Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Этюд 13

Мио в роли Сказочника.

Нелогичная ратуша.

Вечерняя заря 1-й зимы?

Начало интермедии 14

Уставшая Эосфер показала на камеру «голову грача в маках и гранатах». Судя по экрану, за победу над лисом Фосфор вернулся цвет, но падающая на ее лицо прядь осталась серебреной. Ангел и маски стали свидетелями: сходство ее с Рейнеке было поразительным.

– Иди дальше, солнце, – поддержали Вечернюю звезду гости.

Голова-кукла на «Виселице» по маскам забралась на тельфер. Выдохнув, обученные альпинистами Арендодателя ученики Вика перевернули Голову-куклу вверх тормашками и зацепили ее желтыми и красными тросами. Лисья пасть раскрылась – на гостей посыпались черно-серебряные перышки и несъеденные яблоки, в утробе порезанные дольками и зажаренные в сладком кляре. То был питательный отвлекающий маневр, позволивший Ётун покинуть кабину машиниста и пройти в «Пополуночи».

Забытый медиатор Эо засветился в руках Дамуазо. Нет, кто-то из технической команды посветил на него ультрафиолетовым фонариком. И мифическая птица, – а когда это Эо, солнце, успела надеть куртку Мио? – на спине Утренней звезды крылья положила на ее плечи. И включилось в «Рёнуаре» андеграундное, сердечное такое освещение.

Эосфер во флуоресцентном гриме размахнулась вышедшей из строя «Над водой». И нехотя выпалила, сверкнув светящимися белыми зубами:

– Вечерняя звезда и Арендодатель подписались убивать мифы для того, наверное, чтобы мы с вами впредь опирались на собственные силы, а не коллективные образы.

Специя доброжелательно уткнулась в искрящуюся Порезу, мол, никто не угадывает ее режиссерский замысел. А Дамуазо вынесла Туше маленький костюм мушкетера. И едва не погибла, солнце, пытаясь нарядить строптивого кота.

– Эх, не могу я взять новую гитару, коль речь пойдет об Инфанте, – сыграв на воображаемом инструменте, пожала плечами Эо.

Из оружейного вагона Поезда выехала очередная смертоносно-театральная станина. Палач дал залп из цветов яблони, собранных после смерти Цвёльф-Цейна; на лепестках, – ох уж эта вездесущая реклама, – красовались эмблемы Арендодателя.

Конец интермедии 14

Башенные механические часы – место легендарной дуэли на электрогитарах – возвестили последний час будто бы апокалиптической, великанской зимы. Языки четырех рынд – корабельных колоколов, двадцати четырех культовых колоколов Ратуши и пятисот семидесяти шести колокольчиков вторили торжественному бою и переливчато пели о грядущей весне, что в цвете и свете отвратит несчастья. Но мелодичный строй момента рушился под мыслями сиплыми, хриплыми и визгливыми. Ведь присутствующие в Ратуше гости скучали от неверия. И кто-то из них думал вслух:

– Тинктуры любви земляничные, солнце. И ежевичные. Мы предадимся чувству без остатка. В соболиных мехах королевской ложи. На червленом поле по праву первой ночи. Со всей полнотой страсти. В стремлении, смирении и постоянстве.

То молился Мио, преклонивший колено у темно-бордового подола Герцен: он мешал куртуазные строки романов Рейнеке, различные трактовки геральдических цветов, излишние знаки препинания и развороты эротических журналов. Что о брачной акколаде думала Герцен, ему было неведомо. Но кто-то из них думал вслух:

– Что-то не так: механизмы химических реакций любви непостижимые; кинетика любви непрогнозируемая; реакционная способность любви непредсказуемая. Да и баркентина Мио затерялась невесть где, невесть когда и невесть зачем.

То сомневался довлеющий и пламенеющий Ангел, ведь рациональное объяснение происходящего никак ему не давалось. Лишь домыслы, символы, сновидения и прочие образы брачующихся доходили в Ангеле до цветных узоров, суммирующихся в подобие романтического сюжета. А кто-то из них думал вслух:

– Когда-то лишь славные, доблестные и почетные присягали здесь любви, загадывали Ангелу желания. Капелланы достоинств и добродетелей. Цвета рыцарства в богатых кольчугах и полных латных доспехах – ветераны поэм и романов Рейнеке – стелили им ковры из маргариток, свезенных со всех пашен, усадеб и лугов Города. И лепестки их, сходясь с сильными морозами, не индевели и не чахли. Но что сейчас? Какие-то тепличные ромашки, комнатные тюльпаны и ванные лилии гниют под сапогами, а место воинов занимают совсем еще дети.

То тешился консервативный привратник Нелогичной ратуши, замещая матерные слова цветами. Но был он вынужден работать смирно, ведь его младшая дочь – веселая звездочка Эосфер – умирала в Юго-восточных палатах.

Гостям, – этим южным и восточным дворянам, словно сошедшим со страниц декоративно-прикладного пособия по эмблематике, – разворачивающееся в Ратуше событие также было незнакомо. Кто-то из присутствующих, – вслух думая, – даже считал его незаконным и возмутительным, ведь оборванец Мио нарушил традицию, променяв господний гербовый плащ на новую кожаную куртку с тиснением. На спине Сказочника в обрамлении безвкусных шипов и латунных заклепок красовался неуклюжий птенец какого-то чудовищного создания, что видом своим обрекал церемонию на провал и тотальное непонимание.

С подачи Мио венчальный зал соответствовал птенцу: он попирал нормы, нарушал устоявшиеся обычаи. Только исполнитель желаний был таким, каким должен был быть: переливающийся Ангел смурым взглядом, глазами застекленными, опирался на железные и диамантовые оттенки людей. И вслух брюзжал он, словно был живым:

– Нет, снова хромает режиссура: желание Воина грома и рок-н-ролла повторяться не должно.

А снег кружил на ветру, и теряющийся Ангел мертвенно бледнел и лился по стенам жирными слезами, которые горько слизывал никем не любимый звездный котенок, которого циркачи-ландскнехты прозвали Фюнфом.

Мио и Герцен поклялись в верности друг другу:

– Горем и здравием до скончания времен, пока страшные лисы не догонят небесные тела, а Земля не расколется от распрей и морального разложения.

Гостей то много, солнце, да оваций – никаких. По сторону Герцен сидели ее многочисленные благородные, щедрые и пылкие друзья, родственники; по сторону Мио стояло поражение и траур. Ведь Сказочник, пусть и любимый волшебными зверями, был сиротой. Также в Ратуше следила за цветами старшая дочь привратника – серьезная-пресерьезная звездочка Фосфор, – помогающая отцу с непомерными выплатами Юго-восточным палатам.

Фыркнув, первый свидетель Мио – черный-черный кот – презрительно покинул Ратушу. Да сделал это так, что все сердечные невольно взялись за шеи, остро пережив фантомные уколы ренессансного меча. Лишь кроха Франка из танцевальной труппы с бегающими глазками уклонилась от удара. Хохотнув, черная-черная птица – второй свидетель Мио – благоговейно вошла в Ратушу сквозь картину из цветного стекла, взаправду рассадив Ангелу яремные вены. Снег начал проникать в зал с расплавленным кварцем, перьями. Привратник занервничал, мол, какие службы займутся дорогостоящей реставрацией, и не станут ли от этого Юго-восточные палаты неподъемными.

Форсируя клятвенную развязку, Герцен и Мио обменялись медиаторами и загадали Витражному ангелу свои желания, приблизив музыкальную паузу и ретроспективный банкет:

– Тяжелый…, – губ Мио медиатором коснулась Герцен.

– Метал…, – губ Герцен медиатором коснулся Мио.

Брачующиеся сошлись в поцелуе. Под выражение человеческой любви звездный котенок отважился на поиски дома: его все гладили, но про него все сразу забывали.

И загаданному было суждено исполниться криво, ведь у Мио был Сердцу заготовлен подарок: церемониальная гитара с влитым осколком «Безымянной», солнце, которую звали Инфанта.

Начало интермедии 15

Цверги пригласили Эосфер в оркестровую яму. Туше в костюме мушкетера взмахнул ренессансным мечом и занял волнорез – кукловодом-чревовещателем за ним стала Дамуазо:

– Нелогичная ратуша придает таинству брака особое духовное значение, ведь то союз мужчины и женщины, над Марсом и под Венерой заключенный навсегда. Кто-то считает, что Бог грома и рок-н-ролла лично присутствует на нелогичных церемониях. Но в Ратуше в свидетелях лишь Ангел, которому загадывают импульсивные желания, связывающиеся в абстрактное полотно, изображающее гуляющих по заминированному маковому полю антропоморфных грачей.

– Научись изъясняться по-человечески, – хором крикнули маски, покрашенной капустой согнав Туше со сцены.

Оставшись в одиночестве, Са попыталась спародировать Порезу, урчащую и шипящую на спонсорскую ложу.

Конец интермедии 15

То был не снег, но шлаковая пыль и дымовые газы со всех фармацевтических предприятий «Державного яблока». Чадили они нещадно: едкие, галлюциногенные выбросы проникали в теменные доли гостей, нарушая понимание синтаксических структур и стимулируя коллективный потусторонний опыт. Или нет.

В распахнутых с когтистого сапога вратах вроде как появился никем не нанятый артист в костюме антропоморфного черного-черного кота. На плечо его была закинута церемониальная гитара. И в буре зимних цветов масть гитары гостям особенно бросалась в глаза: заслуженные тинктуры марсианских и венерианских домов, достойные родового щита самого Воина грома и рок-н-ролла. В Инфанте гости видели свою собственную палитру, сопоставляя анатомию инструмента со степенями тяжести своих собственных грехов: огонь тигровых лилий; терракотовая плоть; самородная сера; пепел и сталь; костяной уголь, что чернее черного; вкрапления ортодоксального белого, невозможностью своей посылающего инженеров-светотехников прямиком в Юго-восточные палаты. Да, черт ее за гриф: электрогитара однозначно была демонической.

Символично, но месяц луны только-только прорезался – на алтарь легла чудовищно-гипертрофированная тень первого свидетеля Мио. Кто-то из присутствующих приметил блеск серебряных запонок, играющих на манжетах пришедшего в вечер артиста-кота. Впрочем, то было мимолетное видение, поскольку в подвесных канделябрах разом погасли все свечи и зал погрузился в тревожно-гнетущий, безмолвный мрак.

Первый свидетель Мио смерил гостей полным пренебрежения взглядом и нарочито медленно двинулся по трапу, что был погребен под желто-красными лепестками. Подкованные лапы артиста-кота цокали по ним, словно копытца древнего божка. Очень медленно, – цок-цок-цок, – очень отчетливо. То был подогнанный фантазией сюрреалистический приход, и с каждым последующим шагом в людей вползало предательское чувство непонимания и страха.

– Как вы посмели, – опомнилась юная баронесса в роскошном платье из винных штокроз, но первый свидетель Мио лениво приложился к ее возмущенному лицу тыльной стороной ладони. И игриво мяукнул, и не сбавил шаг. Фюнф сориентировался и подбежал к уязвленной, задетой баронессе.

Начало интермедии 16

Техническая команда выключила все осветительные приборы «Рёнуара» и «Виселицы», оставив лишь направленные на спонсорскую ложу прожектора Поезда – в акценте Арендодатель поправила золоченый горжет. Дамуазо тактично удалились с авансцены, поскользнувшись на листьях покрашенной капусты. И в провале оркестровой ямы Утренняя звезда вновь воспользовалась зажигалкой:

– Приятно, знаете ли, спалить в бензине ширму социального долга и блаженства.

Конец интермедии 16

Наваждение как накатило, так и спало. Почесав черного-черного кота за ушами, Герцен почтительно приняла Инфанту. И грифом коснулась правого плеча Мио. Ох, была она обворожительна, стеснительна и чертовски хороша собой. А, нет, она лишь рассеяно искала свой медиатор.

– Хороший знак, Сердце, – воодушевился Мио и показал на черного-черного кота, мол, тот еще фокусник. Ведь медиатор Герцен, – стащил, зараза! – был в его зубах. Гости рассмеялись, но смех этот оказался каким-то неуместным, закадровым. А лицо юной баронессы непростительно отекло – звездный котенок начал ластиться к ней, жалеть ее и жалеться сам.

Сила непогоды, солнце, как любишь ты: из раны Ангела начала хлестать вода. Забрав медиатор, сердечко Мио решила сыграть гостям что-то уместное из собственного репертуара. И черный-черный кот в нетерпении начал бить по полу хвостом, задавая сердечный темп. Герцен едва-едва коснулась струн – старшая дочь привратника подобрала черную-черную птицу, пробившую витраж: раненая и забытая, она трепыхалась. И, кажется, что-то недоброе каркала.

Лужа под Ангелом разрослась до сабвуфера, – вспышка первой ноты! – и месяц луны упал на колокола и колокольчики Ратуши. Короткое замыкание, электрический разряд превратил Герцен в скрюченную куклу с дымящимися волосами. Ее глаза сделали полный оборот по черепному своду, расплескивая в полости закипевшие жидкости и возвращая месяц луны обратно на небо. Инфанта заплакала огнем, усердно разрастающимся под театральными стульями гостей.

Завороженная пожаром, серьезная-пресерьезная звездочка прикрыла собой черную-черную птицу. А Ангел ветром и жаром рассыпался прямо на Герцен, пронзив ее тело осколками и завершив бракосочетание, – дзинь! – смертельным звоном. И где-то на просторах Венеры сгорел стеклянный навесной замок, запирающий все витражные отражения Рейнеке. Привратник же, что все это время думал лишь о Юго-восточных палатах, спохватился на тушение тела Герцен. Прочим не хватило ни храбрости, ни кислорода.

Мио не позволил себе смотреть на пенящееся и пузырящееся тело супруги, пусть осколок с изображением головы Ангела шокирующе встрял в шею и «заменил» голову Герцен. Нет, солнце, Сказочник искал черного-черного кота.

– Иди сюда, погань! – канцонеттой горя разразился Мио.

Из дыма и крови черный-черный кот подмигнул Сказочнику, заставив душу Герцен вселиться в опаленный медиатор из верблюжьей кости. Фюнф же испуганно ткнулся носиком в юную баронессу и постарался было перехватить этого светлячка—уголька—искорку, но промахнулся, – щелк! – и клацнул зубками в пустом воздухе. И всех людей взаправду скосило под настоящими ударами ренессансного меча, даже кроха Франка со всем своим хореографическим талантом не сумела увернуться. И юная баронесса, – нет, не за смерть, но за удар по лицу, – загадала отомстить черному-черному коту.

Третейские инструменталисты, – эти миннезингеры Смерти, в облаках сидящие, – собрались было слагать эмоциональные песни, но звездный котенок меж тел и лепестков уставился на голову Ангела в теле Герцен. И загадал он, огнем не тронутый, голове сразу двенадцать желаний, совсем не понимая волшебных правил:

– Я хочу воскресить всех, кого сценарий воскресить позволяет. Я хочу, чтобы у меня была настоящая мама. Я хочу, чтобы у меня были настоящие друзья. Я хочу, чтобы меня не только целовали, но заботились обо мне. Я хочу волшебной любви. Я хочу волшебной силы. Я хочу быть важной. Я хочу быть красивой. Я хочу играть в догонялки. Я хочу сменить ненавистное имя на множество других имен. Я хочу электрогитару. Я хочу стать человеком. Но в то же время я хочу остаться звездной кошкой.

Кантата битых стёкол. Акт 2

Воин в роли рыцаря со страниц куртуазных романов.

Нелогичная ратуша.

Великанская зима. В зените.

Начало интермедии 17

С противоречивым завершением этюда ни одна душа не позволила себе занять авансцену – маски затаились в ложном антракте.

Аудиальные и визуальные стимулы двадцать четвертой весны бесконтрольно разошлись, разбередились: все сценическое оборудование – генераторы эффектов, осветительные приборы, акустические станции и прочие сателлиты фестиваля, – начали накаляться, пыхтеть от напруги. Обработав стихийные команды света—цвета—запаха—звука, собранная цвергами и технической командой система усиления Вальборга отбросила «Рёнуар» и «Виселицу» в великанскую пору; туда, где героическое, божественное и чудовищное представало не вымышленным, но существующим.

Конец интермедии 17

Воин просчитал последовательность громовых раскатов, примерился и начал налегать на «Безымянную» в секунду после атмосферных искровых разрядов. Под импровизацию в кросс-характерах «Виво», «Престо» и «Ларго» сама природа служить ему решила темпераментным, сумасбродным штурмовым щитом.

Вспышка – Молния вертикально резанула «Именитую»:

– На роковых и симфонических оркестровых мысли мои мчались с бешеной скоростью. Гром пушечных барабанов, – раскат! – дробил меня изнутри. Но я сумел радужным мостом в марсианский Ад пройти.

Вспышка – кривая дуга обрушилась где-то позади Воина, развалив в каменный дождь меньшую из башен Ратуши:

– И Бог грома и рок-н-ролла дорого меня принял. И колдовские глаза его пламенеющей дочери, – раскат! – вновь посмотрели на меня.

Вспышка – разряд разошелся вельветовой сетью в облаках, эффектно подсветив непроницаемое лицо Ангела сквозь десятки кубических километров воздуха:

– И во взгляде ее, – раскат! – задорными искорками мелькнула надежда. И сошлись мы в роке на марсианской передовой.

Вспышка – преобразованная плазма растеклась в расправленных крыльях Ангела, и по крепким рукам его заставила «Именитую» дублировать «Безымянную»:

– Мы били батареей огня, метала. Как громом, – раскат! – среди ясного неба, гитарными всепрожигающими ударами. Но ты победил: Марс пал – Рейнеке заточили на Венере.

Ратуша затрещала от аккомпанемента третейских инструменталистов, и в далеких-далеких вспышках молний ариозо рыцаря совпало с далекими-далекими раскатами грома. Но Ангел продолжил в безэмоциональной манере переигрывать Воина, выходя на незнакомые смертным частоты: его «Именитая» рубилась на самой грани восприятия; далеко за гранью гитарного диапазона. Ангел никак не сдерживал рыцарский натиск, но просто повторял все его выпады и перепады в музыкальном клинче. Тогда Воин свел партию на нет, положил гитару на плечо, высоко запрокинул голову и зашелся в диком рыке:

– Бог грома и рок-н-ролла не сделал ничего ради спасения собственной дочери. Но он улыбнулся мне. И сказал: «Воин! Только так можно гнать по дороге тяжелого метала».

Струны «Безымянной» вновь завелись под сигилами рыцаря:

– Я – ярость! Ангел, ты слышишь шепот в строе стонов и криков? Слышишь, о чем сплетничают марсианские солдаты? Я заставил Бога грома и рок-н-ролла улыбнуться!

Тень интереса украсила лицо Ангела. Он хотел было что-то сказать, но Воин в сигильном жесте повелел ему молчать. Ангел недобро сощурился, но признал в рыцаре отвагу, достойную страниц романов Рейнеке. Взмахнув платиновыми и виниловыми крыльями, он поудобнее перехватил «Именитую» и легким шредом на скорости пятьсот двадцать четыре аккорда в минуту предложил Воину как-то усилить свою мессу, мол, не впечатляет она его. Жестко ограничив амплитуду колебания струн «Безымянной», рыцарь перешел на искажение звуковых волн и небрежно разорвал снисходительность «Именитой».

Погода над Ратушей из эпичной развалилась в меланхоличную – нависающие наэлектризованные облака разрешились свинцово-печальными осадками. Налетел шквалистый ветер, и Ангел удивленно подставил лицо свое под тяжелые капли. Стоило ему положиться на нижний лад, как «Именитая» выдала что-то недовольное, заставив Ангела одернуть руку.

– Не нравится игра моя, Ангел? – Воин под прямым углом вонзил гриф «Безымянной» в сыплющиеся небеса, не переставая выжимать струны, – так теперь звучит гитара с Марса!

Струны «Безымянной» продолжили вибрировать даже после того, как рыцарь оставил их в покое. В тянущем бренчании Ангел уловил и чуждые инструменту всхлипы, вздохи и не то смех шакалий и лай собачий, не то высокие голоса мертвецов: армия Воина подоспела к триумфальному номеру дуэли.

– Мы – рок! Акустическими молотами мы разнесем врата Венеры, – с новой силой разразился Воин. – И прорвемся за пределы, ощетинившись струнными копьями. Мы уже здесь, – ветер донес до Ангела боевой металлический гимн, исполненный с чувством, – мы на пороге твоего золота, на пороге твоих рубинов.

Воин уже просто орал; вместе с ним орала «Безымянная» и авангард обмороженных солдат, ползущих откуда-то снизу и падающих откуда-то сверху.

– Я был рожден сражаться! Ангел, зачем ты создал меня воином, но возвел эти врата? – начал высекать искры из «Безымянной» Воин. – Зачем вообще ты свел меня с Рейнеке?

Ангел оставил «Именитую» без дела висеть на ремне, принявшись тщательно растирать и массировать кисти рук. Он заулыбался, – как много улыбок достается Воину, – во все свои святые зубы, и солдаты грудой потянулись к нему со всех сторон, леденея вдалеке и сгорая вблизи.

– Распростертый, я стою прямо перед тобой и кричу во всю свою рыцарскую мощь! Ты можешь бросить меня на колени, но я встану и продолжу кричать. Ценой всего я дам крику вырваться из меня! Ты слышишь, Ангел? Я увижусь с ней! И я буду рвать здесь горло и струны, пока не увижусь с ней!

Во взмахе сбив с ног какого-то неудачливого солдата, рыцарь выпадом раскол пространство. Окружение башни покрылось резвыми трещинками – где-то далеко-далеко по-детски, – весело ему? – хлопнул в ладоши Бог грома и рок-н-ролла – под жалобное мяуканье разбитой «Безымянной» воздух обрушился золотым и рубиновым градом на Ангела – третейские инструменталисты завели пастораль. За «снятой» ширмой раскинулась Венера – мир канонического, но обманчивого умиротворения. Где-то там, – в добрых ли сказках насыщенных кислородом вершин, в лесах ли с указателями-катафотами, в лугах ли нулевой аллергенности, в отшлифованных ли фьордах, в водопадах ли со страховочными сетями, в не знающих ли осад замках, – томилась Рейнеке, в калейдоскопической клети плененная за пятьюстами семьюдесятью шестью навесными замками.

Воин отбросил бесполезный обломок грифа и шагнул было в разлом, но армия опередила его и кавалькадой вторглась в пейзажи ложной скуки. И Ангел всерьез решил заняться Воином – этим жалким котенком во взрослом мире ягуаровых, леопардовых и барсовых электрогитар.