Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Фугато трёх звёздочек

Фосфор в роли серьёзной звёздочки.

Юго-восточные палаты.

1-е лето. Утренняя заря.

– Я хотела электрогитару, – неуместно похвастался звездный котенок, коготками взявшись за струны «Ротко».

Ладошка серьезной звездочки в мозолистой ладони отца: привратник Нелогичной ратуши взял Фосфор за крепкую, не по-детски сильную руку. Вместе они посмотрели на умирающую крошку-звездочку, подключенную к абстрактной медицинской машине: под давлением пластифицированные полимерные трубки разливали по телу Эосфер красные и желтые жидкости. В отсутствие цвета и света системы жизнеобеспечения писали неутешительные картины.

– Я хотела волшебной силы, – настоял звездный котенок, зубками вцепившись в нечто разноцветное и светящееся, выгрызенное из груди Эосфер. И «Ротко» под его лапками выдала то отчаяние, на которое способно лишь беззащитное и замученное существо.

Не имея никакого права перечить воле Витражного ангела, привратник Нелогичной ратуши заплакал горестно. Тогда Фосфор отстранилась от отца, сжала кулачки и накинулась на звездного котенка. Они сцепились яростно. В потасовке серьезной звездочке удалось выбить звездному котенку розовый клык. Но нечто разноцветное и светящееся, – душа ли сестренки Эо? – осталось лежать под язычком звездного котенка. И звездный котенок впервые превратился в человека, пусть и близко не представлял, как им быть. Может, играть роль человека – значит выживать за счет других? И будь что будет, ведь боль своя всегда-всегда острее…

Абстрактная медицинская машина распознала критическое нарушение темпа, ритма и давления сердца крошки-звездочки. Пульс участился – мышцы Эосфер начали непроизвольно сокращаться – в симфонической аритмии зародилась любовь к тяжелой музыке – макабрические судороги, стоны пляшущего сердца – пульс пропал.

Слезы хлынули из глаз Фосфор. Не сдаваясь и не веря, не по-детски сильными ладошками и кулачками она начала бить в грудь Эосфер. Фосфор била, била, била и добилась до того, что в Палаты вторгся Жаворонок с медиатором из верблюжьей кости. И нечто разноцветное и светящееся из медиатора магически перетекло в тело крошки-звездочки.

Вбивай чужую душу, солнце. Пусть грудь Эосфер неподвижна, но кулачки твои – ее диафрагма; ладошки – брюшные мышцы. Легкие постепенно раскрываются, наполняются. Тук-тук. Левая рука бьет под сердцем; само сердце – поршневая помпа. Скрепя, коленчатый вал начинает вращаться. Вены – топливные магистрали. Бей, бей, бей! Потоки крови насыщаются, взрываются. Бей! Тук-тук. Бей! Тук-тук…

На искровом разряде сердце Эосфер заводится и начинает урчать – Фосфор гневно, яростно выдыхает. И в звездочках зарождается огонь.

Этюд 22

Мио в роли Сказочника.

Ресторан «Рёнуар».

До утренней зари 1-го лета?

Мио спустился на сцену – изувеченная Абстракция болезненно отреагировала, – щелчок, щелчок, трепыхания кашалотов и кальмаров в иле выжженного «Нагльфаром» моря, – на его чеканный шаг и безжалостное дребезжание Инфанты.

Рядом с Абстрактной фигурой сидел черный-черный кот с медиатором из верблюжьей кости – сосудом души Герцен. Глядя на него, Мио скверно вспомнил агонии Сердца.

– Мертвых никак не вернуть, – опечалил Сказочника черный-черный кот. – Но можно помочь живым. Сказочник! Пожертвуй душу крохе, которую ты еще не знаешь, но когда узнаешь – полюбишь так, как не любил никого и никогда.

Чудовище возмущенно загудело, мол, пролилась на сцену кошачья ложь. Но системы чудовища без команды начали воспроизводить картины уже далекого будущего, гостям показывая повзрослевшую счастливую Эосфер. И постаревшего счастливого Мио, под дождем накидывающего куртку ей на плечи.

Самому Сказочнику навязали сказку, которой сбыться было не суждено? Или сказка уже сбылась, нарушив логику времени? Мио непонимающе кивнул черному-черному коту. И с приказа воинов-волков и воинов-ягуаров вогнал Инфанту в параллелепипед Абстракции, выпустив звездного котенка и отправив чудовище в многолетний нокаут – проекции прекратились, амфитеатр погрузился во мрак.

Покинув строй гостей, жаворонок взялся за медиатор из верблюжьей кости. И взвился он ввысь, со ступеней согнав черную-черную птицу и диких голубей без желто-красных флажков. Поверженная Абстрактная фигура драматургически уехала в «Боге из машины» наверх в Желто-зеленый зал; Мио же с приглашения черного-черного кота бросился в образовавшуюся в сцене яму куда-то к могилам третейских инструменталистов в Черный зал. Ведь самая классическая, тяжелая музыка может быть только о любви; и о потере любви; и о жертве ради любви; и о предательстве всего человеческого, героического, чудовищного, божественного и инопланетного во имя любви.

Ритуальные маски, воины-волки и воины-ягуары неуверенно захлопали темноте. Черный-черный кот лег рядом со звездным котенком. В сложившихся обстоятельствах они вроде как подружились. Встав со стула и обратив на себя внимание, Юр резюмировал:

– Хорошо, такие сюжеты мы сможем монетизировать.

Этюд 23

Гонзо в роли Бамбукового краба.

Желто-зеленый зал.

24-е лето. До утренней зари.

Начало интермедии 39

Кто не выдавал желаемое за действительное? Эосфер боязливо обернулась: за ударной установкой сидел загримированный ученик Вика, виновато и неумело стучащий по барабанам; куртка Мио формировала образ Утренней звезды; самого Мио давно уже не было в живых. Когда успел он броситься в оркестровую яму? Был ли он тульпой Эосфер? Быль ли он призраком, оберегающим Эосфер? А был ли он вообще с ней? Утренняя звезда едва сдержала слезы…

– Вот же гадство, – прошептала Эо, коснувшись груди. И села, закрыв сигилами левый глаз и скрестив ноги. Дамуазо решила ее не трогать, ведь смысла в том никакого не было.

Поезд направил прожектор на открытую лифтовую шахту «Рёнуара». И пошел заключительный весенний дождь. И гостям «Виселицы» не осталось ничего, кроме как взглядом провожать Гонзо. Под атмосферной щедростью, в каплях жирных они вдумчиво курили.

Конец интермедии 39

Гонзо не на всех парусах, пусть маски и желали ему попутного ветра, поднимался в Желто-зеленый зал – региональный офис и блистательный чертог Арендодателя в нескольких промышленных этажах от «Рёнуара». Ладьей из ногтей мертвецов выступал лифт, попавший в ночную сцену Бамбукового краба из-под молотов цвергов, глубоко задетых нуарными фильмами. Все эти косые и ромбовидные решетки, переборки, секции, задвижки, приводы, лебедки и тени до дрожи в лапках пугали Эльфа. Зря он, солнце, изображал из себя кинодетектива.

В шахте лифта дребезжали желтые и красные фонари, предупреждающие о расстоянии в несколько этюдов. Играли также и кривые зеркала, в которых угадывались влажные лабиринты «Державного яблока». И пропасть холодного и липкого дождя шумела: «Надежды, и планы, и предложения, и пожелания не значат ничего в аморальном масштабе Мира коммерческой недвижимости».

Металлический удар? То мстящий за бамбуковую трость голубь с желто-красными флажками риффом электрогитары разбился о кабину – лифт качнулся и едва не разорвался по паутине сварочных швов. Эльф раскрылся, по полу разбросав цветные таблетки. И мужественно вцепился Гонзо в лицо.

– Марканта годами мариновала меня в сочинениях, адаптациях, нарушениях, забываниях и переписываниях правил, – всхлипнул игрушечный пес. – И выедала душу десертной ложечкой. Что-то осталось?

Гонзо скорбно промолчал, ведь в определенном смысле был он большей игрушкой, нежели Эльф. Пусть смертная тяга Бамбукового краба к табаку и напоминала гостям о том, что кто-то когда-то знал его человеком гордым, любящим и мечтающим.

Бамбуковый краб вытащил, – Господи, не дай ей пропасть! – последнюю сигарету. Зажигалка Головы-куклы щелкнула как-то неуверенно, боязливо. И робеющий огонек разросся до аварийной блокировки кабины. Красные лампы контрастно усилились. Заскрежетала шахта, и Гонзо тряхануло так, что сигарета вылетела изо рта и предательски провалилась в какое-то декоративно-техническое отверстие. Падая, уголек волшебно перезапустил системы лифта. И на выходе из «Рёнуара», далеко-далеко внизу, гость понимающе доел размякшую клюкву и выкинул в пепельницу веточку омелы. И сказал он: «Как хорошо, что я не поцеловал Порезу».

– Черт, – выругался Гонзо, предварительно прикрыв Эльфу плюшевые ушки.

Как быть? Бамбуковый краб представлял Желто-зеленый зал чем-то вроде дома славного конунга из «Беовульфа», терроризируемого Гренделем. В фантазиях чудовище утаскивало Арендаторов на ржаво-кровяное, болотистое дно лифтовой шахты. Хотя, воображение также писало и финансово-пирамидальную Вальхаллу, в которой менеджеры-эйнхерии пировали бесконечным арендным, коммунальным и эксплуатационным вепрем. И вместо искр стенных щитов и мечей Зал наполнялся язычками горящих, – без мата, солнце, – брюк и плавящихся галстуков малопонимающих гостей: их выгоняли и приглашали обратно; над ними издевались, потешались; им дарили малосодержательные подарки; обещая близость, с ними вместе танцевали при свечах; от них бегали так, словно они были маленькими детьми, играющими в догонялки под радужным мостом в брызгах божественного брандспойта.

Они прибыли. Эльф – пес вежливый, поэтому он не стал ругать Гонзо за старость и глупость. Ведь Желто-зеленый зал оказался крытой оранжереей, стилистически отвечающей, – пусть и бредовой из эпидемиологических, пожарных и этических соображений, – своему названию. Настоящие рукотворные джунгли под стеклянными секциями крыши: медоносные растения здесь в духе Юго-восточной ставки благоухали всюду и везде; корни деревьев – словно застывшие бурные воды; веточки – химические формулы неизвестных веществ. Центральным мотивом Зала служила вместительная ванная чаша – купель, замещающая стол переговоров. Южная стена, примыкающая к пространству Темно-синего парка, представляла собой Медовый многоквартирный дом: за кристальной полипропиленовой оградой сочились улья, роящиеся золотыми сталактитами и сталагмитами.

Марканта сидела на краю ванной чаши. Она показательно курила, стряхивая пепел в воду. Гонзо непристойно посмотрел на ее сигарету. И вместо шахмат шведского режиссера – партия сюрреалистического разговора. Город хоть располагал какими-то задокументированными обязательствами, коэффициентами, нормами и инстанциями – положительными аспектами бюрократии, дающими возможность таким как Гонзо держать марку. Провальная стратегия, неравнозначные позиции: в авангарде у Бамбукового краба и Фосфор стояли режиссеры-постановщики, артисты; у Марканты в подчинении ходили юристы, экономисты, офицеры силовых структур, наемники, инвесторы и учителя абсурдистских заветов. О каком разговоре вообще речь?

И что могло пойти не так, солнце? На разбирательства Гонзо вызванивали то в «Рёнуар», то на задворки «Рёнуара», то в протекающие чердаки «Державного яблока», то на проходные каких-то охраняемых территорий «Державного яблока», то в апартаменты «Пополуночи». Из совместной с Маркантой жизни Гонзо предельно уяснил следующее: он в чем-то серьезно виноват; его в чем-то неотвратимо обвиняют; ему не положены права – лишь обязанности.

Марканта выжидательно молчала.

– Где моя жена? – сурово призвал к ответу Гонзо, потрясывая Эльфом и молотком.

Молчание Марканты, – какая живая мимика, солнце, – стало надменным.

– Угостишь сигаретой? – нежно попросил Гонзо, приподнимая сползающий на глаза рогатый шлем.

Молчание, – сколь велико умение Режиссера лицом выражать эмоции, – смягчилось до насмешливого.

Гонзо ослабел – болезнь окрепла. Судороги предательски повели правую ногу, руку. Пауза затянулась. Наблюдая за оппонентами, игрушечный пес набрался смелости:

– Вы же не родная дочь Арендодателя. Кто же вы тогда?

– Я хотела, – затяжка, – стать человеком, но остаться кошкой. Я хотела, – затяжка, – стать важной.

Марканта криво рассмеялась, мастерски спародировав рваные движения Гонзо. И нажала Эльфу на носик сигаретой, из-за чего мордашка его начала гореть. Огоньки задорно добрались до пуговичек: глазки треснули – сигарета потухла – Эльф ослеп.

Гонзо был не в силах что-либо предпринять. Марканта вновь закурила и достала из купели миниатюрных солдатиков с крохотными эмблемами «МК.1» – модельки славных героев из легенд «Державного яблока». И деликатно прильнула губами, – ведь никто и никогда, солнце, ее не целовал, – к стеклу Медового многоквартирного дома. Дым сигарет поднял пчел-рабочих – те заняли маленьких бойцов, вскинувших ружья.

– Стрелки, шквал! – скомандовала Режиссер, пародируя Гёца.

Двадцать четыре пульки пропороли плащ игрушечного пса – шляпа кинематографично упала в купель. Гонзо собрал волю в кулак и ударил по ванной молотком – та треснула. Марканта отреагировала бесстрастно, но Медовый многоквартирный дом за ее спиной бурно задвигался. Ведь что-то перволетнее и страшное пробудилось там, зароптало.

Марканта жестом, на выдохе, успокоила обстановку. И расстегнула платье, сотканное из кожуры гранатов, птичьей слюны, медвежьих жил, осколков звезд, полиэфира, шерсти, стекловаты, заверенной бумаги и металлической стружки. Обнаженная, она легла в ванную чашу. Гонзо растерялся абсолютно. Очередной приступ спровоцировал в организме химическую реакцию – свободные пчелы-рабочие сели опылять острые рожки шлема.

Марканта постучала по водной глади, мол, Гонзо стоит присоединиться к купанию. Но Бамбуковый краб лишь брезгливо скривился, заставив Медовый многоквартирный дом мерцать, пульсировать.

– Дай мне сигарету, – пропела Марканта, спародировав Эосфер.

Из невозможного платья Гонзо взял пачку и чуть не умер от желания закурить. Марканта приоткрыла рот – Гонзо покладисто ее угостил.

– Дай мне игрушку, – сурово приказала Марканта, спародировав Франку.

Гонзо поднял Эльфа и аккуратно положил его в воду у ног Марканты. Кровь пса потекла – пряжа смешалась с жидкостью. Марканта помяла игрушку пальцами ног и выпихнула ее на пол.

– Дай мне игрушку, милый, – сладко прошептала Марканта, спародировав Фосфор. И, томно закрыв глаза, приподняла над водой голову, продемонстрировав Залу превосходство и незащищенную шею с каким-то наикрасивейшим ошейником. Сигарета выпала из ее рта – дым и пепел проникли в пряжу.

Гонзо взял мокрого Эльфа, приобнял его. Вместо пуговок торчали красно-желтые нитки. Пес похлопал Гонзо по щеке, мол, он все понимает и ни о чем не сожалеет.

– Не переживай, друг, я всего лишь игрушка, – улыбнулся Эльф.

Гонзо поцеловал подарок жены в мягкий лобик. И снова положил пса в воду – солдатики коллективно застрелились.

Марканта мяукнула со смесью наслаждения и отвращения. На секунду Гонзо почудилось, что она не человек, но звездная кошка из страшных снов Фосфор. Марканта взяла Эльфа и подложила его себе под голову, как какую-то подушку.

– Где моя жена?

Тяжелое, болезненное молчание Марканты, и в цвете Гонзо стал похож на воду: весь в точках, желто-красный.

– Какая роль у моей жены?

– Я хотела, чтобы меня не целовали, но заботились обо мне. Я хотела волшебной любви.

– Где, – пожалуйста, солнце, без мата, – моя жена?!

– А знаешь, кто твоя жена? – спросила Марканта, глаз не открывая.

Гонзо замахнулся молотком – Медовый многоквартирный дом замахнулся чем-то в ответ. Гонзо попробовал приблизить молоток к ванне – медовая громада приблизила какое-то грязное гитарное орудие к стеклу, поцарапав его. Несколько комично. Пчелы-рабочие вытащили из сталактита пчелу-матку; та начала жужжать пятьюстами семьюдесятью шестью тоненькими голосками.

– Теперь я твоя жена, – улыбнулась Марканта. – Заботься обо мне, целуй меня.

Гонзо вогнал молоток в голову Марканты по самую рукоять. Она широко открыла закатившиеся в шоке глаза. Медовый многоквартирный дом разбил стекло, вырвался в Желто-зеленый зал. Пчелы-рабочие по осколкам черепа потащили пчелу-матку в кровоточащую желтым и красным дыру. Тлетворный запах перебил ароматы меда и трав. Чудовище стало одной деформированной ногой в купель, раздавив Марканте живот – внутренности ее начали вываливаться в воду. Тело Марканты зашлось звездной пеной, облаком крови и мерцающими небесными телами. И пролились гранатовые слезы.

Гонзо растеряно кинул молоток в Абстракцию, схватил пачку сигарет Марканты. Чудовище с приводной ноги ударило Бабмукового краба – тот отлетел обратно в кабину. Второй удар пришелся в стену и сорвал лебедку лифта – кабину заклинило, но под весом она начала медленно спускаться вниз. Абстракция гневно загудела и сразу забыла про Гонзо, ведь по большому счету в двадцать четвертую весну они – мужья серьезной звездочки и мастерские поделки серьезной звездочки – были вынужденными союзниками.

Этюд 24

Фосфор в роли Вечерней звезды.

Западная галерея – Желто-зеленый зал.

24-е лето. До утренней зари.

По памяти предельно забывчивого Гёца, – дай, солнце, умереть ему! – Западная галерея «Виселицы» обобщала Медово-красный замок и Желто-зеленый зал в единое сценическое пространство. Говорил ли он уже это?

В Зале у бурлящей купели неистовствовала Абстрактная фигура. Она аморально уродовала Режиссера, ломая желтые остовы и выворачивая красные изнанки. Жестокие удары, проникновения сопровождались стонами механического удовлетворения. И обитающие в Галерее существа – гипертрофированные, искаженные персонажи картин, – вторили Абстракции. В безжалостной среде запятнанная Инфанта молчала.

– За боль серьезной звездочки! – проскрежетала Абстрактная фигура.

Шаг, еще шаг. Над некогда прекрасными телами в Галерее висели экспозиции Мастерского цеха Фосфор и Музейного цеха Жаворонка – хрустальные клети и колпаки из оргстекла, в которых содержались художественно-исторические, воображаемые и фантастические предметы, идеи и прототипы желто-гранатовых сказок, рассказываемых в лабиринтах Медово-красного замка.

Шаг, еще шаг. Вечерняя звезда кралась по коридору безобразного анабиоза. Роящиеся в Зале пчелы многократно возбуждали гул – каркас Галереи резонировал, дрожал. И существа меняли положения, ритмически двигались. Но не нападали.

Шаг, еще шаг. Мед из Зала полился в Галерею. Капли окропляли, нервировали существ. И малая малость попала на нос Цвёльф-Цейна.

Шаг, – насколько длинная Галерея? – еще шаг. Голова очнулась и, дотянувшись до картинной Валькирии, вгрызлась в ее нежную плоть – крылатый шлем упал, пошла цепная реакция пробуждения. Из Темно-синего парка призраки двадцать третьей зимы дали неприцельный огонь, насквозь прошив Галерею – запечатленных в нападении на Русалку чаек скосило насмерть; сопровождающих Афродиту зверей серьезно ранило. Пули выбили Цвёльф-Цейну передние зубы. И часть медицинской экспозиции рассыпалась в бесценном кровопускающем дожде.

Шаг, еще шаг. Эосфер уворачивалась, блокировала слепые выпады и контратаковала: «траншейный топор» и «траншейная метла» лихо собирали соблазнительных жертв с коралловыми ожерельями, возвращая Вечерней звезде цвет и зачиная в ней свет.

– За страх серьезной звездочки! – лирохвостами пропела Абстракция.

Шаг, еще шаг. Крошащейся рукой Марканта коснулась Инфанты, вбитой крепко в параллелепипед Абстрактной фигуры – голова чудовища раскрылась. Абстракция начала засовывать Режиссера в зев отверстий ртов и глоток, усиленных шнеками и крутящимися ножами. Но редукторы зажевали ошейник Марканты и заблокировались, оставив давящееся чудовище с разверстой железной пастью.

Шаг, еще шаг. Фосфор кроваво пробивалась сквозь хаотичную толпу Нимф, которой передавалась вся боль и весь страх Абстракции.

– За ненависть серьезной звездочки! – взревело чудовище. – А? Здравствуй, милая Фосфор. Я отомстил за твою сестренку.

Желтый шаг, еще зеленый шаг в Зал. Многострадальное чудище-поделка потянулась обниматься, но Фосфор выстрелила Абстрактной фигуре в локоть, – досыл патрона, – отсекла конечность траншейным топором и выстрелила в образовавшуюся рану, – досыл патрона, – на кирасу приняла толчок грифом Инфанты, прикладом отстранилась и выстрелила в незащищенный пах, – досыл патрона, – в живот ступила, раздавила гермафродитовые органы малого таза чудовища и выстрелила в зев, – досыл патрона, – повторила выстрел, ушла под струны электрогитары и загнала траншейный топор в голову добравшейся до купели Нереиды, – быстрая перезарядка и досыл патрона, – разворотила выстрелом грудь картинной девушке в шикарном синем платье, – досыл патрона, – сюжетная осечка…

Останки Марканты схватились за разгоряченное дуло и, навязав Вечерней звезде клинч, приставили «траншейное ружье» к красивейшему ошейнику, – устранение неполадки и досыл патрона, – вновь сюжетная осечка…

– Я принесла твое ненастье, – гордо мяукнула Специя, пинающая медиатор из верблюжьей кости.

Мой ты маленький мятный домовенок. Урча, перечная кошка бросилась в пережеванные ладони Марканты, – устранение неполадки и досыл патрона, – голова Цвёльф-Цейна беззубой пастью дотянулась до горла Вечерней звезды, но Фосфор успела выстрелить сквозь Специю в ошейник Режиссера за секунду до…

– Я хотела быть хорошей, – разорванными легкими хлопнула Марканта за секунду до «Медово-гранатового бензина».

Шаг, еще шаг в схватке с Абстрактной фигурой. Диктор из шестнадцатого этюда, – бах! – гостям не соврал: бензиновый ливень таки накроет «Державное яблоко». Взрыв ошейника редчайшей красоты выбил стекла Зала, разорвал надвое тело Абстракции, разнес голову Цвёльф-Цейна и Специю пятьюстами семьюдесятью шестью приправами. Он выжег из Вечерней звезды весь цвет до предпоследней капли краски. Существа замерли, выгнулись под ускользающий лунный серп. Купель почти раскололась – колдовское варево напалмом начало проедать бетон.

Ни шагу в тотальной дезориентации. Звенящая тишина. И оглушенная, выжженная Фосфор тишину эту нарушила, выстрелив, – бах! – себе под ноги из «траншейного ружья».