Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Кантата битых стёкол. Акт 3

Воин в роли рыцаря со страниц куртуазных романов.

Нелогичная ратуша.

Великанская зима. Закат.

В сильнейшем, просто убийственном, страстном и воистину роковом натиске Ангел в свинцовый снег смял фронт марсианских солдат: зубы наикрепчайших разбойников растрескались; головы слабаков начали резонировать и взрываться гротескными фонтанами краснейших красок. «Именитая» заявила самозабвенное крещендо – венерианские казармы распахнулись на размах крыльев ангельского войска. Перьями к кольчугам: между Землей и Венерой завязалась чуть ли не павийская «кошачья концертная свалка». И третейские инструменталисты встряли в колорите различных регистров, тональностей.

– Ты смеешь мне угрожать? – струнами резанул Ангел. – Так увидь тяжесть моей славы!

«Именитая» околдовала Воина: он покорно и восхищенно бросил к облакам зажатый кулак.

– Воин, ты никогда, – Ангел в театральном жесте ткнул рыцарю в живот стонущими грифами, – не переиграешь меня. Я – бессмертный метал, и гитарой своей к ангельской матери вышвырну тебя из этой Ратуши.

Третейские инструменталисты навязали «Именитой» кумулятивно-искаженную манеру:

– Сострадание? Существует только сила. Знай, котенок: электрогитара – это изобретение венерианских небес!

Воин уже стоял на пасующих четвереньках, задыхаясь под резкими перепадами, – вдох на скорости, выдох в торможении, – темпа-давления. Где-то далеко-далеко Бог грома и рок-н-ролла моргнул – струбцины метала выжали из легких рыцаря весь воздух – брызнула солено-горькая желчь – кости затрещали под риффовым наступлением. Но Воин и не думал сдавать свои позиции. Он кроваво улыбнулся – кругом закрутилась, завертелась какая-то дерзко-смертельная пляска. Башни завалило тяжелейшим льдом и строптивым мясом – рубиново-золотые врата сорвало с петель и в портале проходной крепости начали меситься беззубые и бескрылые солдаты противоположных лагерей. Пограничье затерлось на жестокости: перед Воином и Ангелом под проклятия раненых в хоровод затянуло оборванные перья, разрубленные рогатые шлемы, расклепанные акустические молоты, лопнувшие струнные копья и всевозможные покореженные музыкальные инструменты. Волна за волной, и все сражающиеся начали выть на стройнейший лад – дуэль на электрогитарах дополнилась жутким хором, оттеняемым третейскими инструменталистами:

– Гости! Маски! Земляне! Марсиане! Венереане! Вместе мы маршируем в тотальное разрушение!

Под прессом Ратуша просела. С башен на рыцаря упал третейский инструменталист в зеркальной маске с эмблемой «МК.1» – гербом мифического судьи из областей воинов-ягуаров. С взорванным сердцем, в забвении и небытии держался он за героическую электрогитару. Из партера с башни рыцарь ногой спихнул инструменталиста и, положившись на «Героическую», на порванных коленях сумел-таки встать во всю свою широченную грудь.

– Поражение грядет на закате!

Воин вгрызся в струны, в туш сказочный слившись с грохотом взрывов и свистом выстрелов. Вибрирующая витая сталь выдала эхом усилившийся сустейн, в атональную кашу смешав партию «Именитой».

– Глупец! – воспарил Ангел, во взмахах виниловых и платиновых крыльев добивая до Ратуши недовольство «Именитой». – Посмотри, что ты натворил из-за Рейнеке. Когда-то лишь Ангелы владели огнем, смертным сквозь ночи дороги освещая недосягаемыми звездами, лунами. Но Бог грома и рок-н-ролла зачал дочь. И украла она у Ангелов огонь. И спрятала его глубоко в себе.

Воин подхватил предложение Ангела, в дуэте продолжив кантату. «Героическая» застряла на меланхоличной партии, но Воин вышел из штопора, заставив гитару трещать в философии ускоренного темпа:

– Без украденного огня в нас – людях – не было бы никакого смысла. Мы и не думали бы совершать дерзкие подвиги. И не бросали бы богам и чудовищам вызовы.

Последний аккорд рыцаря совпал с рдением вечерней зари. Третейские инструменталисты с интересом начали прислушиваться к происходящему: «Именитая» заливалась под «Героическую», и в сессии той чувствовалось какое-то противоестественное единство. Кто-то первым опустил оружие; кто-то во всеуслышание крикнул:

– Мы – братья по гитарной крови!

Ангел вихрем вернулся на башню. Сложив за спиной горящие в лучах засыпающего солнца крылья, он уперся лбом в лоб рыцаря, отдав божественный инструмент и приняв инструмент героический:

– Моя гитара – зеркало желаний. Она – витраж загаданных идей, решений. Рыцарь, что видишь ты?

Воин ударил по струнам и завел «Именитую» в пламенеющей коде:

– Вижу красное мужество. Да, его с избытком. Вижу желтую боль. Да, она преобладает. Но где цвета умеренности, справедливости? Нет их и в помине.

– И что это значит, рыцарь?

– Что люди загадывают лишь эгоистичные, несовместимые желания. Что горе одних приводит к радости других. Что витраж твой уродлив, а стеклышки его – искажены.

– Зная это, как поступишь ты?

Воин покрепче перехватил «Именитую» в наступлении:

– Я верну Рейнеке, Ангел. Любой ценой…

Закатные краски смешались со снегом и беспечно пролитой кровью. Двуручным хватом Воин замахнулся на Ангела «Именитой», но, – щелчок ангельских пальцев, – вес потяжелевшего инструмента сломал ему обе руки. Покалеченный рыцарь окончательно упал в грязь: он застонал, он огрызнулся, он остался непобежденным в куртуазных глазах Рейнеке. И спалил он последний уголек силы на то, чтобы приподнять голову и взглянуть на Венеру.

– Рейнеке…

– Туше, рыцарь. За дерзость побегаешь в шкуре кота, – вынес приговор Ангел. – И никогда больше не сможешь сыграть на электрогитаре. Ведь будут у тебя, – под смех и умиление гостей, – кошачьи лапки.

Третейские инструменталисты придержали роковые и симфонические оркестровые – Ангел замахнулся «Героической» и в смертельно-колдовском ударе закрыл понимающие глаза Воина-человека. И открылись ничего не понимающие глаза Воина-кота.

Этюд 25

Эосфер в роли Утренней звезды.

Ресторан «Рёнуар».

24-е лето. Утренняя заря.

Высекая из направляющих искры, кабина травматического лифта мучительно прибыла в «Рёнуар». Балки перекрытий надсадно застонали, под тяжестью просели. С потолка заведения начал сочиться «Медово-гранатовый бензин» – маски насквозь промокли и сползли с удовлетворенных или ожесточенных лиц гостей. В мороси из отварного алхимического реагента – головы Цвёльф-Цейна, потрохов Марканты и ее невозможного платья, пряжи и шляпы Эльфа, сигаретного пепла, напитка поэзии, апрельского дождя, цвета Фосфор, света Герцен, тела Специи, медовых тканей, гранатовых слез, пиротехнических составов и хлопьев ржавчины, – в оркестровую яму со звоном и грохотом обрушилась Абстрактная фигура. И Фосфор серым факелом бесшумно упала вслед за ней.

Вновь опустился десантный борт Поезда – на «Виселицу» вторглась пехота с нашивками «МК.2». Солдаты художественно зажгли кислотно-зеленые целеуказатели – техническая команда слаженно обрубила питание площади, усилив сценический эффект лазерных линий. В недостатке света циркачи-ландскнехты начали подзывать к себе тех гостей, которые участвовали в этюде Юго-восточных палат. Им циркачи доставали из опустевших телег светящиеся медиаторы-маячки.

Фосфор слабо отсалютовала – цверги с молотами и щипцами набросились на гудящие, вибрирующие останки Абстракции. И наступила заря на груди спящих – роковая, металлическая пора, предвещающая завершение Вальборга и развязку двадцать четвертой весны. И выбиваемые мифическими карликами из железного чудовища огоньки пустились в задорный пляс.

Гонзо кое-как выполз из кабины. Его снедала болезнь. Пусть крабьи клешни никак не слушались, в оцепенении Бамбуковому крабу удалось-таки достать последнюю, волшебную сигарету Марканты.

А Вечерняя звезда копьем Победоносца загнала «траншейную метлу» в покореженный параллелепипед чудовища-змея. И плавно, – бах! – нажала на спусковой крючок. Картечь вскрыла истонченную чешуйчатую оболочку. Став в волокнистые внутренности Абстракции, Фосфор вырвала из глыб мяса, груд железа и фасций проводов очищенную Инфанту. И сказала она любяще:

– Держи, сестренка. Сыграй чертовому Ангелу на своей чертовой электрогитаре.

И все «Державное яблоко» услышало Фосфор. Са прильнула к поверженному чудовищу, томно позволив Юр сделать памятную фотографию – щелк, и карточка отстрелилась в корпус Инфанты, обрадовав прочих воинов-волков и воинов-ягуаров.

Утренняя звезда с благодарностью приняла подношение из погасших рук Вечерней звезды. И сигилами взялась за струны – геометрические звериные и птичьи головы в обрамлении листьев, цветков, веточек и плодов омелы, граната, оливок, инжира, маков и яблок пришли в макабрическое движение.

Гонзо кое-как доковылял до оркестровой ямы. Горько и скованно обнявшись с женой, положив голову на плечо ее, он взвел зажигалку Головы-куклы и, наконец, закурил. Сигаретные объятия показались Фосфор какими-то извинительными.

– Ох, черт возьми, – искренне прослезился Бамбуковый краб то ли от табачного дыма, то ли от рассыпающейся пеплом жены.

На волшебный уголек в «Рёнуаре» сработала система пожароусиления, под давлением пронесшая под «Державным яблоком» горючие жидкости – Фосфор «траншейным топором» разорвала объятия, обрезала оставшуюся рыжую прядь – пожар ретиво охватил ресторан.

В желто-красном зареве солдаты «МК.2» открыли по маскам с медиаторами-маячками стрельбу на поражение, – ведь гости загадали Ангелу жестокость, верно? – но мстительные призраки «МК.4» из «Пополуночи», Желто-зеленого зала и Медово-красного замка навязали бойцам Марканты перекрестный огонь. Под бой и грохот ученики Вика дали Поезду сверх полного хода – «Виселицу» захватило безумие, кровопролитие. И невозмутимая баронесса в платье из винных штокроз подумала: «Ничего никогда не меняется». И ее строительные машины начали без разбора давить участников «Виселицы».

Глядя на весь этот фарс, Воин грома и рок-н-ролла в обличье черного-черного кота тепло улыбнулся, мол, история его, – как и опасался Витражный ангел, – повторяется. По-человечески сев на край волнореза, поправив коготками серебряные запонки, Туше громогласно промурлыкал во все медные отражения, зеркала и камеры Города:

– Где-то на просторах Венеры сгорел последний навесной замок из иридия, хрома и вольфрама. Поэтому я возвращаюсь с новой метал-группой. И назову ее, – урчание довольства! – «Медово-гранатовый бензин». Второй гитарист уже найден, солнце.

Эо понимающе кивнула черному-черному коту. И в финальной партии навалилась на Инфанту – пошла тяжелая, мастерская, строптивая и претенциозная жара.

– Штурмуем висельную сопку!

Шальные пули изувечили Голову-куклу. Рубище аниматора за ненадобностью распалось – Мертвец со ступеней Юго-восточных палат с задором расправил в тканях платиновые и виниловые крылья.

– Я загадала вернуть сестре пусть тяжелую и металлическую, но все-таки жизнь, – ангельским голосом возвестила Эо.

– Вызов принят, Эосфер, – по-человечески выдохнул пламенеющий Ангел.

И загаданному было суждено исполниться… превратно. В желании младшей сестры Фосфор осыпалась светлячками, угольками и искорками. И ветер подхватил ее и понес далеко-далеко за утренние или вечерние зори, за рассветы и за закаты.

Сидящий вдали от обезумевшей толпы жаворонок пропел: «Юи-юи-фю, солнце. Самый полный ход».

Этюд 26

Гёц в роли Баталиона.

Радужный космодром.

24-е лето. Рассвет.

Гёц моргнул – промахнувшись, ржавая коса Смерти лишь высекла искры из застрявшей в голове Гёца пули. Снова. И Черный зал перестал быть таковым: пролетев сквозь все этюды Вальборга, Баталион обнаружил себя в пещере у Радужного космодрома, пожираемого отходной биотической массой программно-технического комплекса «Нагльфара». Что бы это ни значило, солнце.

Где-то высоко и далеко усмиряли живых; где-то глубоко и близко бесновали мертвых. Перед Баталионом же молчали конические урны с прахом третейских инструменталистов, завернутые в кевларовые ткани, кошачьи шкуры и армированные ленты; рядом с урнами светились миниатюрные емкости из стекла и хрусталя со светлячками—угольками—искорками в оливковых маслах, запечатанные окаменевшим деревом и битумом; по полу были разбросаны какие-то сферы из мерцающего янтаря, подсвечивающие кимберлитовые кабели подземных акустических систем; в самом центре славился Исполинский обратный ясень, на могучих ветвях которого кольцевые фигуры, – жуткие создания, впрочем не лишенные хореографического таланта, – лелеяли грибы, похожие на покрытые венами гроздья. Вся эта экспозиция лила музыкальные слезы и выделяла специфические секреты, названные Режиссером не иначе как «Мед поэзии». И как она, солнце, вообще додумалась поить гостей настолько ядовитой дрянью?

Гёц со всей своей застреленной волей старался не моргать и успеть понять больше, ведь пещера вела к морю, осушенному разбитым «Нагльфаром» – Межзвездным поездом Воина грома и рок-н-ролла, на котором он когда-то добрался до Марса. Адаптивная броня Поезда реагировала на зудящие веки Баталиона, перестраиваясь в камуфлируемые формы, грани, ребра и вершины. Под пространством небесных тел сводом сцены двадцать четвертой весны тянулись резонирующие струны сильнейших электрогитар; скелеты скатов и колоссальных радиолярий формировали фигурное поле, на котором пятьсот семьдесят шесть кашалотов вздувались от переваренных кальмаров и рожденной сандаловой амбры.

Но что это? В жертвенном жесте прядь Фосфор упала из «Рёнуара» – металлический трап «Нагльфара» опустился в зудящий ил. Слезящимися глазами, – не моргай, не моргай! – Баталион увидел, как на борту волшебно зарозовели светофильтры Мио. И за бликами очков-хамелеонов почти обезглавленный Вик начал колдовать над системами Межзвездного поезда, схожими с системами зимнего Неистового поезда рока.

А это что? Откуда-то донесся отрывок стиха их седьмого этюда. И, – здравствуй, солнце, – явился к «Нагльфару» черный-черный кот с сидящей на его голове черной-черной птицей. Зевнув широко, Туше доверительно мяукнул:

– Команда! У нас всего семь лет до того, как страшный лис проглотит басенные звезды. Рейнеке…

Гёц нажал на спусковой крючок – пружина сработала – боек наколол капсюль патрона – пороховой заряд воспламенился – гильза ударилась оземь.

– Но где же пуля? – по-птичьи и по-черному скривился Цейн, взвившись под свод сцены двадцать четвертой весны.

Иногда пуля – просто пуля, отменяющая сверхчеловеческие порядки. Пуля – не косточка оливки; пуля смертельно опасна не только для людей, но и для героев, чудовищ и богов. Пуля делает то, что делает: разрушает нейронные связи, разрезает архетипические струны и досрочно завершает сюжеты. Да, пуля меняет дороги некогда живых. И некогда живым, к боли и сожалению, не всегда удается вернуться. Вот пуля Гёца, – бах! – и смела любящего человека в кошачьем теле с дороги тяжелого метала. И воскреснуть ему была не судьба. И никакие Ангелы этого бы не изменили. Но, знаете ли, такие дороги пустыми не бывают.

Не пора ли моргнуть, Гёц? Выстрел Баталиона затерялся, затерся в дуэльных риффах Эосфер. Пространство небесных тел начало трещать, рваться – воображение команды «Нагльфара» явило Гёцу венерианские пейзажи в полноте всевозможных великолепии. Сверхкритические жидкости одной из басенных звезд начали твердеть и формировать Радужную железную дорогу. Где-то далеко-далеко Бог грома и рок-н-ролла по-отечески рассмеялся – в концертно-храмовом остроге Рейнеке открыла хищные, колдовские глаза.

– Адреналин! – крикнула Франка у Гёца над самым ухом.

– Нет, постой, – хотел было отмахнуться Гёц. Да красот всех не увидел, ведь предательски моргнул: в сопровождении медиков-пожарных Ётун схватила Гёца за ворот и потащила его обратно в жизнь из предсмертного видения. Снова.

До красноречия огня

Рейнеке в роли дочери Бога грома и рок-н-ролла.

Венера. Концертно-храмовый острог.

Невесть.

В концертно-храмовом остроге звездообразного города-тюрьмы за неприступным бастионным фронтом на показ «вывешивали» самых-самых пленительных, – таких как ты, солнце, – в своей дерзости людей. И циркачи-ландскнехты – наемные казнители-пехотинцы, виртуозы «кошачьих свалок», – по суровому, но справедливому приказу Венеры бродили в лабиринтах калейдоскопических клетей, задорого ломая живым «экспозициям» руки, ноги, сердца и души.

Но спящая летаргическим сном дочь Бога грома и рок-н-ролла даже в грезах не ломалась, пусть тело ее было вплетено в негорючее дерево и растянуто пятьюстами семьюдесятью шестью струнами, вибрирующими и впивающимися в кожу тогда, когда наяву иль в мыслях на Земле кто-то пытался ей помочь. Умерщвляя сонную надежду Рейнеке, зеркальные грани ее калейдоскопической клети – пространственного многоугольника из начищенных до блеска латных полусферических кирас, бронзовых цилиндров из сплавленных щитов и всевозможных пирамидальных стекол-колпаков, – отражали лишь неудовлетворенности, обиды, неудачи и печали. И существа в мясных костюмах неизвестных Рейнеке мужчин и женщин, гогоча и улюлюкая, средь отражений этих играли осенние, зимние, весенние и летние роли под болевой аккомпанемент цирковой пехоты.

Нехотя коснувшись губ Рейнеке, какой-то ландскнехт под маской полевого жаворонка начал рассказывать концертно-храмовому острогу двадцать четвертую сказку:

– Стремясь освободить из венерианского плена Рейнеке – дочь Бога грома и рок-н-ролла, на рассвете великанской зимы Воин, загадавший когда-то пройти по дороге тяжелого метала, с помощью «Безымянной» электрогитары бросает вызов Витражному ангелу, желание это когда-то исполнившему. Между Воином и Ангелом в Нелогичной ратуше начинается струнная дуэль.

Существа в мясных костюмах, – ну неужели братья, сестры Витражного ангела? – потешно сыграли на воображаемых электрогитарах, пустив бессознательной пленнице кровь из чувствительных к фальши ушей. Да, солнце, и в летаргии Рейнеке остро реагировала на дилетантские инструментальные пассажи.

– С одобрения звездной кошки Порезы в утренней заре двадцать четвертой весны баронесса Юго-востока, загадавшая когда-то отомстить черному-черному коту, снаряжает голубя-герольда сценарием двадцать четвертого Вальборга – весеннего фестиваля тяжелой музыки, мифотворчества и исполнения желаний, – и рецептом «Медово-гранатового бензина» – многокомпонентного алхимического реактива, способного очистить электрогитару Инфанту.

Чудовища в человеческих кожах и костях спародировали кошачий концертный сонм, увесистыми пинками заставив рассказчика-ландскнехта взять их лапы и поточить их грязные когти о костровые волосы Рейнеке. Нет, не Ангелами они были, но аморальными в своей бессмысленности монстрами, стерегущими магистрали славы и обочины-отбойники смертной тени. Такие, солнце, алхимические отражения подавленных травм, нереализованных желаний, детских страхов, пагубных решений и черт знает чего еще.

– На рассвете двадцать четвертой весны в Юго-восточных палатах из летаргического сна выходит Фосфор – старшая сестра Эосфер. Узнав от голубя-герольда сценарий Вальборга, Фосфор силой мысли создает кошку Специю, которая впоследствии сослужит ингредиентом «Медово-гранатового бензина».

Что-то вхолостую зарделось, зарозовело во внутренней камере сгорания Рейнеке. Тогда мерзостная фигура в гниющих лоскутах некогда рыжей девушки махнула рукой, дав циркачу команду вколоть Рейнеке нечеловеческую дозу паслёнового атропина. Под иглой инъектора сознание пленницы свалилось с желто-красного покрывала сна.

– До полудня двадцать четвертой весны на Светло-синем мосту Специя забирает у черной-черной птицы медиатор из верблюжьей кости, который впоследствии сослужит ингредиентом «Медово-гранатового бензина».

Циркач-рассказчик вопросительно посмотрел на раздутых существ, но существа эти увлеченно выгрызали паразитов из своих костюмов, чавкая громко и за трапезой своей пропуская перечный абзац. Упоминание разных пряностей, возможно, заставило их вспомнить о ненасытном голоде.

– Преследуя черного-черного кота, убегающего с медиатором из верблюжьей кости, на закате первой весны Мио вместе с Инфантой в Темно-синем парке сбивают на грузовике Абстрактную фигуру и врезаются в ресторан «Рёнуар».

Тюремщик с головой-катафотом грубо оттолкнул ландскнехта, просигналил горловым клекотом, выплюнул масляную падь, разбежался и врезался в грудь Рейнеке, за что жуткие собратья наградили его неуместными хлопками по спине, животу. Да, совсем они не понимали человеческих жестов, но в жестах этих в нутро Рейнеке начали поступать горючие смеси.

– В зените двадцать четвертой весны у Юго-восточных Палат под предводительством Мертвеца и Порезы собираются гости. Вместе они зачитывают сценарий Вальборга, согласно которому Фосфор отправляется на поиски Инфанты – волшебной электрогитары, нужной Эосфер для того, чтобы загадать Ангелу желание. Вопреки возможности Фосфор ничего не загадывает Мертвецу.

Химеры больного воображения переглянулись: «Чего это жалкая спичка-человечек не воспользовалась желанием?» И скрытый в ветвях негорючего дерева жаворонок – вестник жизни – пропел: «Фи-и-фи-и-солнце-фью-и-фью: сказка не просит, сказка приказывает».

– Будучи конферансом Вальборга, на закате двадцать четвертой весны в ресторане «Рёнуар» слепая электрогитаристка Эосфер начинает фестиваль вместе со Специей, Порезой, Туше и Мио. Из-за этого в концертно-храмовом остроге Венеры сгорает очередной замок, запирающий отражения Рейнеке.

Обсуждая проступок жалкого человечка, чудовища не заметили того, как дужка линзового замка лопнула в язычках хищного пламени, открыв некоторые грани калейдоскопической клети и изменив этим дрожащие отражения Рейнеке. Да и циркач-ландскнехт как бы невзначай наступил на упавший замок, спрятав его от выпученных во все углы и прорези желто-красных глаз тюремщиков.

– В солнцестоянии двадцать третьей зимы солдат Режиссера на «Виселице» казнит Вика – машиниста-дирижера Неистового поезда рока. Из-за этого в концертно-храмовом остроге Венеры сгорает очередной замок, запирающий отражения Рейнеке.

Размахнувшись кацбальгером – коротким мечом для «кошачьих концертов», полосатый наемник, – кто же принял его в венерианский строй, солнце? – в фехтовальной серии ложных ударов и смены стоек защиты закрыл собой пришедшие в движение отражения Рейнеке. И бронзовый замок затерялся под его ногами.

– После солнцестояния двадцать третьей зимы баронесса Юго-востока назначает Франку машинистом-дирижером двадцать четвертой весны.

Мрачное чудо в надетом криво дуэльном доспехе пальцами открыло рот какой-то черноволосой кукольной голове, истлевшими губами приблизив голову к лицу Рейнеке и сымитировав ею локомотивный залп.

– В вечерней заре двадцать четвертой весны на занятую гостями Вальборга «Виселицу» – площадь, обрамленную рестораном «Рёнуар», Красно-желтым замком, отелем «Пополуночи» и Нелогичной ратушей, – под управлением Франки прибывает Неистовый поезд рока, служащий транспортным средством для перевозки артистов и сценического оборудования.

Погань тешилась и водила черноволосой головой по телу Рейнеке, целуя ее и улыбаясь ею. И слезы из кукольных глазниц падали так, как падали бы лепестки с сорванного ветром ликориса.

– После полудня двадцать четвертой весны Гонзо – муж Фосфор – приходит в Юго-восточные палаты навестить спящую, как он думает, летаргическим сном жену. В пути его сопровождает игрушечный ягдтерьер Эльф – зимний подарок Фосфор, который впоследствии сослужит ингредиентом «Медово-гранатового бензина». На подступах Гонзо встречает Мертвеца, играющего роль Ангела перед гостями Вальбога. Не застав Фосфор, Гонзо связывается с Маркантой – Режиссером всех фестивалей Города – и пытается выяснить роль жены, но вместо ответа Марканта назначает Гонзо встречу в Желто-зеленом зале – оранжерее над рестораном «Рёнуар». Прежде чем покинуть Юго-восточные палаты, Гонзо загадывает Мертвецу отомстить за болезнь жены. Не веря в правдивость исполнения желаний, гости Вальборга загадывают жестокость.

Существо в скованном костюме собаки с крабьими клешнями вместо лап, – тот еще хтонический кошмар, – выудило из зева трясущийся костюм краба с собачьими лапами вместо клешней. Перед Рейнеке, – что, отражений мало? – оно начало какое-то кукольное представление, отпихнув черноволосую голову и пригласив на подмостки чудовище в лоскутах некогда рыжей девушки.

– После полудня двадцать четвертой весны в Темно-синем парке Фосфор вступает в бой и отсекает чудовищному лису Цвёльф-Цейну голову, которая является ориентиром на пути к Инфанте и впоследствии сослужит ингредиентом «Медово-гранатового бензина». Из-за этого в концертно-храмовом остроге Венеры сгорает очередной замок, запирающий отражения Рейнеке.

Латные полусферические кирасы калейдоскопической клети заскрежетали, перестроились – горячий газ в камере сгорания Рейнеке подтолкнул поршень. Но чудовища с этим ничего не сделали, ведь не поделили импровизированный кукольный театр, начав друг друга рвать на куски тел, ленты костюмов. Пролилось столько дурной крови, солнце, что будь чудовища людьми – концертно-храмовый острог зарос бы полем паучьих лилий.

– До утренней зари двадцать четвертого лета из Неистового поезда рока на «Виселицу» спускается Мертвец.

В стороне от натуралистичной бесовщины циркач-ландскнехт подумал: « А знает ли этот Мертвец, что происходит на Венере?» И вопреки задумке конструктора калейдоскопических клетей, Рейнеке начала чувствовать происходящие метаморфозы: горючие смеси сжигались, взрывались и молотили грудным поршнем; отражения кирас, щитов и стекол являли успешные пожары.

– В вечерней заре первой зимы в Нелогичной ратуше проходит церемония бракосочетания Мио и Герцен. В присутствии юной баронессы Юго-востока, крохи Франки, серьезной звездочки Фосфор, звездного котенка Фюнфа, черного-черного кота, черной-черной птицы и Витражного ангела брачующиеся, на двоих повторяя желание Воина, загадывают пройти по дороге тяжелого метала. Мио дарит Герцен Инфанту – электрогитару из осколка «Безымянной». С помощью медиатора из верблюжьей кости Герцен играет на Инфанте, но в коротком замыкании электрогитара разрушается и Герцен погибает. Ее душа вселяется в медиатор – в Ратуше начинается пожар – черный-черный кот крадет медиатор и убегает. Гости умирают в огне, но перед смертью юная баронесса Юго-востока загадывает отомстить черному-черному коту. Фюнфа же огонь не ранит, и он загадывает Ангелу следующие противоречивые желания: воскресить тех, кого сценарий воскресить позволяет; превратиться в человека, но не переставать быть котом; вырасти хорошим, очень сильным и значимым; найти друзей и обрести любовь; сменить ненавистное имя на множество других имен. Из-за этого в концертно-храмовом остроге Венеры сгорает очередной замок, запирающий отражения Рейнеке.

Сознательная мысль посетила Рейнеке: «Гори!» Не открывая колдовских глаз, дочь Бога грома и рок-н-ролла хореографически выгнулась – линзовые, стальные, бронзовые и стекольные поверхности отразили уродливых существ, словно поедаемых огнем. Они заворчали и потянули струны-цепи калейдоскопической клети. Негорючее дерево застонало – из Рейнеке полилось топливо, кровь и сжиженные искорки. Но недаром, солнце, дочь Бога грома и рок-н-ролла зачали в марсианской кузне.

– До утренней зари двадцать четвертого лета Франка покидает Неистовый поезд рока, проходит в отель «Пополуночи» и снаряжается к дуэли с черным-черным котом. Туше сбегает из «Рёнуара» на «Виселицу».

Глупые-глупые чудовища задымились в статическом упражнении, затрепетали в натужном сдерживании. Были они не по-человечески сильны, но пожар в Рейнеке был намного-намного сильнее.

– До солнцестояния двадцать третьей зимы в Красно-желтом замке Гёц – зимний артист-фаворит Марканты – начинает театрализованное представление, в котором также участвуют Вик, Франка, Фосфор, Эосфер и Гонзо. Сговорившись с Виком, вопреки сценарию Гёц спасает от смерти лиса Цвёльфа, из-за чего солдаты Марканты казнят Вика. Гёц сражается, но выстрел в голову переносит его на Марс, где он становится свидетелем того, как Ангел побеждает Рейнеке. Франка вытаскивает Гёца из предсмертного видения, из-за чего черная-черная птица по имени Цейн начинает клевать его, но спасенный Цвёльф загрызает Цейна. Параллельным событием Марканта пытается поцеловать Гонзо и обрести любовь, но Гонзо ее отвергает, из-за чего Марканта калечит Фосфор электрогитарой и отправляет ее в летаргический сон. В сестринской связи Эосфер слепнет из-за травмы Фосфор.

Мясная громада из частей тел земных артистов вколола в пленницу транквилизаторный коктейль, но тело Рейнеке восприняло его «Медом поэзии». И черная-черная птица – вестник смерти – прилетела в концертно-храмовый острог. Открыв клюв и предвкушая пир, она почти села на голову Рейнеке, но струны клети лопнули, – бах! – и развалили птицу пополам. И потешно попадали монструозные тюремщики.

– После полудня первой весны Мио навещает могилу Герцен. Он играет жене на восстановленной Инфанте – вновь появляется, издевается и убегает черный-черный кот с медиатором из верблюжьей кости. Мио преследует черного-черного кота на грузовике, но попадает в аварию, из-за чего Инфанта вновь разрушается. Мио оказывается в Темно-синем парке, в котором встречает девочек-спичек: серьезную звездочку Фосфор, юную баронессу Юго-востока, кроху Франку и звездного котенка Фюнфа. Там же Мио является Абстрактная фигура – ингредиент «Медово-гранатового бензина» и антропоморфное чудовище, которому подвластны все звуки кроме звуков электрогитар. Копируя голос Герцен, Абстрактная фигура «просит» Мио сыграть на разрушенной Инфанте и проецирует картины смерти Герцен, плодя фантомные тела. Пытаясь впечатлить девочек-спичек и завести с ними дружбу, Фюнф нападает на Абстрактную фигуру. Из запчастей грузовика и фантомных тел Герцен Мио восстанавливает Инфанту и в игре на электрогитаре ослабляет Абстрактную фигуру.

Аморальное в своем костюме чудище замахнулось на Рейнеке черноволосой головой, но циркач-ландскнехт отсёк его руку по самый горжет. Голова покатилась – нечто звездное и абстрактное навалилось на калейдоскопическую клеть, кошачьими пилами-вибриссами и зубами-спичками силясь вспороть пленнице живот. Оно едва коснулось Рейнеке, – бездумная мерзость! – как зашкварчало и дернулось от капающих, расползающихся огоньков. Тюремщики зарычали, но рык этот оказался виртуозной серией электрогитарных риффов, из-за которых отражения дочери Бога грома и рок-н-ролла перестроились в бронзовый, стальной и стеклянный сценический экран.

– До утренней зари двадцать четвертого лета Гёц, которого преследует Цейн, в отеле «Пополуночи» становится свидетелем разных гротескных картин. Среди прочих ему является картина прошлого – того, как в Темно-синем парке серьезная звездочка Фосфор мастерит Абстрактную фигуру – своего защитника, ненавидящего электрогитары.