Текст книги "Темное настоящее"

13

Шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви в 1970-е годы увеличил расходы на оборону в 20 раз. Огромная доля от нефтегазовых доходов пошла на оснащение ВВС страны самыми современными истребителями и бомбардировщиками. В 1978 году ВВС Ирана по численности боевых самолетов и вертолетов превосходили любую из стран НАТО, кроме США. В январе 1979 года сторонники аятоллы Хомейни свергли шахский режим, началась исламская революция. Пилоты ВВС, пестуемая шахом элита вооруженных сил, раскололись на два непримиримых лагеря. Оставшиеся верными монархии летчики или сбежали вслед за шахом за границу, или были казнены как враги революции. Сторонников Хомейни в ВВС было немного, но достаточно, чтобы поддерживать авиапарк в боеспособном состоянии.

1 октября 1980 года 60 иранских бомбардировщиков «Фантом», сопровождаемые истребителями прикрытия «Томкэт», атаковали промышленные объекты в Багдаде. Два звена «Фантомов» нанесли удар по ТЭЦ № 12. В результате авианалета главный корпус ТЭЦ был разрушен, погибли 36 иракских строителей и один советский специалист. Более ста рабочих получили ранения. Досталось и Льву Ивановичу. 500-фунтовая авиабомба Мк.80 взорвалась у него за спиной. Ударной волной Карташова сбило с ног. Превозмогая боль, он вздохнул, но пробитые осколком легкие не наполнились воздухом, со стороны спины раздалось хлюпанье и шипение. «Пневмоторакс! – догадался Карташов. – Если не заткнуть рану на спине, то я умру от удушья». В критической ситуации сознание советского энергетика работало четко, как часы. Лев Иванович вспомнил, как в Москве перед командировкой прошел курс травматологии и неотложной медицинской помощи. С трудом поднявшись на колени, он подозвал окровавленного иракского рабочего.

– Закрой ладонью рану на спине! – приказал Карташов.

На войне случается много чудес. Арабский строитель, знавший по-русски всего с десяток слов, в точности выполнил указания Льва Ивановича и до приезда скорой помощи не давал воздуху выходить через отверстие на спине инженера. В автомобиле скорой помощи смуглая немолодая медсестра вколола Карташову морфий, и он отключился. В сознание Лев Иванович пришел только в госпитале.

Говоривший по-русски врач сообщил:

– У вас проникающее ранение правого легкого со стороны спины и два осколочных ранения правой ягодицы. Мы провели операцию, удалили осколки. Если осложнений не будет, то через пару дней переведем вас из реанимации в общую палату.

– Быстро что-то, – удивился Карташов. – Всего два дня – и в общую палату?

– Госпиталь перегружен, очень много раненых.

В общей палате Карташова навестил представитель посольства.

– Министр энергетики Ирака обратился в Совет революционного командования с просьбой перевести вас из гражданской больницы в Главный госпиталь республиканской гвардии. Саддам Хусейн удовлетворил просьбу. Завтра вас перевезут на новое место, где вы продолжите лечение.

– Мне, конечно, льстит, что президент Ирака лично принял участие в моей судьбе, но почему бы меня не забрать в госпиталь при посольстве, где за мной будут присматривать советские врачи?

– Во-первых, – тихо сказал дипломат, – мы находимся на Ближнем Востоке, где законы гостеприимства священны и неприкосновенны. Отказавшись от дальнейшего лечения в Главном госпитале республиканской гвардии, мы нанесем оскорбление руководству баасистской партии и лично товарищу Хусейну. Во-вторых, больше половины врачей в госпитале республиканской гвардии получили образование в Советском Союзе. Согласитесь, было бы странно, если бы мы не доверили ваше дальнейшее лечение врачам, получившим дипломы в Москве и Ленинграде. За семью не переживайте. Консульство окажет вашей супруге любую помощь.

10 октября Карташова как ценного иностранного специалиста, пострадавшего при защите интересов иракской революции, перевезли на бронированном автомобиле в Главный госпиталь республиканской гвардии. Согласно распоряжению главврача госпиталя Карташова поместили в корпус «Д», в котором лечение и реабилитацию проходили военнослужащие в звании не ниже полковника. Кроме старших офицеров и генералов республиканской гвардии, право на лечение в корпусе «Д» имели сотрудники разведки в звании не ниже майора и руководители БААС, связанные с армией или военно-промышленным комплексом. В новом госпитале Льву Ивановичу досталась двухместная палата на первом этаже с телевизором и кондиционером. Два дня он жил один, на третий в сопровождении санитаров пришел заросший густой щетиной худой мужчина неопределенного возраста в больничной пижаме. Незнакомец сел на кровать, что-то сказал по-арабски. Санитары, почтительно поклонившись, удалились, прикрыв за собой дверь.

– Что, Лев Иванович, соседями будем? – спросил по-русски небритый господин.

Несколько секунд Карташов пребывал в недоумении, потом догадался, кто сидит напротив, и радостно воскликнул:

– Али! Клянусь всеми богами на свете – не признал. Богатым будешь! Тебя ранило?

– Нет, простудился, – язвительно пошутил сосед. – Нынче на улице прохладно, осень все-таки!

– Извини, я так растерялся, что сам не знаю, что говорю. Тебя на ТЭЦ ранило?

– На другом объекте, – уклончиво ответил контрразведчик. – Два осколка! Оба в грудь. Один совсем рядом с сердцем прошел. Но ничего, я выкарабкаюсь и воздам этим иранским собакам за их коварство.

Али Азиз достал из кармана пижамы сигарету, закурил.

– Кто-то в нашем руководстве крупно просчитался относительно потенциала иранских ВВС. Мы-то думали, что аятолла всех пилотов перевешал-перестрелял, а нет! По сто самолетов в налете участвуют. Сам убедился, что выражение «земля под ногами ходуном ходит» не красивая метафора, а физическое явление. У меня после взрыва бомбы асфальт из-под ног ушел, как будто в преисподнюю провалился. Представь: упала бомба, отменила законы гравитации, и я поднялся в воздух, как пушинка, как фантик от конфеты.

Постучавшись, вошел санитар, принес прохладную минеральную воду и вазу с фруктами. Вечером в палате установили телефон внутренней связи, сотрудник разведки в гражданской одежде привез японский транзисторный радиоприемник.

– Будем слушать вражеские голоса! – объявил Али. – Передачи Би-би-си на арабском языке рассчитаны на слабоумных. Русская служба Би-би-си правдивостью освещения событий не отличается, зато у них отличные музыкальные передачи.

– Али, стены имеют уши! Нам не влетит за вражеское радио?

– Как сотрудник Мухабарата, я имею право прослушивать информационные и аналитические передачи английского радио, а как христианин могу интересоваться западной музыкой. Я же католик, на меня строгие исламские ограничения не распространяются.

– Ты когда в последний раз в церкви был? – подколол Карташов.

– Когда крестили, – не задумываясь ответил Али. – В те славные далекие времена меня звали Альберт, так что при встрече с Создателем я скромно представлюсь «Алик». Если попаду в другое отделение рая, то буду Али. Иметь два имени очень выгодно при моей профессии: и там, и тут я свой парень, не чужак.

Утренний обход начался со скандала. Вновь прибывших больных решил осмотреть главврач госпиталя. Войдя в палату к Карташову, он принюхался, заметил пепельницу, полную окурков.

– Али, ты что себе позволяешь? – рассердился главврач. – Ты, наверное, думаешь, что здесь балаган, а не медицинское учреждение? Курить – только на улице! Еще раз запах табака учую – напишу на тебя докладную записку в штаб.

– Мне трудно ходить, а мой сосед вообще ранен в ноги. Как он сможет на улицу выйти?

– Не ешь грязь![2]2
  Идиоматическое выражение, соответствующее русскому «Не мели чепуху!».


[Закрыть] – отрезал врач. – Русский инженер ранен в ягодицу, а не в ноги. Ты знаешь разницу между пятой точкой и ногой?

– Знаю, – недовольно пробурчал Али.

– Если нашему русскому другу трудно ходить, я пришлю санитара с каталкой.

– О нет, только не это! – простонал Азиз. – Лучше курить бросить, чем на каталке ездить.

После ухода главврача Али перевел Карташову суть разговора и разъяснил:

– Арабский мужчина всегда должен быть готов к сражению и любви. Сесть на каталку – значит признать свою слабость, немощность. У нас ни один дряхлый старик на каталке в публичном месте не покажется. Таков наш менталитет: или ты пышешь здоровьем, или ты уже умер.

– Я в первый раз видел, чтобы кто-то воспитывал тебя как нашкодившего мальчишку. Главврач госпиталя имеет право повышать голос на сотрудника Мухабарата?

– Задницу вместо головы он имеет, вот и ходит, порядки свои устанавливает, и ему слова поперек никто сказать не может только потому, что он родился в одном квартале с Раисом[3]3
  В данном случае «Раис» означает не «главный», а «президент», то есть Саддам Хусейн.


[Закрыть]. Все, кто родом из Тикрита, получили хорошие должности в партии и республиканской гвардии. У нас испокон веков так: если ты земляк уважаемого человека, то ты тоже уважаемый человек – умный, решительный, смелый. Любой батрак из Тикрита может ходить по Багдаду, задрав нос, как принц крови или министр сельского хозяйства. Тикрит нынче священное место, родина самых достойных в стране людей.

20 октября сотрудник посольства принес Льву Ивановичу письмо от жены. Прочитав его, Карташов взвыл:

– Сволочь! Воспользовалась тем, что я в госпитале лежу, и отобрала дочь!

– Вскрытие нарыва не помогло? – удивился Али.

Доведенный до отчаяния советский инженер как на духу, не скрывая ни малейших подробностей, рассказал о своих проблемах иракскому контрразведчику: начал с окурка сигареты «Стюардесса» в Свердловске, закончил выдержками из письма.

– Послушай, что она пишет: «Мое прошение о досрочном отъезде из Ирака удовлетворили. 27 октября я возвращаюсь в Советский Союз. Лиля поедет со мной. Вернешься в Свердловск – пойдем в суд и оформим развод. Это вопрос решенный и обсуждению не подлежит».

– Лев, ты побледнел, как покойник. Я не пойму, в чем суть проблемы: ты боишься остаться без квартиры или потерять дочь? Твоя Лиля – уже взрослая девочка и сама может решить, с кем из родителей остаться после развода.

– Если я пробуду в Ираке до конца контракта, до лета следующего года, то у жены будет полным-полно времени настроить дочь против меня. Лиля – еще ребенок с неустоявшейся психикой. Надавит на суде, и дочь попросит оставить ее с матерью. Если Лиля воспротивится, то жена вызовет в суд свидетелей, которые подтвердят, что я никудышный отец, развратник и пьяница. Вся родня жены будет на ее стороне. После развода, если Лилю оставят с женой, мне придется распрощаться с квартирой и переехать в общежитие. Обидно, конечно, лишиться нажитого имущества только потому, что у тебя жена гулящая, но ничего не поделать!

В палате работал кондиционер, было прохладно, но Карташов взмок, как в бане.

– Если я решу, – продолжил он, – не откладывать дело в долгий ящик и немедленно поеду следом за женой в Союз, то мне придется досрочно прервать контракт. Краткосрочный выезд в СССР по семейным обстоятельствам в нем не предусмотрен.

– Иракский народ не может лишиться такого специалиста, как ты! – жестко, почти официальным тоном, заявил Али Азиз. – Ты нужен Ираку, Лев! Особенно сейчас, в разгар войны, когда все иностранные специалисты наперечет. Ни о каком выезде в СССР не может быть и речи. ТЭЦ № 12 надо будет восстанавливать.

Прервав контрразведчика, в палату вошел солдат республиканской гвардии, доложил Азизу о звонке на телефон главврача.

– Лев, иди в приемную главврача. Через десять минут твоя дочь перезвонит.

Карташов пулей домчался до приемной, сел напротив телефона и замер в ожидании звонка. Секретарь главврача налил русскому гостю пиалу зеленого чая, сказал что-то ободряющее по-арабски. Звонок раздался неожиданно. Лев вздрогнул, посмотрел на секретаря. Тот кивком головы разрешил снять трубку.

– Папа! – раздался взволнованный голос Лилии. – Я не хочу уезжать! Сделай так, чтобы мама уехала одна.

– Лиля, я постараюсь, вызову консула, поговорю с ним. Успокойся, доченька. Все будет хорошо, ты останешься в Багдаде.

Девочка на том конце провода по голосу отца поняла, что он ничего не сможет сделать. Карташов услышал, как дочь всхлипнула.

– Ты откуда звонишь? – спросил Лев первое, что пришло на ум. – Из школы, от директора? Лиля, как мама собирается уехать, если авиасообщение с Союзом еще не возобновили?

– На автобусе нас увезут в Дамаск, оттуда самолетом в Москву. Папа! Мама намекает, что у меня будет другой отец. Я не хочу другого, я не хочу к бабушке! Она не любит меня, постоянно придирается, говорит, что я недоразвитая. Сегодня же выпишись из госпиталя и отбери меня у мамы! Пожалуйста!

Лиля зарыдала, трубку взяла директор школы.

– Лев Иванович! В посольстве уже оформили документы на выезд вашей супруги и дочери в СССР. Не делайте необдуманных поступков, лечитесь!

Карташов вернулся в палату и зарыдал, не стесняясь Али.

– Ничего нельзя исправить! – простонал он. – В следующий понедельник она увезет дочь в Союз.

– Если гангрена поползла по телу, то вскрытием гнойника ее не остановишь, – философски изрек Азиз. – Гангрена не лечится, от нее одно избавление – ампутация!

Лев Иванович вытер слезы, посерьезнел.

– Странно вот что, – продолжил Али. – Обычно неудовлетворенные семейной жизнью европейские женщины теряют контроль и ударяются во все тяжкие после сорока пяти лет, а твоей жене всего тридцать девять. Рановато она с катушек съехала.

В голове Карташова прозвенел тревожный звонок – он не говорил Азизу, сколько Нине лет.

«Я у него на крючке, – осознал Лев Иванович. – Али знает о моих проблемах не хуже меня самого. Ну и черт с ним! Ради дочери я пойду на все, даже на сотрудничество с иракской разведкой. Только что они от меня смогут узнать, если я им и так, без вербовки, оборудование на багдадских ТЭЦ налаживаю».

– Перед хирургической операцией принято спрашивать согласие на ампутацию. Подумай, Лев! Отрезанную руку назад не пришьешь.

– Я согласен. Мне надо написать расписку?

– Зачем? – удивился Али. – Никаких расписок не надо. Я действую в интересах народа Ирака. Твоя супруга в данный момент представляет опасность для развития энергетики нашей страны. Мой долг – опасность устранить и обеспечить тебе нормальные условия работы.

24 октября Нина Карташова собрала все имеющиеся в семье наличные динары и поехала на близлежащий рынок, приобрести подарки родственникам и друзьям. Как только она вошла в прохладу крытого базара, к ней подскочил шустрый паренек, торгующий косметикой.

– Мадам! Только для вас, духи «Шанель» из Франции! Оцените аромат.

Торговец брызнул из пульверизатора Нине в лицо. Она отмахнулась от капелек жидкости, но мельчайшие частички вдохнула и почувствовала, что теряет сознание. Торговец духами не дал ей упасть, подхватил, усадил на лавочку около прилавка с тканями.

– Солнечный удар! – объяснил он состояние покупательницы. – Сейчас посидит и придет в себя.

Как по заказу, за покупками на базар заехала бригада скорой помощи. Врач осмотрел Карташову и принял решение доставить ее в больницу. В салоне скорой помощи санитар, штатный сотрудник военно-медицинского управления республиканской гвардии, сделал Нине укол в руку, вставил в вену капельницу. Потерявшую сознание женщину доставили не в больницу, а в Русский городок. Через час она скончалась. Посольский врач осмотрел тело и поставил диагноз «острая сердечная недостаточность». На основании заключения врача и документов, предоставленных бригадой скорой помощи, в консульском отделе посольства СССР вынесли заключение о смерти гражданки Карташовой Н. А. по естественным причинам. Вскрытие тела решили не проводить. В воскресенье к Карташову в госпиталь приехал сотрудник посольства. Выразив соболезнования, он поинтересовался, кто будет забирать тело в Москве. Лев Иванович, узнавший о смерти жены в день ее гибели, уже продумал этот вопрос и распорядился похоронить жена на христианском кладбище в Багдаде.

– Пусть вам не покажется циничным, – сказал Лев, – но я не собираюсь оплачивать доставку тела из Москвы в Свердловск. После кончины супруги для меня наступили трудные времена, каждая копейка на счету. Родственники жены ее тело в столицу встречать не поедут. Похороните Нину здесь, в Багдаде. Так будет лучше для всех.

Дипломат спокойно выслушал решение Карташова, но попросил оформить его в письменном виде. Лев Иванович дрожащей рукой написал заявление на имя посла, поставил подпись.

– До сих пор в себя не могу прийти, – извиняющимся тоном сказал он. – Столько лет мы прожили душа в душу, и вот… У меня к вам будет одна просьба – присмотрите за дочерью, пока я не выйду из госпиталя.

– Не волнуйтесь! Лилю до вашего выздоровления забрала в свою семью завуч школы. Девочка ни в чем не будет нуждаться. В случае необходимости посольство всегда придет на помощь.

Нину Карташову похоронили в Багдаде. Дочь на похоронах не проронила ни слезинки.

14

В начале ноября Карташова и Азиза переселили на второй этаж, в двухместную палату с лоджией. Вопрос с курением был решен. На первом этаже приходилось выходить во двор, так как окна с пуленепробиваемыми стеклами не открывались. Покурить, сидя на подоконнике, было нельзя. В новой палате была благодать – после ужина дыми на лоджии сколько хочешь.

Лев Иванович быстро привык к больничному ритму жизни. После подъема дежурный медбрат проверял у больных температуру, делал предписанные врачом уколы. Перед завтраком больных осматривал лечащий врач, выписывал направления на процедуры. До обеда Карташов и Азиз лечились, потом отдыхали. В 16 часов медицинский персонал расходился по домам, в госпитале оставалась только дежурная смена. Больные, предоставленные самим себе, начинали бродить из палаты в палату, проведывать знакомых. Азиз, если не было гостей, после обеда рассказывал Карташову о жизни в Ираке, о причинах ирано-иракской войны, о революции. В шестом часу вечера, с наступлением сумерек, шторы в палате задергивали в целях светомаскировки. В 18.00 в госпитале был ужин, потом больным предоставлялось свободное время. Азиз настраивал радиоприемник на волну Би-би-си, слушал новости из Лондона, потом искал музыкальные передачи. Послушать западный рок к Али приходили больные со всего корпуса. Волей-неволей Лев Иванович приобщился к современной рок-музыке, стал отличать «Назарет» от «Юрай Хип». Наблюдая, с каким восторгом арабы слушают запрещенную западную музыку, Карташов лишний раз убедился, что запретный плод сладок. Как-то Лев Иванович поинтересовался у соседа, где он так хорошо научился говорить по-русски. Азиз ушел от ответа, а мог бы рассказать много интересного. В шестнадцать лет Али прошел жесткий отбор и был зачислен в школу подготовки разведчиков, специализирующихся на работе в странах Восточного блока. Полтора года молодой арабский разведчик стажировался в Министерстве государственной безопасности ГДР, затем под видом обычного студента два года учился в МГУ. Благодаря природным способностям Азиз в совершенстве освоил русский язык, неплохо говорил по-немецки. Вернувшись в Ирак, он быстро пошел вверх по служебной лестнице. Специализацией его была работа с советскими гражданами.

12 ноября в госпитале с самого утра поднялась суматоха, на каждом углу перешептывались: «Раис! Раис!» Карташов в шутку спросил:

– Али, к нам едет президент?

– Похоже на то, – мрачно ответил контрразведчик. – Обычно никто не знает график посещения Раисом военных и гражданских объектов. Он появляется внезапно, без предупреждения, но сегодня что-то поменялось.

Азиз сходил к заведующему корпусом, вернулся крайне встревоженный.

– Черт возьми! Он действительно может нагрянуть в любой момент. Лев, запомни: если Саддам Хусейн войдет к нам в палату и будет тебя о чем-то спрашивать, не вздумай смотреть ему в глаза.

– Почему? – удивился Карташов. – Обычаи не позволяют?

– Какие к дьяволу обычаи! Раису нельзя смотреть в глаза, если хочешь остаться в живых. Наш любимый президент обладает нечеловеческими способностями. Если ты посмотришь ему в глаза, он может счесть это за вызов и выжжет тебе душу. До конца дней своих ты будешь глупо улыбаться и кушать с ложечки. Я, майор разведки, еще не слышал о человеке, который бы остался в добром здравии, встретившись взглядом с Раисом.

– Я русский. На меня его магия не подействует.

– Хочешь поэкспериментировать? – усмехнулся Али. – Ну-ну, давай! Но учти: назад дороги не будет.

К обеду палата Карташова преобразилась: между кроватями, у окна, поставили низкий столик. Солдат из охраны принес большую корзину с фруктами, на прикроватные тумбочки установил вазы с цветами. Медбрат вкатил штатив с капельницей. Следом за ним забежал главврач, дал указания дежурным медикам и умчался, словно за ним гналась стая голодных волков. На душе у Льва Ивановича стало тревожно.

«Может, Саддам Хусейн не станет подниматься на второй этаж? – с надеждой подумал он. – В корпусе “Д” нет лифта. Зачем президенту по лестнице подниматься, время тратить? Пройдется по первому этажу и уйдет».

Азиз перед визитом президента решил перестраховаться и спрятал радиоприемник в шкаф с одеждой.

– Береженого бог бережет! – объяснил он.

– Тишина! – крикнул офицер охраны из коридора. – Все по местам!

В палату вошла симпатичная молодая женщина европейского происхождения в белом халате, велела Карташову лечь на кровать, вставила в вену капельницу, села на табурет рядом с больным – проконтролировать прием лекарства. Врач-мужчина из другого корпуса сел рядом с Азизом, стал стетоскопом слушать биение сердца раненого.

– Али! – тихо позвал Карташов. – Зачем они мне капельницу поставили?

– Молчи, ради бога! Это безобидный физраствор. От него еще никто не умер.

Женщина потрогала лоб у Карташова, ободряюще улыбнулась. Лев Иванович, набравшись смелости, прикоснулся к ее теплой нежной руке.

– Твоего нового врача зовут Эльза, – тихо, чуть слышно, сказал Азиз. – Она немка из Восточной Германии. Работает в корпусе «А».

Из коридора донеслись голоса. В палату забежал солдат республиканской гвардии в парадной форме. Замер по стойке смирно у дверного прохода.

«Господи, этот-то что изображает? – не понял Карташов. – Врачи пришли на осмотр и процедуры, а гвардеец что делает? Охраняет нас от иранских диверсантов?»

Лев Иванович попытался лечь на подушку повыше, чтобы видеть, что происходит в коридоре. Эльза аккуратно вернула его в прежнее положение. В палату заскочил и тут же выбежал молодой араб в военной форме.

– Лев! – сказал Азиз. – Этот парень из охраны Раиса. Закрой глаза и не открывай, пока Раис не покинет корпус.

Карташов, не выпуская ладонь женщины из рук, прикрыл глаза, расслабился.

– Спи! – сказала по-русски Эльза.

Перед входом Саддама Хусейна она высвободила руку, замерла, глядя на подвешенный пакет с физраствором. Врач у постели Али с умным видом водил по груди контрразведчика стетоскопом, словно хотел уловить неизвестные медицинской науке звуки.

Саддам Хусейн вошел в палату с главврачом. Многочисленная свита осталась в коридоре.

– Это наш отважный русский инженер-энергетик, – показав на Карташова, сказал главврач. – При авианалете на ТЭЦ № 12 он получил осколочное ранение грудной клетки с повреждением правого легкого. По словам сотрудников ТЭЦ, истекая кровью, он дал указание, как спасти аппаратуру в центре управления электростанцией.

Саддам Хусейн с сочувствием посмотрел на раненого. Лев Иванович выглядел изможденным, больным. После операции он десять дней не мог лечь на спину, а на животе спать не получалось. Каждая ночь была для Карташова пыткой: ни вздохнуть полной грудью, ни заснуть.

– Народ Ирака не забудет его поступок, – сказал Хусейн.

Лев Иванович понял, что главврач и Саддам Хусейн говорят о нем, и захотел чуть-чуть, на самую малость, приоткрыть глаза и в узенькую щелочку посмотреть, как на самом деле выглядит всесильный Раис. Эльза словно предугадала его намерения и сжала раненому руку.

«Не сходи с ума! Увидит Саддам Хусейн, что ты подсматриваешь, и выжжет тебе душу».

Карташов не стал рисковать и остался лежать с закрытыми глазами. К его удивлению, раненый майор разведки президента Ирака не заинтересовал. Отдав распоряжение адъютанту, Хусейн пошел дальше по коридору – навестить раненых в других палатах. Через полчаса он покинул госпиталь, и все с облегчением вздохнули. Из палаты Карташова убрали штатив с капельницей. Цветы, декоративный столик и корзину с фруктами оставили. После ужина Али раздобыл где-то бутылку шотландского виски, предложил выпить. Лев Иванович с удовольствием согласился. Компанию им составила немка Эльза. Дружескую вечеринку Али решил провести на свежем воздухе на лоджии. В Багдаде в этот вечер было спокойно, налетов вражеской авиации не ожидалось. Мужчины вынесли на лоджию табуреты и столик, фрукты переложили в вазу. Цветы подарили немке. Эльза села рядом с Карташовым. После нескольких рюмок виски Карташов понял, как его супруга преодолела языковый барьер. В ночной темноте Лев молча обнял женщину, вдохнул дурманящий запах ее волос и почувствовал себя счастливым человеком, у которого все еще впереди. Эльза, несколько лет назад завербованная Азизом, ухаживания раненого инженера восприняла благосклонно. К концу вечеринки Али вышел с лоджии. Лев Иванович не стал терять времени даром, обнял женщину, страстно поцеловал. Эльза поцеловала его в ответ изысканно, по-французски.

– Мы еще увидимся? – прошептал Карташов.

– Не знаю, – одними губами ответила немка и выскользнула из палаты.

Ночью, поняв, что сосед не спит, захмелевший от виски и женской ласки Карташов разоткровенничался и поведал Азизу о проблеме, которая мучила его в последние дни:

– Али, у меня пропала потенция.

– Это временно, – заверил сосед. – Ранение, потеря крови, стресс, больничная еда. Твой организм сейчас настроился на выздоровление и отодвинул секс на второе место. Как только ты выйдешь из госпиталя, все восстановится. У тебя есть на примете женщина, которая одарит тебя любовью? Нет? Я помогу.

Первого декабря, за день до выписки Карташова, личный представитель президента Ирака принес Льву Ивановичу небольшой портрет Саддама Хусейна в маршальской форме. Перьевой ручкой невыцветающими чернилами вождь иракского народа лично подписал фотографию – «Рафику Л. Карташову» – и поставил размашистую подпись. Посмотреть на портрет пришли начальник охраны госпиталя и главврач.

– На мой глаз![4]4
  Идиоматическое выражение, означающее «клянусь».


[Закрыть] – воскликнул главврач. – Я никогда не видел подписи Раиса. Гордись, Лев! Раис оказал тебе небывалую почесть. Теперь ты навек друг иракского народа.

Азиз, взглянув на портрет, почувствовал себя обворованным. Он проделал большую работу, продумал блестящую комбинацию по вербовке советского инженера, и все пошло прахом! Все усилия коту под хвост. Портрет сам по себе означал неприкосновенность Карташова, но у Али был шанс продолжить оперативную разработку – обратиться к главе Мухабарата и попросить санкцию на вербовку. Слово «рафик» запрещало даже думать об этом. «Рафик» с арабского языка переводится как «товарищ». Во времена правления Саддама Хусейна это слово приобрело более узкий смысл. «Рафик» стало означать «товарищ по партии», «соратник по борьбе». Вербовать человека, которого Раис назвал своим товарищем, было безумием, вмешательством в личные дела иракского диктатора. Саддам Хусейн за неосторожное слово мог отправить любого генерала в темницу, а мог и казнить как изменника и врага революции. Майора разведки за попытку вербовки близкого к Саддаму Хусейну человека расстреляли бы без суда и следствия.

– Али, почему портрет такой тяжелый? – спросил Карташов.

– Рамка для фотографии изготовлена из золота 999-й пробы.

Оставив советского инженера рассматривать подарок, Азиз пошел к главврачу госпиталя.

– Меня надо завтра выписать, – сказал он.

– Ты еще не долечился, о какой выписке может идти речь?

– Интересы государства требуют, чтобы меня и Карташова выписали одновременно, во второй половине дня. Утром за ним приедут из посольства. Дежурный врач должен сообщить дипломатам, что выписка будет только на следующий день. Русские не будут спорить и уедут, а вечером я заберу Карташова к себе.

– Как скажешь! – пожал плечами главврач.

Второго декабря иракские врачи отказались выписать Льва Ивановича под предлогом неготовности документов.

– Что за бюрократия! – возмутился представитель посольства, но поделать ничего не мог.

Для оформления Карташову больничного листа требовалась выписка из лечебного учреждения. Вечером Азиз увез Льва Ивановича на конспиративную виллу на окраине Багдада.

«Если не можешь завербовать человека, останься ему другом, – учили Али инструкторы Штази[5]5
  Министерство госбезопасности ГДР.


[Закрыть]. – К другу всегда можно обратиться за помощью, и он даже знать не будет, что помог не тебе лично, а твоему государству».

Вилла, куда привезли Карташова, была секретным объектом Мухабарата на окраине Багдада. По периметру ее окружал высокий бетонный забор, гостевой дом был одноэтажным, с несколькими отдельными спальнями. Недалеко от дома располагалась вертолетная площадка, рядом с ней – батарея скорострельных зенитных пушек. В центре усадьбы было искусственное озеро, в котором плавали яркие декоративные рыбы. Рядом с озером в тени огромного платана иракские архитекторы построили беседку, увитую виноградом. Гости виллы во время застолья могли щипать виноград прямо с лозы. К прибытию Карташова в беседке накрыли роскошный стол, выставили целую батарею бутылок с заманчивыми этикетками.

Окончание лечения отмечали впятером: Карташов, Азиз, Эльза и две арабские девушки. Распорядителем за столом стал Азиз. По его знаку официанты подали дымящийся шашлык, приготовленные на углях бараньи ребрышки со специями, зажаренную на вертеле индейку, разлили по бокалам вино.

– Лев, – поднимая бокал, сказал Али, – после тяжелого ранения я бы посоветовал тебе ограничиться вином. Водку дома попьешь.

Карташов и Эльза сидели рядом, Азиз и девушки – напротив. Немка незаметно, под столом, положила руку на бедро Льву Ивановичу. Советский инженер намек понял.

Багдадская ночь сгущалась, стало прохладнее, небо украсили огромные звезды. Одна из них мигнула: «Все худшее позади! Расслабься и предавайся кейфу!» В разгар вечеринки Али понятным только мужчине жестом показал Льву Ивановичу: «Какую выберешь?» Карташов обнял Эльзу. Азиз кивнул и продолжил банкет. Примерно в полночь он и арабские девушки ушли, оставив Льва Ивановича и Эльзу вдвоем. Отменная еда, марочное вино и знак Путеводной звезды сделали свое дело – к Карташову вернулась мужская уверенность. Не обращая внимания на патрулирующих периметр виллы охранников, он занялся любовью с немкой прямо в беседке, около стола с почти нетронутыми яствами. Насытившись женским телом, Карташов затащил обнаженную Эльзу в озеро поплавать среди рыб. Потом они ушли в отведенную для Льва спальню и любили друг друга до восхода солнца. Эльза, с трудом сдавшая экзамен по русскому языку в средней школе в Магдебурге, как могла восхищалась неисчерпаемой мужской силой русского мужчины. Сказать, что Лев Иванович был счастлив, значит не сказать ничего. На вилле он понял, что «Тысяча и одна ночь» – это не название цикла сказок, а констатация факта – одна ночь может стоить тысячи ночей.