Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Гротеск в балетных и фехтовальных движениях

Са в роли Дамуазо.

Отель «Пополуночи» – Темно-синий парк.

Невесть.

Первым гротеском Са ушла из поля зрения Гёца. Она взяла достаточную дистанцию и выполнила па де ша – серию прыжков грациозного кота, гонящегося за добычей. В завершение движения черная-черная птица щелкнула клювом, мол, Дамуазо ее так и не поймала. И Гёц увидел первую серию фотографий Юр, названную «За кулисами».

А за кулисами в Темно-синем парке юный эквилибрист Вик в костюме циркача-ландскнехта гросс-мессером сбивал массивные навесные замки с калейдоскопических клетей. Благодаря ратным потугам Вика на волю сбегали дрессированные звери: котенок Фюнф, лисенок Цвёльф и вороненок Цейн. Спасаясь от пестро-жестоких преследователей, остервенело наказывающих Вика, басенные друзья ютились в животе выпотрошенного верблюда, из костей которого циркачами на продажу делались медиаторы-маячки.

Начало интермедии 31

Действуя от обратного, Эосфер безупречно выполнила ранверсе четвертого гротеска и пригрозила:

– Гости! Вы еще пожалеете, что Режиссер наняла циркачей-ландскнехтов. Не советую вам покупать у них медиаторы-маячки.

Конец интермедии 31

Вторым гротеском Дамуазо выполнила батман – то ли хореографическое движение, то ли фехтовальное. Юр поправил осанку Са и в поддержке повернул ее лицом к двери Гёца. И Гёц увидел вторую серию рисунков Фосфор, названную «Каратель электрогитар».

Нарисованная звездочка Фосфор собирала Карателя электрогитар в некую Абстрактную фигуру из кинопроектора отца, деталей медицинской машины, манекена, металлолома и пойманных в Темно-синем парке лирохвостов. Вечером Абстракция показывала нарисованной звездочке художественные фильмы, по которым они вместе учились быть сильными и смелыми. Нарисованная звездочка обнимала Абстрактную фигуру и рассказывала ей о младшей сестре, звездном котенке и бордово-синей электрогитаре. Рассказ нарисованной звездочки делал Абстракцию безутешной: она решала, стоит ли ей ненавидеть все связанное с электрогитарами.

Начало интермедии 32

Выполнив плие, Эо завела памятный монолог:

– Жаль, что Режиссер отказалась внести в фестивальную программу этюд про то, как Фосфор бегала по Темно-синему парку и ловила несчастных птиц-лир. Не поверите, но сестренка переодевалась в костюм птицы-мальчика и приманивала птиц-девочек большим-пребольшим хвостом, сделанным криво из разноцветной мятой бумаги, сколотого бисера и отклеивающейся фольги. Прошло время, правда, и Фосфор наловчилась делать непревзойденные костюмы… чего только стоит платье Марканты.

Конец интермедии 32

Третьим гротеском Дамуазо выполнила плие: пресс напряжен, спина вертикальна, бедра параллельно полу. В статике Юр живым грузом лег на плечи Са, а черная-черная птица села на ее левую руку. И Гёц увидел третью серию рисунков Фосфор, названную «Желание самого Ангела».

В Темно-синем парке жаворонок – нет, не Вик, но прошедшая Марс и Венеру душа человека, – просил нарисованного Ангела принять подарок: зеркальную электрогитару по имени «Именитая», выкованную в венерианской кузне пятьюстами семьюдесятью шестью благодарными душами. Пусть прежде нарисованный Ангел и не видел никогда такого инструмента, он с задором и детским восторгом пробовал его струны. Музыка потрясала нарисованного Ангела, и он просил жаворонка после событий двадцать второго этюда передать младшей дочери привратника Нелогичной ратуши медиатор из верблюжьей кости.

Начало интермедии 33

Эосфер сладко потянулась и выполнила электрогитарный батман. Да не один, солнце, а несколько чистых батманов, при этом приговаривая:

– А Вика нашего не даром Режиссер прозвала Жаворонком. Фь-юи-фь-фь-ю, что же ждет его после смерти?

Конец интермедии 33

Четвертым гротеском Са выполнила ранверсе – радикальное балетное па. За сильно опрокинутым корпусом Гёц едва сумел разобрать четвертую серию фотографий Юр, названную «Вересковые и дубовые беседы».

На корнях весеннего дерева Пореза нелепо угрожала Арендодателю, ведя с ней вересковые и дубовые беседы на повышенных тонах. Уставшая от всего волшебного, баронесса в платье из винных штокроз отказывала звездной кошке в дальнейшей опеке. Сквозь тени темно-синей кроны вздорную семью фотографировал Юр – один из ведущих маркетинговых аналитиков «Державного яблока» в костюме воина-волка. Лежащая подле мужа Са – исполнительный директор в костюме воина-ягуара – решала поставить звездную кошку на одну из ключевых ролей двадцать четвертой весны.

Начало интермедии 34

Прыжки грациозного кота Эосфер не дались, пусть она месяцами и репетировала Вальборг вместе с Дамуазо. Растянувшись по полу, Фосфор начала смеяться, за смехом этим пряча нежелание комментировать четвертый гротеск.

Конец интермедии 34

Этюд 20

Гёц в роли Баталиона.

Отель «Пополуночи» – Черный зал.

24-е лето. До утренней зари.

Гёц ничегошеньки не понял и отпер сейф обратно, достал пистолет и приставил его к двери. Он нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало, ведь в магазин вместо патронов были вбиты косточки оливок.

– Твой дом – моя крепость, – щелкнул клювом Цейн, сидящий на рогатой каске Гёца с эмблемой «МК.4». Зря ты не умер в Замке.

Гёц нервно отмахнулся, пусть в округе все было тихо, аскетично и функционально. Нет, Баталион по горло встрял в марсианскую грязь – Цейн спас его из прошлого, моргнув. А уцелевшие окна открывали меланхоличный вид на промышленную зону «Державного яблока»: где-то там сновали цверги, и Гёц был готов поклясться на любви, что видел кого-то срывающегося с грузоподъемного крана.

– За собой следи, Гёц, – пропела черная-черная птица.

Баталион пошел в душ – вновь началась самая травматическая часть ночи. Он уже делал это сегодня? Аккуратно раздевшись, Гёц ступил в душевую кабину и включил горячую воду. Каркая, Цейн охарактеризовал Баталиона видным мужчиной, но с проблемами, которые делали его непривлекательным в глазах женщин. А Баталион любил, – скорее боготворил, идеализировал, – лишь Франку. Мечты всего утра—дня—вечера уходили только на нее.

Гёц вышел из душа – каркающая травма вышла вместе с ним. Он подождал, пока нормализуется температура и спадет пар. После – взял несколько разных бритв и штангенциркуль. Его раздирало сомнение, ведь усы были ровные. А офицер должен выглядеть почетно на поле боя, вызывая у черных-черных птиц крайнюю степень уважения и сожаления. Щелчок гранатового телефона – Гёц вспомнил: на штурме ему не удалось спасти женщину, которая застрелилась из-за того, что Баталион признался ей в любви. Нет, то был взрыв, кажется.

А синтезатор в «Рёнуаре» все играл, – как искренне он ее любит, солнце, – под пальцами Дамуазо. Разве она не в отеле? А Гёц все брился в коридоре «Пополуночи», чтобы предстать почетным перед Маркантой, которую он так боялся и которой так восхищался. Нет-нет, то была мина отжимного действия: Гёц перевернул убитую Франку и получил заряд в лицо. Снаряд оторвал левую руку и едва ли не снес ему голову. По этой причине он и ходил с рыцарским протезом и в железной маске. Тогда как он брился, солнце?

Ритуал окончен. Гёц убрал за собой ванную комнату, оделся. Из его носа полилась кровь и посыпались лифтовые ключи, поэтому перед выходом он снова посмотрел во все дверные глазки. И увидел черную-черную птицу, скребущуюся к соседям так, словно она была белым-белым котом.

Из апартаментов напротив доносилась ритмичная, под мерцание ламп, смесь человеческих стонов и механических звуков, словно цверги вбивали сваи в железную дорогу. Вообще ночью «Пополуночи» страдало от нехватки освещения, которое постоянно моргало из-за перебоев в энергообеспечении: цирковые звери, городские лисы, канализационные крысы и сказочные коты залазили в электрощиты. Так, справа по коридору встрял лифт и лестница, окаймлявшая его. Громкоговорители шипели поломанным радиоприемником; призраки жевали оливки по проводным гранатовым телефонам.

Пока Гёц спускался по лестнице, лифт рядом ехал вниз – и вот они уже вместе на первом этаже.

– Баталион умирает, солнце, – отчитался в «Рёнуаре» синтезатор.

Гёц поднялся до галереи, которая располагалась, располагалась и располагалась, – сбой системы жизнеобеспечения! – на третьем этаже «Пополуночи».

– Баталион, соберись! – дала локомотивный сигнал Ётун.

И Гёц собрал мозги в кучу, пусть после аварии шестнадцатого эпизода было это проблематично. Так, так, так, – сбой системы жизнеобеспечения! – не Западная галерея переходила во второй цеховой этаж Желто-гранатового замка, но она была закрыта на противопожарную решетку: область недоступна, как в компьютерной игре.

Часть первого этажа была переделана под обширные апартаменты Франки, так как она служила здесь управляющей. Но даже для человека ее склада и порядка это здание было огромным, и она никак и ничем не могла его заполнить. Ётун стояла у матового окна в одной лишь кирасе Гёца – той, в которой его убили. В остальном Фосфор была обнажена, и обнаженной стучала редким прохожим и ввергала их в смущение, шок и желание своей пламенеющей гривой. Нет, не было такого. Нет, Господи, никто ничего не понимает.

На лестничном пролете второго этажа, – какого черта шатаешься, Баталион? – Гёц встретил Цейна. А в комнатке меж этажей он увидел экраны, на которые выводились изображения всего происходящего в реальном времени: все номера, все этажи, все подсознательные страхи, все нереализованные желания и все подавленные травмы «Пополуночи». Да, точно, Франка его устроила охранником или ремонтником отеля. Или Марканта оставила его артистом в роли артиста?

Гёц открыл глаза рыцарским протезом; Гёц пощупал усы художественным протезом; Гёц, – скрежет костей, – здоровой рукой открыл шахту лифта. И поехал—пошел—сорвался—спустился вниз.

Начало интермедии 35

На «Виселице» Голова-кукла каркнула, мол, она вообще не виновата в поведении Гёца. И никто кроме Эосфер не заметил, что Мертвец из Юго-восточных палат переоделся в черную-черную птицу вслед за палачом.

Конец интермедии 35

Где-то в «Пополуночи» зазвонил гранатовый проводной телефон, – дыханье рыб, вой страшного лиса, щелчок, – обрыв линии.

Под «Виселицей» история «Державного яблока» смешалась: легенды о Воине грома и рок-н-ролла уступили консервациям многомиллионных, стратегически важных производств.

Кабина лифта закрылась – перед Баталионом открылся туннель с кустарными трассами верхнего освещения. Где-то в «Пополуночи» под крылом и клювом Цейна начали раздвигаться створки шахты. Металлический скрежет, яростный клекот – на Баталиона полилась кровь, посыпались перья, гильзы и сгнившие оливки.

Катакомбы под «Виселицей» когда-то кому-то служили музеем «Державного яблока»: просторные прямые коридоры сменялись узкими извилистыми переходами; бетонные стены уступали каменным кладкам просевших под грузом времени строений; выведенные из оборота промышленные машины стояли подле базальтовых саркофагов воинов-ягуаров; потолками шли вентиляционные коммуникации, противоударные лампы и корни давно умерших деревьев.

Из шахты донесся стрекот, глухой удар – Гёц ускорил шаг, перепроверил оружие и пересчитал расходный материал: «Оливковых косточек хватит, солнце». Он достал зеркальце – усы оказались предательски седыми и неровными.

– Ты отвратителен! – эхом сказали Гёцу стены, полы и потолки.

Периодически Баталион напарывался на застекленные фотографии Юр. Судя по статическим сюжетам, вся история «Державного яблока» перекликалась с пожарами и взрывами: кто-то всегда горел, что-то всегда плавилось.

В лабиринте Гёц ориентировался по каналам кабелей. Ему попадались запломбированные шахты, заваренные области. Ичи, – и когда это Марканта решила звать своих солдат по номерам, а не по именам? – постоянно приходилось поступаться кодексом и отстреливать навесные замки, срывать петли. Выстрел – дороги потерялись в покрытых плесенью промаркированных сундучках с фурнитурой, болванками, консервированными оливками и мастер-моделями. Из-за обильных дождей порода просела, размякла: некоторые ненанесенные на карту места оказались затоплены по пояс; где-то вода образовывала каскады и водопады.

Гёц проснулся у вскрытой бункерной двери Черного зала. За ней мелькали фантастические тени, ведь Баталион дошел все-таки до самой глубокой из доступных ему частей подземных сооружений. Здесь хранились застекленные фотографии Юр по технике безопасности: раздробленные кисти рук, намотанные на маховики лица, сорванные скальпы, раздавленные ступни, вываливающиеся кишки, кислотные ожоги – Гёцу стало предельно хорошо. Но были и воодушевляющие работы, повторяющие трудовые подвиги и картины именитых художников – Гёцу стало смертельно дурно.

В Черном зале бункера пол был вымощен камнями, формирующими нечто похожее на древние гальдраставы и биндруны. По бокам, во тьме и полутьме, возвышались связанные тросами ящики и покрытые парусинами станины невиданных инженерных творений. Слева была какая-то вертикальная шахта, по которой вдоль ствола Исполинского обратного ясеня шли силовые кабели внушительного сечения, обеспечивающие работу вентиляции и станков, подключенных здесь же. Гёцу виделись копошащиеся в уголках глаз призраки – тени, что угадывались лишь боковым периферийным зрением. Они что-то делали, орудовали какими-то инструментами, но стоило Гёцу повернуться в их сторону, как они пропадали и их работа замирала.

Гёц стал в архитектурный центр Черного зала. Зазвонил проводной гранатовый телефон – Гёц поднял трубку:

– Да, кто это? – спросил Баталион.

Ответом что-то застрекотало, металлически забилось. Щелчки намекали на яростную работу оператора.

– Соединение установлено, – сам себя обрадовал Гёц. – Увернись.

Баталион отпрыгнул в сторону, выстрелил в темноту. Включились станки – прототипы Струнников, и Цейн с корпуса обрушил ящики на пол, едва не задев Гёца. Баталион восстановил равновесие, но получил критический удар клювом-чеканом. Черная-черная птица схватила пронзенного Гёца лапами и на крыле поволокла его к станкам. Тени скорбно расступились – Баталиону раздавило шестеренками голову.

Но где-то в «Пополуночи» зазвонил гранатовый проводной телефон, – щелчок, – соединение установлено:

– Баталион? – спросил Гёц.

– Нет, – расстроился магически-седативный женский голос.

Баталион задумался, присел отдохнуть – Цейн с корпуса обрушил ящики на пол, раздробив Гёцу ноги. В болевом шоке Баталион не сразу понял, что черная-черная птица сидит на его груди и клювом-чеканом дробит к сердцу кости.

Но где-то в «Пополуночи» зазвонил гранатовый проводной телефон, – щелчок, Ни осуждающе закричал на Ичи, щелчок, щелчок, рифф Инфанты, – соединение установлено:

– Можно мне умереть? – взмолился Гёц.

– Через двадцать четыре минуты, солнце, – утешил Гёца магически-седативный голос. – Забыл свою роль? Включи магнитную подушку.

Баталион потянул за заржавевший рычаг и едва успел отпрыгнуть в сторону. Включились станки из прототипов Струнников, и Ни в костюме черной-черной птицы с корпуса обрушил ящики на пол. Какое-то магнитное поле повело Баталиона и палача под вал машины, вроде как заправляющей «Нагльфар». Палача Ни с металлическим карканьем зажевало, но Гёц успел отстегнуть рыцарский протез.

Зазвонил проводной гранатовый телефон:

– Да, кто это? – спросил Баталион.

– Ты на Марсе, милый, – сказал Гёц сам себе зимним голосом Франки.

Баталион моргнул, убрал с лица осколки лобового стекла. Его трясло после аварии, в которой он не хотел принимать никакого участия. Светло-синий мост соскользнул в темноту. Гёц начал двигаться вдоль сетей тросов, металлических отбойников, нервов и жил Струнника: он что-то задел – струны «Ротко» из второго этюда натянулись; куда-то упал – включилась система пожароусиления «Виселицы» из двадцать пятого этюда; где-то не туда ступил – энергия начала течь к лифту «Рёнуара». В конечном итоге Гёц споткнулся, упал без сил.

Но где-то в «Пополуночи» предательски зазвонил гранатовый проводной телефон, – щелчок, щелчок, падение век Гёца, магически-седативный женский голос, – соединение установлено:

– Баталион?

– Да, кто это?

– Не верю, – щелчок, – что ты забыл волшебную любовь всей двадцать третьей зимы. Это Марканта, солнце.

Гёц широко открыл глаза, пальцами придержав горючие веки.

– Родная… я восхищался тобой. И очень-очень хотел тебя поцеловать. – Щелчок, щелчок, – мне так жаль, мой Режиссер, что я не смог позаботиться о тебе.

– Я, – щелчок, белый шум, – хотела быть важной…

Гёц разбил трубку, швырнув ее в стену. После – отдышался, достал из кармана зеркальце: усы шикарные, ровные. И скрипнула дверца оружейного шкафа.

– И мне жаль, – сказала Марканта пустоте.

Щелчок, щелчок, выстрел Гёца себе в голову, – конец этюда.

Этюд 21

Мио в роли Сказочника.

Темно-синий парк – ресторан «Рёнуар».

Вечерняя заря 1-й весны?

Начало интермедии 36

В «Пополуночи» началась стрельба – несколько пуль попали в гостей. Франка вызвала расчет медиков-пожарных и сорвалась в апартаменты Гёца, оставив Поезд на учеников Вика – Арендодатель и Режиссер поперхнулись от возмущения, и задетая баронесса направила тяжелые строительные машины к «Виселице», мол, пора заканчивать со всем этим волшебством.

В «Рёнуаре» Эосфер укоризненно посмотрела в оркестровую яму. Цверги засуетились, защелкали какими-то тумблерами – лифт заработал. Ставни его закрылись и Гонзо с Эльфом начали медленно двигаться наверх.

Конец интермедии 36

Мио прозрел. Прозрев – он взорвался в чистейшей музыкальной драме. Что бы это ни значило, солнце. По телу его пробежали искорки бедовых нот. И либретто вражды, коль это применимо, хлынуло рифмой.

У ног Сказочника тлело двадцать четвертое или пятьсот семьдесят шестое тело Герцен – рожденный Абстрактной фигурой фантом, не более. Но и не менее. Мио рухнул на колени и припал к почерневшей руке. Он потянул, вывернул жене сустав в обратную сторону. Вбиваясь в желто-красную грязь, Мио ломал Сердцу ключицу. И рвал ногтями ее кожу. Никак. Завыв от накатившего бессилия и отвращения, он начал вгрызаться зубами в персть. И ему удалось, раскрошив зубы, оторвать «страстное начало» Герцен – ее руку, что выдавала фирменные пассажи под ультрафиолетом андеграундных сцен.

– Инфанта, – прошептал Сказочник. И, скажем, «разобрал» Сердце на анатомические композиты. Подходящие материалы в Темно-синем парке не росли, и Мио восстанавливал электрогитару с помощью покореженного грузовика и изуродованной Герцен: волосы – печальная оплетка, обвитая вокруг сердечника из жил и нервов; сорванный с петель капот – акустический корпус; многодисковое сцепление, вал ножного стартера, приводная цепь и прочие зазубренные и тяжелые детали – превосходная ударная часть.

Нет, не электрогитару чинил Мио, но шанцевый инструмент макабрического музыканта, достойного струнной сессии третейских инструменталистов: с убойным гранением на обухе, многопрофильный и смертоносный. Замерив ширину фаски и определив угол заточки, периодически смачивая рабочее полотно в крови, Сказочник полукругом проходил по грифу абразивом и точил Инфанту до поистине устрашающего оружия.

Абстрактная фигура перестала уже сражаться с ползающим в голове звездным котенком, ведь изощренный ум ее занимал только грохот кузнечного молота из берцовой кости и развальцованных шестерней. Жар горна двигателя оставлял на любопытстве чудовища лютые ожоги. Антрацитом в том горне был сплав сердец Мио и Герцен, слитых воедино в камере сгорания: они сияли ярче плеяды желтых и красных звезд.

Закалка в машинном масле, и Инфанта из тела любви готова. Такую силу не обуздать, ведь всего в одном аккорде можно уловить богатейшую гамму эмоций в басовом диапазоне: восторг, и гнев, и интерес. Чего тогда ждать, солнце, от полновесного соло?

Мио неуверенно прошелся по струнам. Инструмент выдал что-то жесткое, жестокое и галлюциногенное. Звуки эти были настолько грязным и бескомпромиссным, что Бог грома и рок-н-ролла, артиллерийской наводкой с Марса, в почтении запустил свой акустический молот по параболе сквозь пятьсот семьдесят шесть миллиардов километров в оскверненный Парк, заставив Абстракцию по-дилетантски взреветь множеством взбешенных глоток. Звездный котенок раскусил одну из линз кинопроектора, и превосходство чудовища вмиг разрушилось из-за какого-то жалкого, любящего человека. И из-за звездного котенка, которого Абстракция так и не сумела прихлопнуть.

– Не стой у меня на пути! – заорал Мио.

Начало интермедии 37

Специя сыграла ушками-локаторами, мол, где-то над «Рёнуаром» чеканит шаг Вечерняя звезда. Вновь улыбнувшись размыто, кошка в прыжке поймала брошенный Эо медиатор из верблюжьей кости и манерно побежала в кабинет Сказочника. А в качестве напоминания техническая команда на экран начала транслировать запись четвертого этюда.

Конец интермедии 37

Мио очнулся. И обнаружил себя на вершине каменного амфитеатра. Полукругом к сцене вели гостевые ступени: всего двадцать четыре желтых ряда по двадцать четыре красных места в недостатке света. Ни тайных спонсорских лож, ни явных балконов. Поле мерцающих небесных тел вместо крыши. Минимум технических устройств. И тотальная тишина, солнце.

На пантомиме присутствовали: ритуальные маски – первые гости первого в Городе Вальборга; воины-волки и воины-ягуары, оценивающие коммерческий потенциал дебютного фестиваля; Жаворонок, выполняющий просьбу Ангела; черная-черная птица – маскот-предвестник бедствий, смертей и траура; дикие голуби без желто-красных флажков. Забивка многообещающе плотная. Сквозь хрустальные призмы и античные стекла Абстрактная фигура проецировала на зрителей треснутые, обрывчатые динамические картины кровопролитий, марсианских и венерианских пейзажей, межзвездных кораблей, трупных ульев, ржавых поездов, остывших горнов, убитых электрогитар. Но в кошмарном коллаже двадцать пятым кадром повторялось фугато – проясняющий для Сказочника сюжет недалекого будущего.

Начало интермедии 38

Эосфер отпустила «Пчелу» – не взлетев, она встряла в основание сцены. На испорченное полотно техническая команда вывела камеру из Юго-восточных палат, воспользовавшись желтыми и красными фасциями цвергов.

Конец интермедии 38