стиснул зубы. Внизу двое мальчиков медленно едут верхом по мелководью.

– Все, пора мне заткнуться, – говорит она, сдвинув брови. – Не надо было спрашивать. Не мое дело.

– Нет-нет, – говорит Артур. – Ничего. Я написал новый роман, но в издательстве он никому не понравился.

– Как это?

– Они его не приняли. Отказались печатать. Помню, когда я подписал контракт на первую книгу, главред пригласил меня к себе в офис и произнес целую речь о том, что пусть платят они немного, зато их издательство – это семья, и теперь я член этой семьи, и что они вкладываются не в одну мою книгу, а во всю карьеру. Это было всего пятнадцать лет назад. И тут бац – меня отфутболили. Вот тебе и семья.

– Очень похоже на мою семью. А о чем этот твой роман? – Заметив выражение его лица, она быстро добавляет: – Артур, надеюсь, ты понимаешь, что можешь меня послать?

У него есть правило: до публикации книгу не обсуждать. Люди бывают чертовски небрежны, а ведь даже скептическая мина может нанести такой же урон, что и фраза: «Только не говори мне, что ты теперь с ним!» – оброненная о новом возлюбленном. Но Зоре он почему-то доверяет.

– Мой роман, он… – начинает он и тут же спотыкается о камень на дороге. – Он о престарелом гее, гуляющем по Сан-Франциско. И, ну, знаешь, его… его горестях… – Во взгляде Зоры читается сомнение, и, запнувшись, он смолкает. Впереди военные репортеры кричат что-то по-арабски.

– А этот престарелый гей случайно не белый американец? – спрашивает она.

– Да.

– То есть престарелый белый американец гуляет по Сан-Франциско со своими престарелыми белыми горестями?

– Господи… Ну, вроде того.

– Артур. Ты уж прости, но такой человек не вызывает сочувствия.

– Даже при том, что он гей?

– Даже при том, что он гей.

– Иди ты. – Он сам от себя такого не ожидал.

Она останавливается и с улыбкой тычет его пальцем в грудь:

– Молодчина!

И тут перед ними открывается вид на крепость с зубчатыми башнями на склоне холма. Крепость из обожженной на солнце глины. Невероятно… Почему он не ожидал этого? Почему он не ожидал увидеть Иерихон?[101]101
  Иерихон и далее: Ниневия, Тир, Сидон, Вавилон, Ур – древние города на Ближнем Востоке.


[Закрыть]

– Это, – объявляет Мохаммед, – древний укрепленный город племя Хадду. «Айт» означает «народ», «Бен» означает «сыны», и «Хадду» – это название рода. Айт-Бен-Хадду. В стенах города до сих пор живут восемь семей.

Почему он не ожидал увидеть Ниневию, Тир, Сидон?

– Извините, – говорит компьютерный гений в отставке. – Вы сказали, восемь семей? Или восемь сынов?

– Да, восемь.

– Семей или сынов?

– Раньше это была деревня, но теперь осталось лишь восемь семей сынов Хадду.

Вавилон? Ур?

– Давайте еще раз. Восемь семей или сынов?

– Да, сыны. Сыны Хадду.

В это мгновение военная репортерша перегибается через древнюю стену, и содержимое ее желудка выплескивается наружу. Чудо глинобитной архитектуры забыто; супруг спешит к ней на помощь, чтобы придержать ее прекрасные волосы. В лучах заходящего солнца на охристые постройки ложатся синие тени, и Лишь невольно вспоминает цветовую гамму родительского дома в ту пору, когда мать помешалась на юго-западном стиле. С того берега реки, подобно воздушной тревоге, доносится клич: призыв к вечерней молитве. Крепость – или ксар – Айт-Бен-Хадду возвышается перед ними в немом безразличии. Муж-репортер сначала ругается с Мохаммедом по-немецки, затем с водителем по-арабски, после чего переходит на французский и заканчивает нечленораздельной тирадой к одним лишь богам. Продемонстрировать навыки владения английскими ругательствами ему так и не удается. Схватившись за голову, репортерша падает на руки водителя, и группу спешно провожают к автобусу. «Мигрень, – шепчет Льюис. – Выпивка, высота. Вот и еще одна вышла из игры». Лишь бросает последний взгляд на древнюю крепость из глины и соломы, которую почти каждый год подновляют, достраивая и перестраивая стены, пострадавшие от дождей, так что от прежнего ксара давно уже не осталось ничего, кроме очертаний. Так в живом организме спустя какое-то время не остается ни одной изначальной клетки. И Артур Лишь не исключение. И что с этим делать? Перестраивать вечно? Или однажды кто-нибудь скажет: «Да ну его на хрен. Пусть падает». И не станет больше Айт-Бен-Хадду. Лишь чувствует, что подобрался к великой истине насчет жизни и смерти и течения времени, древней, но удивительно простой, и тут раздается мужской голос с британским акцентом:

– Слушайте, не хочу быть занозой, но я так и не понял. Сынов…

«Молитва лучше, чем сон» – возвещает муэдзин[102]102
  Служитель мечети, читающий азан – призыв к молитве.


[Закрыть] с вершины минарета, но путешествие лучше, чем молитва, а потому, когда раздается утренний азан, путники уже упакованы в автобус и ждут Мохаммеда, который отправился за военными репортерами. Темный каменный лабиринт отеля с рассветом превращается во дворец, воздвигнутый посреди долины с пышными пальмами. На крыльце, поймав цыпленка ярко-оранжевого окраса (полученного искусственным или сверхъестественным путем), хихикают двое маленьких арабчат. Гневно, возмущенно, непрерывно пищит цыпленок, а они знай себе потешаются и показывают его навьюченному поклажей Артуру Лишь. В автобусе Лишь садится возле скрипачки-кореянки и ее кавалера – профессиональной модели; мальчик с обложки обращает к нему полные недоумения голубые глаза. Что любит мальчик с обложки? Льюис и Зора сидят вместе и над чем-то хохочут. Возвращается Мохаммед; военные репортеры еще не оправились, докладывает он, и поедут на более позднем верблюде. Заржав, автобус пускается в путь. Приятно знать, что всегда есть более поздний верблюд.

Дальше – драмаминовый[103]103
  Драмамин, или дименгидринат, – вещество с противорвотным действием, выпускается в форме таблеток. Возможные побочные эффекты – спутанность сознания и галлюцинации.


[Закрыть] кошмар: маршрутом горького пропойцы автобус едет в гору, на каждом витке дороги – волшебное сияние сувенирных жеод[104]104
  Жеода – геологическое образование с полостью, покрытой кристаллами. Сувенирные жеоды имеют небольшие размеры и иногда продаются уже расколотыми пополам, чтобы видно было наполнение.


[Закрыть]; завидев их, вскакивает на ноги и несется к дороге мальчишка, держа в вытянутой руке жеоду, выкрашенную в фиолетовый цвет, но, подняв облако пыли, они проезжают мимо. Тут и там – ксары из глины, в каждом – исполинская деревянная дверь (для ослов, поясняет Мохаммед), а в ней – другая дверь, поменьше (для людей), при этом ни ослов, ни людей нигде не видно. Только бесплодные горы с редкими порослями акации. Пассажиры спят или тихо переговариваются, глядя в окно. Его соседи беспрестанно шепчутся, и, чтобы не мешать им, он уходит в конец салона. Зора жестом приглашает его сесть рядом с собой.

– Знаешь, что я решила? – строго спрашивает она, будто призывая к порядку участников собрания. – Насчет полтинника. Две вещи. Первое: на хуй любовь.

– И как это понимать?

– А так, что я ее бросаю. Курить же я бросила, значит, смогу бросить и любовь. – Он красноречиво смотрит на пачку ментоловых сигарет, торчащую из ее сумочки. – Что? Я уже несколько раз бросала! В нашем с тобой возрасте влюбляться опасно.

– Льюис уже разболтал всем мой возраст?

– А как же! С наступающим, дорогой! Вместе отправимся на свалку. – Она в экстазе от того, что их дни рождения следуют один за другим.

– Хорошо, после пятидесяти никакой любви. Вообще-то так даже лучше. Может, я наконец стану больше писать. А что еще ты решила?

– Ну, это все связано.

– Ясно, выкладывай.

– Разжиреть.

– Хм…

– На хуй любовь, и начинаем нагуливать жир. Как Льюис.

– Кто, я? – оборачивается Льюис.

– Ты, ты! – говорит Зора. – Посмотри, как тебя разнесло!

– Зора! – восклицает Лишь.

Но Льюис только смеется, похлопывая обеими руками по своему необъятному пузу.

– Вот умора, правда же? – говорит он. – Каждое утро я смотрю в зеркало и покатываюсь со смеху. И думаю: неужели это я? Заморыш Льюис Делакруа?

– В общем, вот и весь план, – говорит Зора. – Ну что, ты со мной?

– Но я не хочу толстеть, – говорит Лишь. – Как бы глупо и тщеславно это ни звучало.

– Артур, – говорит Льюис, придвигаясь поближе. – Тебе предстоит кое-что для себя решить. Все эти тощие мужчины с усами… Ты только представь, сколько нужно морить себя голодом и ходить по спортзалам, сколько нужно усилий ради того только, чтобы втиснуться в костюм, который ты носил в тридцать лет! И главное, зачем? Все равно ты скукоженный старик. Ну его на хрен! Кларк всегда говорил: можно быть худым, а можно – счастливым. И, Артур, я уже пробовал быть худым.

Кларк – это его муж. Да-да, они Льюис и Кларк[105]105
  Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк – руководители первой сухопутной экспедиции по территории нынешних США от атлантического побережья к тихоокеанскому и обратно (1803–1806).


[Закрыть]. И до сих пор считают, что это уморительно. Уморительно!

Зора кладет руку ему на плечо.

– Давай, Артур. Решайся. Будем толстеть вместе. Все лучшее впереди.

Тут в передней части салона начинается какая-то возня: скрипачка подходит к Мохаммеду, и они о чем-то шушукаются. Мальчик с обложки жалобно стонет со своего места у окна.

– Неужели еще один? – сокрушается Зора.

– А знаете, – говорит Льюис. – Я даже удивлен, что он продержался так долго.

* * *

Итак, из девяти верблюдов, пересекающих Сахару, заняты только четыре. Мальчику с обложки стало так дурно, что его оставили в Мхамиде, городке на границе с пустыней, а скрипачка не пожелала его покидать. «Он поедет на более позднем верблюде», – сказал Мохаммед, когда остальных усадили в седла. В несколько рывков животные поднялись на ноги, выстроились караваном – четверо с ношей, пятеро порожняком – и, отбрасывая длинные тени, двинулись через пустыню. «И, увидев такое, кто-то еще верит в бога?» – дивился Лишь, разглядывая этих нелепых созданий с перчаточными куклами вместо голов, тюками сена вместо туловищ и цыплячьими ногами. До дня рождения Зоры осталось два дня; до его собственного – три.

– Это не день рождения, – кричит Лишь, пока они ритмично удаляются в закат. – А детектив Агаты Кристи!

– И кто же следующая жертва? – спрашивает Льюис. – Спорим, я? Откину копыта прямо сейчас. На этом верблюде.

– Я ставлю на Джоша. – Британский компьютерный гений.

– А теперь не хочешь поговорить о Фредди?

– Не особо. Я слышал, свадьба была очень милой.

– А я слышал, что в ночь перед свадьбой Фредди…

– Заткните свои сраные варежки! – орет Зора откуда-то сзади. – Наслаждайтесь сраным закатом на своих сраных верблюдах! О господи!

А ведь и правда: оказаться здесь – настоящее чудо. Не потому, что их не сломили ни алкоголь, ни гашиш, ни мигрени. Нет-нет, вовсе не поэтому. А потому, что их не сломила жизнь с ее унижениями, и разочарованиями, и расставаниями, и упущенными возможностями, с ее плохими отцами, и плохими работами, и плохим сексом, и плохими наркотиками, с ее ошибками, и промахами, и подводными камнями, потому что они дожили до пятидесяти и до этого мгновения: до сугробов глазури, до гор золота, до маленького столика на гребне дюны с оливками, и питой, и бутылкой вина в ведерке со льдом, до заката, который дожидается их терпеливее любого верблюда. Так что да. Всякий закат, а этот в особенности, требует, чтобы вы заткнули свои сраные варежки.

Они в молчании покоряют дюну. Наконец Льюис замечает, что сегодня у них с Кларком двадцатая годовщина, но сотовой связи тут, разумеется, нет, поэтому со звонком придется подождать до Феса.

– Но в пустыне ведь есть вайфай, – говорит Мохаммед.

– Как, неужели? – удивляется Льюис.

– Конечно, повсюду, – кивает он.

– А, ну тогда хорошо.

Мохаммед поднимает указательный палец.

– Проблема только в пароле.

По рядам бедуинов прокатывается смех.

– Уже второй раз на это клюю, – говорит Льюис, а потом показывает куда-то рукой.

Проследив за его жестом, Лишь замечает двух мальчишек-погонщиков возле стола с угощениями. Обняв друг друга за плечи, они сидят на песке и любуются закатом. Дюны окрашиваются в те же охристо-аквамариновые тона, что и дома Марракеша. Двое мальчишек обнимают друг друга за плечи. Это так непривычно. Лишь становится грустно. В его мире гетеросексуалы так не делают. Как не могут два гея пройтись за руку по улицам Марракеша, так не могут, думает он, два натурала, два лучших друга пройтись за руку по улицам Чикаго. Они не могут сидеть на песке, как эти подростки, и в обнимку смотреть на закат. Эта мальчишеская любовь Тома Сойера к Гекльберри Финну.

Палаточный лагерь – просто сказка. По центру: кострище с сучковатыми ветвями акации, вокруг него разложены подушки, от них восемь ковровых дорожек ведут к восьми парусиновым шатрам, а в каждом шатре – несмотря на внешнее сходство с палаткой для выездных проповедей – кроется страна чудес: кованая кровать с покрывалом, расшитым кусочками зеркал, лампы с чеканкой на прикроватных тумбочках, раковина и стыдливо притулившийся за ширмой унитаз, настенное зеркало и трюмо. Лишь переступает порог и дивится: кто натер эти зеркала? Кто натаскал воды и прибрался в туалете? И если уж на то пошло: кто привез сюда кованые кровати, подушки и ковры для таких баловней, как он? Кто сказал: «Им, наверное, понравится покрывало с кусочками зеркал»? На тумбочке: стопка книг на английском, включая детектив о Пибоди и опусы трех чудовищных американских писателей; подобно наибанальнейшему знакомому, который, повстречавшись нам на закрытой вечеринке, разбивает наше представление не только об изысканности вечеринки, но и о нашей собственной, это трио словно бы говорит ему: «А-а, вас, значит, тоже пригласили?» А по соседству с ними: последнее творение Финли Дуайера. Здесь, посреди Сахары, возле его кованой кровати. Ну спасибо, жизнь!

На севере: злобным рыком верблюд провожает день.

На юге: Льюис вопит, что у него в постели скорпион.

На западе: звон посуды, пока бедуины накрывают на стол.

И снова на юге: Льюис кричит, что все в порядке, это всего-навсего скрепка.

На востоке: подает голос британский компьютерный гений: «Ребята? Что-то мне нехорошо».

Итак, их осталось четверо: Лишь, Льюис, Зора и Мохаммед. После ужина они сидят вокруг костра и в задумчивом молчании допивают белое вино; Мохаммед курит сигарету. Или это что-то другое? Вскоре Зора встает и говорит, что идет спать, чтобы в день рождения быть свежей и красивой, всем спокойной ночи, и вы только посмотрите на эти звезды! Мохаммед растворяется во мраке, и в потрескивающей тишине остаются только Льюис и Лишь.

– Артур, – говорит Льюис, откинувшись на подушки. – Я рад, что ты с нами поехал.

Лишь вдыхает ночной воздух. Над ними в плюмаже дыма раскинулся Млечный Путь.

– С годовщиной, – говорит он, глядя на Льюиса при свете костра.

– Спасибо. Мы с Кларком разводимся.

– Что? – Лишь приподнимается на локтях.

Льюис пожимает плечами.

– Мы уже давно решили, пару месяцев назад. Я все ждал удобного случая, чтобы тебе рассказать.

– Так, погоди-погоди! Что происходит?

– Тише ты, Зору разбудишь. И этого… Ну, как его. – Льюис берет бокал и подползает к Лишь. – Ты, наверное, помнишь, как мы с Кларком познакомились. В художественной галерее в Нью-Йорке. И какое-то время у нас были отношения на расстоянии, а потом я предложил ему переехать ко мне в Сан-Франциско. Мы были в задней комнате «Арт-бара» – помнишь, там еще кокс продавали – на диванчиках, и Кларк сказал: «Хорошо, я перееду к тебе в Сан-Франциско. Но только на десять лет. Через десять лет мы расстанемся».

Лишь беспомощно озирается по сторонам.

– Ты мне этого не рассказывал!

– Да, так и сказал: «Через десять лет мы расстанемся». А я ответил: «Ну, это еще не скоро!» На том и порешили. Его ничуть не беспокоило, что нужно увольняться с работы и выезжать из квартиры, где у него была регулируемая арендная плата[106]106
  В некоторых штатах, включая Нью-Йорк, действуют законы, препятствующие повышению арендной платы.


[Закрыть], ему не жалко было выбрасывать кастрюли. Он просто переехал ко мне и заново построил свою жизнь. Вот так вот запросто.

– А я ничего этого не знал. Я думал, у вас, ребята, любовь до гроба.

– Если честно, я и сам так думал.

– Извини. Просто я в шоке.

– Так вот, прошло десять лет, и он сказал: «Давай съездим в Нью-Йорк». И мы поехали. О том нашем уговоре я и думать забыл. Все было так хорошо, понимаешь? Мы были очень, очень счастливы вместе. У нас был свой отель в Сохо над магазином китайских светильников. И вот в Нью-Йорке он говорит: «Давай сходим в “Арт-бар”». Ну, мы взяли такси и поехали в «Арт-бар». Сели в задней комнате, заказали выпить. И он говорит: «Ну что, Льюис, десять лет прошло».

– Так и сказал? Мол, срок годности истек?

– Это же Кларк, что с него взять. Лучше бы этикетки на продуктах читать научился. Но так все и было. Он сказал, что десять лет прошло. А я ему: «Ты серьезно? Ты что, меня бросаешь?» «Нет, – говорит. – Хочу остаться».

– Ну слава богу.

– «Еще на десять лет».

– Льюис, это просто безумие! Зачем в отношениях таймер? Это тебе не духовка. Надо было залепить ему пощечину. Или он так над тобой подтрунивал? Вы ничего случайно не приняли?

– Да нет же. Ты, наверное, просто не видел его с этой стороны. Он тот еще неряха, вечно оставляет белье на полу в ванной. Но, знаешь, у него есть и другая, очень практичная сторона. Это он установил солнечные батареи.

– Я всегда считал Кларка очень уравновешенным. А это… Это какой-то невроз.

– Думаю, он бы сказал, что поступает практично. Дальновидно. В общем, не важно. И я ему говорю: «Что ж, хорошо. Я тоже тебя люблю, давай выпьем шампанского». И выкинул все это из головы.

– А потом, еще через десять лет…

– Да, несколько месяцев назад. Мы были в Нью-Йорке, и он сказал: «Давай сходим в “Арт-бар”». Там все изменилось, как ты знаешь. Теперь это приличное заведение; то старое панно с «Тайной вечерей» убрали, и даже кокс там уже не продают. И слава богу, правда? В общем, сели мы в задней комнате. Заказали шампанского. И он говорит: «Льюис». Я знал, что будет дальше. И говорю: «Прошло десять лет». А он говорит: «И что ты думаешь?» Мы долго сидели и молча пили шампанское. И наконец я говорю: «Милый, по-моему, пора».

– Льюис. Льюис.

– А он говорит: «По-моему, тоже». И мы обнялись. На диванчике в задней комнате «Арт-бара».

– У вас что, были размолвки? Ты мне не рассказывал.

– Да нет же, все было прекрасно.

– Так почему же вы решили, что пора? Почему опустили руки?

– Помнишь, пару лет назад мне предложили работу в Техасе? В Техасе, Артур! Зато с хорошей зарплатой. И Кларк сказал: «Я вижу, для тебя это важно, и я тебя поддерживаю, давай сгоняем в Техас, я там никогда не был». И мы сели в машину и поехали в Техас. И прекрасно провели четыре дня в дороге. Чтобы не было скучно, каждый из нас придумал по правилу, которое мы оба должны были соблюдать. Я придумал, что мы должны ночевать только в мотелях с неоновой вывеской. А Кларк – что мы должны есть только блюдо дня, а если его не будет, ехать дальше. Боже, Артур, чего я только не ел! Один раз даже запеканку с крабом. И это в Техасе!