Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Этюд 14

Франка в роли Ётун.

Отель «Пополуночи».

24-е лето. До утренней зари.

Начало интермедии 18

Вальяжно развалившись, маски «Рёнуара» вели запойные беседы о громе «Безымянной», роке «Именитой». И мало кто заметил показавшуюся из оркестровой ямы новую электрогитару Утренней звезды. Тогда темпераментными жестами, страстными сигилами Эо заставила всех замолчать – даже техническая команда смолкла, убавила гул силовых приводов. Коты и кошки прижали ушки. Шутка: Порезу было никак не уговорить успокоиться, остыть.

– Что-то вы засиделись, – нарочито небрежно бросила Эосфер, задев «Пчелой» от борта одного из учеников Вика, который нес на сцену какое-то поездное оборудование: платы с эквалайзерами полетели на пол, порадовав Туше.

– Ётун вас растрясет.

«Рёнуар» и «Виселица» боязливо обернулись, пропустив вспыхнувший на экране коллаж из гипертрофированных, искаженных персонажей картин Западной галереи, по памяти Гёца объединяющей Медово-красный замок и Зелено-желтый зал в единое сценическое пространство.

Конец интермедии 18

Воины-волки и воины-ягуары любили пошлость со всех углов и ракурсов. Во всем ее многообразии великолепных красок, деталей. Необязательные интимные подробности, – руками Юр и телом Са в том же этюде Фосфор, – они раскладывали на крупные планы. И умаляли добродетели, позволяя героям и чудовищам думать, говорить и поступать безнравственно, безвкусно. Постельным сценам предшествовали грязные диалоги, заляпанные осколками тазово-поясных шуток. Голые кадры сопровождали практически любое их произведение. Ведь гости в одиннадцатом этюде в том числе пожелали и разного рода неприличия, верно?

Франка была частью культуры ночи. Внутренним, глубинным и сугубо личным ее винтиком. «Пополуночи» – пространство сонного паралича и сновидческого влечения – до срока принадлежал ей юридически, душевно и духовно. Кошмаром она сидела на мужчинах и женщинах, лишенных сознания. В их почасовых убежищах – ванных комнатах, в программе фестиваля заявленных как камеры сенсорной депривации. Забирая у слепых лошадей и инкубов работу. И была легка, хореографически аккуратна и едва ощутима. Словно валькирия на ратном ложе.

Франка занимала весь первый этаж «Пополуночи», наплевательски упуская ощутимую долю потенциальной прибыли от сдачи апартаментов в аренду. Ее загадочные чертоги были отделены от «Виселицы» закаленным стеклом во всю стену до железобетонных потолочных балок. Ведь вся ее жизнь шла чередом тяжелых сценических представлений. Пусть и не признавая этого, Франка – одна из спичек – жаждала внимания. И внимание это было целиком и полностью сосредоточено на ней, ведь бывший боец «МК.4» – хореограф Режиссера до должности машиниста-дирижера – скрестила у окна ноги, развела в стороны руки и запрокинула голову. Щелкнула камера Юр – Франка напрягла мышцы шеи, и черные прямые волосы вплелись в глубину апартаментов. По ее обнаженному телу пробежали пасмурные тени. Новый апрельский дождь, и капли на стекле словно потекли по ее ключицам, бедрам, – щелк, – вдоль изгибов. Но одна деталь портила эту, несомненно, эротическую сцену, ведь от груди вверх расползалась татуировка уродливо-аморального лиса, что кривыми челюстями держал горло Франки. Он умирал и воскресал от желания свести щербатые зубы и дотянуться языком до выступа гортани. Туда, где вытатуированное маленькое черное Солнце в поцелуе было запечатлено с вытатуированной Луной, прячущей укол ренессансного меча из тринадцатого этюда.

Ётун просто стояла и слушала тех, кто тешился, и улюлюкал, и грубил, и угрожал, и умолял. Все они кричали громко, настойчиво. Франка опустила голову и посмотрела поверх людей, не ища ничьего взгляда. Она никогда-никогда не устанавливала прямого зрительного контакта: всегда глядела вбок, вниз, вверх.

Из глубоких апартаментов ученики Вика, дирижеру-машинисту не уступающие в эстетике искусств фехтования, на бархате и хлопке вынесли экипировку бретера из анилиновой кожи, ударопрочных полимеров, стали: каркасную сетчатую маску; защиту шеи с заслонками; стеганую куртку на молниях и липучках с дополнительными желто-красными вставками; усиленные перчатки; эластичные брюки; кроссовки. В сопровождении Са под эфес вела федершверт – полутораручный «пружинный» меч с крестообразной гардой, медово-гранатовой оплеткой и навершием из багра Жаворонка. В сценическом номере свита начала облачать Франку, – щелк, – как если бы пажи и жены снаряжали ее на бесконечную, кровопролитную и хореографическую войну.

Где-то там, за Поездом и гостями «Виселицы», из оркестровой ямы Эосфер дружелюбно помахала Франке – Ётун улыбнулась лишь глазами, резанув слева направо. Ее учил Вик, Гёц; она была наравне с Виком, Гёцем; нет, солнце, она превосходила Вика, Гёца в фехтовальном усердии. Но все еще уступала в спарринге черному-черному коту, который снился ей ежедневно.

– А постельные сцены будут? – хором крикнули праздничные маски.

Нет, солнце, их не будет. В Поезде открылся подарочно-оружейный вагон: посыпались пятьсот семьдесят шесть бамбуковых мечей и баклеров, шлемов, наручей и поножей.

Коснувшись нашивки с перечеркнутой эмблемой «MK.4», Ётун вскинула федершверт – гости асинхронно потянулись к голубям. Кто-то даже упал, не успев подобрать снаряжение. Тогда Ётун по дуге положила лезвие на плечо – маски плавно качнулись из стороны в сторону. «Пружинный» меч огрызнулся, – щелк, – ткнув навершием в зубы несуществующего черного-черного кота – «Виселица» шагнула вперед.

В «Рёнуаре» новая электрогитара Эо начала в нетерпении жужжать, вибрировать. В художественном выпаде Ётун пробила стекло так, что оно даже не треснуло. Укол совпал со вступительными риффами, которые из колонок ударили, что конница, гостям в спины – небо многозначительно почернело: то желто-красные голуби сошлись в новой поднебесной битве с воронами. Франка надавила на «пружинный» меч и диагональю, с подходом левой ноги и поворотом корпуса раздавила стекло – оно безопасно взорвалось в маски, заключив их в тиски музыки и осколков. И Туше рванул на «Виселицу», костюма мушкетера не снимая.

Ётун сорвалась в атаку, разбивая строй и раздавая удары, как циркачи-ландскнехты – фонарики, инжир, яблоки, капусту и что-то недоступное вплоть до двадцать пятого этюда. Голова-кукла с визгом начала убегать от Франки, пусть бретер и была против всех. И всех в веселом ужасе заставляла за собой повторять, прыгать, уклоняться, падать, танцевать и сталкиваться друг с другом. Ведь Марканта видела Вальборг в том числе динамическим фестивалем.

– Ударяемся во сны, солнце! – федершвертом на камеру Юр потрясла Ётун.

Этюд 15

Гёц в роли Баталиона.

Площадь «Виселица» – Желто-красный замок.

23-я зима. До и во время солнцестояния.

Начало интермедии 19

Утренняя звезда не в гордом одиночестве забралась на авансцену: электрогитара из стойкого и звонкого пчелиного дерева – черно-желтый, с форсированной фурнитурой инструмент, – патетически красовалась в ее руках.

– Дикие звери и дремучие мысли, солнце, – проворчала Эо, тыча «Пчелой» в гостей. – Закажите «Мед поэзии», смешанный с пряным сбитнем, луговыми травами, белым вином и сидром: кто пригубит, тот увидит однорукого военачальника, копьем разящего армию призрачных всадников; кто осушит до дна, тот познает покровительниц Модранита, Дисаблота – праздников чествования божественных дев; кто закажет добавку, тот уподобится Гёцу – зимнему фавориту Режиссера.

Играющая со шнурками гостей Пореза манерно села, тряхнула гривой и зевнула:

– Я – самая смышленая, самая мудрая и самая лукавая Марканта. Но даже я не смогла разобраться в плане Желто-красного замка, поэтому додумала его.

Гости всех этих брюзжащих откровений не поняли, конечно, ведь никто из них не разговаривал на кошачьем языке.

На «Виселице» Франка жестко придержала федершверт у глаза Головы-куклы. И со скрипом отведя «пружинный» меч в сторону, крепко обняла лиса. Для Мертвеца из Юго-восточных палат это было соблазнительно, конечно, но он не решился трогать Франку, ведь ее командир просыпался—воскресал—засыпал—умирал где-то в «Пополуночи». И никак он не мог умереть.

Конец интермедии 19

Двадцать третью зиму справляли в четырех Желто-гранатовых залах – западных, северных, восточных и южных архитектурных центрах праздника, расположенных на втором цеховом этаже Медово-красного замка. К Залам вели двадцать четыре коридора Замка и двенадцать артериальных дорог «Державного яблока». Радиусные окна Залов с бронзовым напылением позволяли гостям контролировать практически все подступы.

Планировка Медово-красного замка казалась нарочито сложной, запутанной: даже потолки вводили в заблуждение бывшими в употреблении разветвленными инженерными коммуникациями-лабиринтами. Здесь гости зимы во сне и в действительности бродили по цеховым улочкам, из-за невнимательности пропуская переходы, локации и целые этажи. Наблюдательность поощрялась в том числе широкоформатными мониторами охранных ячеек Фосфор, ведь все области Замка перекрестно транслировались благодаря системе из пятисот семидесяти шести панорамных камер высокого разрешения. Генераторы дыма и аромадиффузоры работали на техническом пределе: перемешивали, рассеивали и конденсировали пространство. В лейтмотивах зимы сходилось множество жанров электронной музыки. За масками терялись лица; перед масками гарцевала тотальная хореография снохождения. Что бы это ни значило, солнце.

На шестой артериальной дороге по форме и полной выкладке стоял Гёц, чтобы страховая компания Режиссера не зажала в случае форс-мажора денег за отсутствующий подсумок или, скажем, снятые баллистические очки. Его глаза были закрыты; у кончика носа – ствол уставного пистолета из высокопрочного термостойкого пластика. Гёц едва касался окошка экстрактора и напевал песнь театральных солдат, строки которой заменяли ему молитву и медитацию:

– Запевай! Пусть риск высок, зато плата высока.

Гёца и его бойцов трогали гости зимы. А он уже сладко дремал, но продолжал шевелить губами. Ведь Желто-гранатовый замок был забронирован приемной дочерью Арендодателя – жестокой, всезнающей и строптивой Маркантой, позволившей себе двадцать третью режиссуру в живом исполнении сорока восьми артистов.

Гёц входил в формирование, отвечающее за проведение специальных, театральных операций. В ведомстве Арендодателя спецгруппы делились на марки: по предназначению от «МК.5» до «МК.1»; команда Гёца служила на уровне «MK.4». Люди они были крепкие, со специфическим подходом и подобием армейского юмора. Примером, маркетологи «MK.4» активно вели социальные сети; полевые выступали под неофициальными красно-желтыми нашивками, на которых были изображены черепа лисиц над скрещенными тактическими томагавками и, разумеется, брендированными логотипами Арендодателя. Детям так очень нравилось, а «MK.4» заботились о собственном рейтинге и лояльности гражданского, отдыхающего в зиму населения. Что не мешало бойцам Гёца в условиях городского шоу устраивать эффектный и эффективный погром. Они обладали особым статусом, закрепленным отдельным нормативно-правовым сводом Арендодателя. Профессионализм личного состава был притчей во языцех. Психологическая, физическая и сценическая подготовка позволяла «MK.4» работать автономно от Марканты, – пусть ей это и не нравилось, – и принимать решения в экстремальных ситуациях без согласования с руководством. Также они располагали передовыми средствами обороны, нападения и представления, на комбинировании которых завязывалась тактика праздника.

– Запевай! Либо мы выполним задачу Режиссера, либо умрем.

И Гёц все пел в свои шикарные усы в пестро-полосатом облачении: его лицо терялось в красно-желтых камуфляжных линиях; подогнанная кираса вместо кевларового жилета сверкала на свету. Рядом воины били в бронепластины нетерпения и железные щиты желания, ведь «МК.4» в соавторстве с Виком должны были кульминационно ворваться в Медово-красный зал в роли Дикой охоты, мол, гости не заподозрят театральности штурма.

– Запевай! Слезы, пот и лучшая работа в мире.

В Поезде Жаворонок потряс багром, раззадорив гостей – вняв команде, ученики Вика вынесли Франке какое-то несюжетное медицинское приспособление. Эта рокировка осталась незамеченной, ведь техническая команда крепко взялась за управление светом, цветом, запахом и звуком – маркетологи «МК.4» опубликовали в социальных сетях три снежинки, две снежинки, одну снежинку…

– Вперед! – скомандовал Гёц, как на генеральном прогоне. – По схеме Марканты.

Щелчок – автоматы Замка выбило, ведь в праздник «Державное яблоко» якобы страдало от нагрузки электросети. Все рухнуло во тьму, перестроилось. «MK.4» рассредоточились по намеченным точкам. Щелчок – аудиосопровождение зимы возобновилось с некоторым замедлением, словно шкатулка с поврежденной балериной. Выстрел, – бах! – по движущейся цели. Кто она? В секунду гости смазались фотографически-растянутыми тенями, словно огни Города на длинной выдержке. Щелчок – кутеж отстранился на дальний план, оставив лишь качающиеся на ветру тросы. Маркетологи «МК.4» опубликовали в социальных сетях несколько звездчатых многоугольников…

Удар – стробоскопические стеклобои стали холодными путеводными звездами. Гёц во вспышках сверился с планом помещений Замка: то здание, бывшее некогда корпусом гальванического производства; цеха этажей и полуэтажей, по которым проходили сложные системы вентиляции и очистки; очевидные переходы заставлены емкостями из инженерных полимеров для обработки сточных вод. Удар – пробиться можно семью путями: центральный вход; отзеркаленные погрузочные рампы с лифтами; пожарная лестница; подземные коммуникации; парные галереи на уровне второго цехового этажа. Маркетологи «МК.4» опубликовали в социальных сетях фотографию Юр, на которой Фосфор в комбинезоне механика чинит ножные гидроприводы Струнника – кукловода-пупенмейстера монструозного воинства Желто-красного замка, застрявшего в кабине лифта.

– Пикинеры и алебардисты – фронт; стрелки – фланги!

Удар в заграждение западной рампы – таран расклепан. Выстрел, – бах! – в навесной замок. Гёц в связке из трех бойцов: они держатся друг за другом вплотную, словно в кино. Музыка валит первый этаж. «Средний темп», кажется, или «Тяжелая волна»: басовая, жестокая, электронная тема. Она пробивает до костей, нагнетает давление. Щелчок – ночь.

– Слепим!

Фонари выхватывают интерактивный элемент Медово-красного замка – западный узел распределения электричества. Щит открыт; к вводным автоматам тянутся заминированные маковыми грачами кабели. Птицы возмущенно кричат: «Крах-крах-крах!» Цех по ведущую руку перекрыт металлическими завалами. Строительные леса растут к заколоченным, – красиво, солнце, – и завешанным окнам. Лучики сетчатых прожекторов нежно ложатся на тела бойцов. Музыка – вступление инструментальной пьесы зимы. Техно-ремикс готовит к чему-то неоднозначному.

– Стой!

Бойцы артистически присаживаются, меняют строй – справа приезжает лифт. Гёц видит Струнника в лавине серых крыс. Попискивая, крысы застревают в решетчатой кабине, падают в яму электролиза, кидаются под ружья и на маковых грачей. После схода, в птичьих взрывах из шахты выползает нужный Гёцу изуродованный лис: его пасть растянута; с шерсти его капает слюна. Зверь чем-то болен? Он словно давит черную-черную птицу, слетевшую с плеча Струнника. Но птица не сдается, ведь лис немощен и зубы его никак не сходятся. На душащем ошейнике-горжете лиса подсвечивается какая-то надпись…

– Цвельф! Цвельф! Цвельф! – кричит, едва ли не плачет трепыхающаяся птица. – Циркачи-ландскнехты назвали меня Цейном! Как мог ты забыть меня.

– Бензодиазепин! – кричит Гёц, не подчиняясь задумке Режиссера. Франка передает несюжетное медицинское приспособление – Баталион вгоняет лису под лопатку иглу инъектора.

– Здравствуй, новый друг, – глазами улыбается Ётун. – Хватит с нас приказов жестокого Режиссера.

Цвёльф уходит во сны, далеко-далеко к гостям зимы. Цейн ретируется – Струнник болезненно реагирует на изменение сценария – Гёц резко сворачивает к заваренной красно-желтой двери. Да, он боится лифтов «Державного яблока» и предпочитает не полагаться на старые двигатели и противовесы. Бойцы шепчутся, но вынуждено следуют за ним. Авторитет Баталиона держится на стропах из паракорда; крысы плодятся в едких реактивах и растворах, связываются хвостами.

Выстрел в очередной навесной замок – полевые «MK.4» отрабатывают лестницу и оказываются на втором этаже.

– Какая потеря, – режет из колонок ледяной, механический голос Марканты. – Струнник, пятьсот семьдесят шестой протокол!

Какого черта? Пупенмейстер чудовищ натягивает нити – маркетологи «МК.4» комментируют в социальных сетях увольнение Гёца грозовыми тучками над могильными плитами и сворачивают публикации.

Фестиваль перестроен: Мастерской цех Фосфор и Музейный цех Жаворонка под запретом. У Гёца нет больше обозначений на карте – с целыми областями Замка теперь никак нельзя взаимодействовать. В поддержке отказано, солнце.

Бойцы у нулевой локации. Они отрабатывают три фазы захода в помещение: крест, центр, угол. Профессионально. Струнник шевелит пальцам – узлы крысиных королей развязываются. Выстрел, – бах! – из нелетального оружия Гёца приводит к локальному фейерверку из шариков пенопласта и капелек скипидара. Струнник механически смеется и приказывает крысам потешно кидаться серпантином из фольги – карнавальное шуршание будит Цвёльфа, который вспоминает строки из «Мартиролога» советского режиссера театра и кино. И Гёц задумывается о войне, которая кажется ему лишь художественным произведением.

Вводная, первая локация. Декорации фасада какой-то утрированной охотничьей хижины, врастающей в заводской комплекс. На стенах растут «оленьи папоротники». Пусто, не считая множества дверей и фальш-дверей.

Вторая локация. Простое прямоугольное помещение. Свисающие меха и какие-то кожаные мешки мешают оценить обстановку. В бурдюках плещется плесневеющее вино: настройки климата сбиты Струнником. Из источников света лишь настольная лампа, у которой разбросаны острые канцелярские принадлежности. Пахнет черникой, мятой, базиликом и уксусом, что никак не вяжется с медово-гранатовым оформлением. Под мешками экспозиция стульев; под стульями – двери и фальш-двери. Обои в геральдические лилии с богатым тиснением. У левой стены стоит раритетный оранжевый велосипед. Под потолком различаются сыреющие трофейные головы. Струнник вскидывает левую руку – с ускорением начинают падать ошметки лосей, медведей. Выстрел третьего в связке предателя, – дзинь! – и от рогатой каски Гёца отлетает краска. Но не только она…

Начало интермедии 20

Франка разорвала объятия и высекла из зубов Головы-куклы искры, которые попали на обшивку Поезда и расползлись в желто-красной подсветке. Техническая команда дополнительно направила проекторы, которые начали транслировать разные несвязанные, быстро сменяющиеся картины: Замок штурмуют солдаты с нашивками «МК.2»; звери потрошат себя на ускоренной перемотке; межгалактическая железная дорога «Нагльфаром» рассекает пространство; трупные пчелы собирают падь в замедленной обработке; младшая дочь привратника страдает в Палатах; ступая по мертвым кашалотам и кальмарам, Гёц вторгается в ил высохшего моря.

– Басенная звезда? – проворчала контуженная Голова-кукла.

Послушав предположения гостей, «Пчела» художественно добавила:

– Травма средней тяжести вбрасывает артистов Вальборга в липкий кошмар. Но критический урон определяет их куда-то на Марс, трактуемый Режиссером как канонический Ад.

Конец интермедии 20

– Запевай! Ну, солдаты, с Богом войны.

И из дыма загрохотал футуристический доспех. К Гёцу подошла Ётун в энергосиловой крупнопластинчатой бригантине и ударила себя в грудь кулаком – сукно поддоспешника по швам разошлось от ее рвения.

– Франка, – невнятно произнес Гёц.

Ётун схватила Гёца за ворот и потащила его куда-то в плотную, дымную атмосферу: в нечто похожее на перспективу бомбардировок с высоты скульптуры «Добра», только вместо жилых кварталов – замки, эти старые угрюмые руины феодальной эпохи. Кругом – театры боевых действий в черно-белых тонах, словно Юр камерой «сшил» фотографии военных лет с иллюстрациями и гравюрами переломных эпох в истории культуры. То воплощения кровопролитий, но разверстка на красных землях с нагромождениями фантастически-религиозного благоговения и оккультизма: километры песчаных полей переходили в километры брустверов, оградительных валов, терций чудовищных солдат и выжженных остовов.

Оглушенный Гёц мотал головой из стороны в сторону, но видел лишь мрачные разваленные стены да укрепительные сооружения: витую проволоку, грязь, железо и камни. Реющие под нулевым ветром штандарты уныло смотрели ввысь и сливались с «трассами», что образовывались от работы ПВО. Во вздрагивающие конструкции били то ли молнии, то ли осветительные ракеты для корректировки бомбовых ударов. Сети трассеров в ночном звездном небе напоминали триумфальный салют. В вышине воинственно ревели двигатели; по грязи же ползла тяжелая техника под утробное урчание дизель-моторов. Каждая мера незанятого пространства – броня, и только броня. Кто-то пел, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то ворчал, кто-то громко молчал. Ни одного внятного слова, только эмоции: за гостей, будь они гостями, пел калибр: от трелей систем Шпагина до бетонобойных арий «Доры». И Воин грома и рок-н-ролла в этой вынужденной интермеццо вел «Безымянную» против Ангела и его чинов, проигрывая сражения и плодя композитные навесные замки, связывающиеся струнами в калейдоскопическую клеть и запирающие всевозможные отражения Рейнеке. И показался в атмосфере Марса концертно-храмовый острог Венеры.

Ётун протащила Гёца через разбитую дорогу, по которой при поддержке сверхтяжелых танков двигалась пехота. Баталиону стало дурно: на него недобро посмотрел обгоревший скелет с зажатой в зубах картой туза, что целился из самозарядной винтовки системы Токарева поверх танковой башни; на его бензоштыке сидел Цейн, каркающий в шаг солдатам межконфессиональных корпусов. И всюду дымилась подбитая техника, воронки от снарядов. Флот – кладбище кораблей на выжженных морях…

Бредя сквозь этот сюрреализм, Гёц в ужасе спросил:

– Господи, где я?

– Воин грома и рок-н-ролла, – задумчиво начала Франка своим сиплым голосом, – перевернул загробное представление гостей. Пытаясь отбить зарю и солнце, он завалил трупами басенную звезду, – дева игриво заглянула Гёцу прямо в глаза, – ты на Марсе, милый.

Гёц было хотел поправить каску, но нащупал на голове Цейна – ворон ударил Баталиона клювом в глаз.

Начало интермедии 21

– Когда-нибудь и мы отправимся на одну из басенных звезд, – мечтательно пропела Эо, оседлав электрогитару, как метлу ведьмы. – И узнаем, что мертвецы не исчезают бесследно. Вместе с культурными и поп-культурными персонажами и их прототипами они плетут единый сюжет всего-всех-всегда, связывая навечно родных антагонистов, и чужих протагонистов, и далеких кумиров, и близких фанатов. И встретим мы коллективный образ Воина грома и рок-н-ролла, и поведет он всех нас в венерианский, марсианский бой. И любовь без последствий одержит верх. И никто не останется обиженным. И люди перестанут нуждаться в фокусах Ангела.

Туше коготками добавил: «Когда-нибудь, солнце, но не сегодня».

Конец интермедии 21

Баталион моргнул – ржавая коса Смерти лишь высекла искры из каски – бодрая пощечина латной перчаткой вывела Гёца из закулисного марсианского транса. Он рванулся было встать, но крепкие руки удержали его, и Гёц отхватил по лицу еще раз, после чего ему насильно разжали разбитый в кровь рот и влили туда что-то медово-гранатовое, – ах, «Мед поэзии», – и высокоградусное. Гёц зашелся в кашле; из глаз его брызнули слезы, но, – чудо из чудес, верно? – голова начала проясняться.

– Командир? – начала переживать Франка.

– Нормально, – отмахнулся от заботы Гёц.

Третья локация – тринадцатый коридор. Тело предателя, пытавшего казнить Гёца, под разными углами украшено циркулями, сменными лезвиями и карандашами: канцелярские принадлежности указывают на двери и фальш-двери. Справа по стене проложены красные, в цвет растекающейся крови, светодиодные ленты. Слева свисают лампы синего света. Все свободное пространство занято двадцатью четырьмя пьедесталами, хранящими театральные, ритуальные и девиантные маски. Обоями смущают ритуально-эротические фотографии Юр, газетные вырезки, детективные нити и сакральные числа грядущей весны: двадцать четыре, пятьсот семьдесят шесть. Коридор пульсирует в такт музыке.

Четвертая локация – Западный зал. То съемочный павильон в виде бара в цвета электрогитары «Ротко» с баррикадами кинооборудования. На темно-синей стойке Са в кожаной портупее двигается, – ох, отличная пластика, – словно кукла. К многочисленным люверсам и кольцам хореографического снаряжения тянутся эластичные тросы поддержки, позволяющие танцовщице выполнять немыслимые акробатические трюки. Люди в костюмах пестрых котов – статисты – пьют с бара. Юр отстреливает более чем компрометирующие материалы. А никем не нанятого артиста в костюме черного-черного кота, – да, стучась в двери Дьявола, – Са поит с ног. И делает это от заката и до рассвета, солнце. Музыка здесь играет жестко, ведь вещает оплавленный сабвуфер из этюда Нелогичной ратуши. Над головой Са висит параллелепипед прототипа Абстракции, который проецирует на стену три динамические картины.

Первое, центральное изображение – двенадцатый коридор Замка. Там девушка – коллега Са и Франки – стоит на коленях у закрытой двенадцатью цепями мятно-розовой двери, левым глазом к замочной скважине без замка. Перед дверью ожесточаются бойцы. Один из них, – а они что здесь забыли? – сгоняет с плеча черную-черную птицу и показывает в камеру шеврон «МК.2».

Второе, левое изображение – Северный зал. Там Фосфор под сценой дарит Гонзо алхимического пса Эльфа, мол, вместе они расследуют дело и предадут честному суду того, кто спровоцировал нейродегенеративное заболевание. На самой сцене Эосфер служит им детективным аккомпаниатором и выбивает из «Пчелы» черно-медовые и жужжащие ноты.

Третье, правое изображение – «Виселица». Там сопящий и пыхтящий Вик багром дирижирует в Поезде, разводя артистов по этюдам двадцать третьей зимы.

Струнник себя обнимает струнами – нити провисают – контроль утрачивается. Боец первого изображения по имени Ни, – палец на спусковом крючке, – срывается и ставит к замочной скважине дробовик. Выстрел, – бах! – совпадает с камерой Юр, – щелк! – и тяжелой, самой-самой драйвовой частью лейтмотива. Голова девушки разлетается вместе с фурнитурой: осколки черепа, звенья цепей – шрапнель. И анатомические краски танцовщицы пачкают потолок, стены, пол и Гёца. «МК.2» прямо по обезображенному телу слаженно, – шаг, еще шаг, – заходят в Зал.

Параллельно вторым изображением к сцене подходит Марканта с электрогитарой «Ротко» в сопровождении «МК.2». Глядя на гитару, Фосфор понимает все; она бросается выбить Режиссеру оставшиеся зубы, но бойцы валят ее на землю, избивают ногами и прикладами. Гонзо понимает происходящее лишь частично; он цепенеет из-за прогрессирующей болезни и беспомощно смотрит на истязание жены. Эльф открывает глазки-пуговки и мило улыбается, ведь не понимает ничего. Эосфер дрожит от страха; струны «Пчелы» жужжат от бессилия. Марканта пытается поцеловать Гонзо, но вместо поцелуя получает плевок в лицо. Раздосадованная, она добивает Фосфор корпусом «Ротко» и вновь зачем-то лезет целоваться, но Утренняя звезда падает со сцены ей под ноги и начинает вести себя так, словно она ослепла. Ментальное страдание и приступ паники складывают Эо пополам: она надрывно рыдает у подола Марканты и рыщет по полу в поисках «Пчелы», которая в воздухе летает над разорвавшимся гранатом за секунду до пробуждения Гёца. Рыщет она, рыщет, рыщет, да находит тело сестры…

Параллельно третьим изображением Вику в Поезде боец «МК.2», – сколь много в их строю солдат, – зачитывает приговор во всеуслышание гостей:

– За непростительное вмешательство в сценарий машинист-дирижер двадцать третей зимы приговаривается к смертной казни!

Гости хлопают – сонному Вику стреляют в голову, но практически обезглавленный Жаворонок начинает разносить солдат железнодорожным багром. И Неистовый поезд рока запирает все подарочные, оружейные и десантные вагоны.

Параллельно трем изображениям «МК.4» оказываются в медовой опале; Гёц – в гранатовом клинче. Он выбивает дробовик из рук Ни и ввязывается в потасовку. Струнник нитью прокладывает путь – Цвёльф прыгает на палача, силясь разорвать ему горло. Под маневром нового друга Баталион хватает светошумовую гранату из подсумка Ни, выдергивает чеку, – бах! – и нетеатральным взрывом во вполне себе театральном эффекте солдатам сечет лица. Лепестки каски прилетают в Гёца, на голове которого вновь начинает тешиться Цейн. Нет, черная-черная птица не тешится, но вбивает клювом в голову Гёца лифтовой ключ – сюжетный предмет шестнадцатого этюда переписанной на ходу двадцать четвертой весны. Баталион падает на правый бок; вместо кисти его левой руки разрывается от сока гранат.

Струнник пытается оперировать нитями, но Франка валит его штурмовым щитом и кромкой начинает отбивать руки. Кровь человека, зверя и чудовища везде. И покалеченный Цейн лакает ее, пока покалеченный Цвёльф вновь не хватает Цейна челюстями.

Марканта заключает Гонзо в поцелуе. В Западный зал входит монструозное воинство, сконструированное Фосфор. Цейн выклевывает Цвёльфу глаза. Юр все это фотографирует, – щелчок, – где-то в «Пополуночи» моргает Гёц, – калибровка, – звонит гранатовый проводной телефон, – щелчок, щелчок, рифф Инфанты, – Гёц теряет нити сознания и связи с этюдом, – выпотрошенные звери продолжают грызться, перебравшись в труп какого-то бойца, – щелчок, – лис, птица и человек алхимически сплавляются, – щелчок, – конец зимнего этюда.