Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Этюд 18

Мио в роли Сказочника.

Светло-синий мост – Темно-синий парк.

После полудня 1-й весны?

Начало интермедии 27

Эосфер с интересом разглядывала сигилы, прочно забыв про Вальборг.

На «Виселице» Туше отстранился от Франки и добродушно, – носик к носику, – потерся о мордочку Эльфа. В явном приглашении игрушечный пес сел верхом на кота. Вместе они провели Гонзо до грузового лифта, бывшего частью транспортной системы «Рёнуара» еще со времен интенсивного производства. Но никто кроме Гёца с двадцать третьей зимы не ездил наверх в Желто-зеленый зал.

Поспорив с больным телом насчет мелкой моторики рук, в кабине Бамбуковый краб вставил, – щелк, – в панель управления ключ Ичи.

– Нет питания, – резюмировал заправский плюшевый детектив.

Конец интермедии 27

Вот оно какое, королевское ложе соболиных мехов и червленое поле первой ночи – кладбище сердечной знати и пространство вечной духовной осени. Больно, солнце, боле нечего добавить.

Мио ежедневно навещал спящую Герцен: он читал ей сказки; он менял известных персонажей на неизвестных; он компилировал истории; он сочинял радостные рассказы, в которые сам никогда не верил.

В первую весну Сказочник символично прибыл на могилу вместе с восстановленной Инфантой. На непотребном корпусе гитары, силуэтами атомных бомбардировок, тянулись длинные тени Сердца. И само окружение, в проекциях иллюстраций Инфанты, длинными тенями тянулось в Темно-синий парк – место, куда поломанные маски уходили танцевать под рок-баллады. И умирать в круги огня. Тропами погорелой ржи чернели средь надгробий таблички, мол, жизнь – это бесценный дар, и думать стоит о родных и близких, ведь в Городе они не навсегда.

Мио коснулся струн – зовом Инфанты на могилу явился черный-черный кот с медиатором в зубах. Моргнув, он позвал Сказочника в круг огня. И умчался со всех лап в далекую даль, потешно пританцовывая.

За двадцать четвертую долю секунды Мио влетел в салон грузовика. И начал бить по струнам Инфанты, высвечивая путь к черному-черному коту: гитара бренчала – медиатор Герцен искрил. Набрав сверхсветовую скорость, Сказочник вылетел на Светло-синий мост. Или была то очередная сказка для Герцен, солнце, в которую Мио сам бы никогда не поверил?

Начало интермедии 28

Расчет медиков-пожарных обработал и перевязал Франке горло, привел ее в чувство. Неблагодарно отмахнувшись, Ётун сплюнула сгустки крови – на площади волшебно вырос ликорис. Гости было утешительно захлопали, но осеклись под тяжелым взглядом вниз и вправо. Открылся оружейный вагон Поезда, но грома и грохота не последовало: вместо залпа палач начал переодеваться в костюм черной-черной птицы, наготой и ожогами смущая гостей.

Техническая команда вывела на полотно Вальборга бескрайний космос – всем маскам поднесли кварты крепчайшего жженого портера. Эосфер восторженно уставилась на экран, не видя ничего и никого вокруг. А стоило бы, солнце: ученики Вика куда-то махали, на что-то показывали.

– Мио пожелал тяжелый метал? Вот вам тяжелый метал, – опомнилась Утренняя звезда, задорно резанув по залу «Пчелой».

Конец интермедии 28

В сказке Мио метафорически развоплотился в комету, что мчит по небу в поисках своего Сердца. Режиссером ему был уготован путь, ведущий к удивительным метаморфозам: тяжелейшая алхимия души в технологии перегонки алкогольных напитков, воссозданная Маркантой, – и откуда она все это взяла? – по черновикам и схемам самого Бога грома и рок-н-ролла. Ведь получение солода и затирание сусла – это процессы, схожие с мономифической трансформацией персонажа. И Сказочник, став звездным скитальцем, начал ферментироваться до нужной этюду крепости.

Межгалактическая железная дорога предстала в сознании Мио радужным мостом, соединяющим басенные звезды. Под блюзовую переигровку переборки вагона «Нагльфара» разошлись вдоль по герметизированным швам – в открытый космос выбросился грузовик Сказочника. В излучениях далеких сверхновых выделяющаяся на мятно-зеленом фоне хромированная решетка радиатора и мощные литые диски смотрелись дико и бескомпромиссно. Закованный в скафандр Мио напряженно крутил руль, затянутый в кожу непокорной кобры: ее агрессивный нрав жегся даже через двадцать четыре слоя нейлона с неопреновым покрытием, алюминированного майлара и волокон дакрона. И взбешенный Мио гнал как проклятый. Куда? Звездный скиталец рвался по космической трассе – химеричным ветвям Исполинского обратного ясеня – на Марс.

Протаранив на страшной скорости льды пояса Койпера, грузовик выдал струи антиматериального огня из парных выхлопных труб. Прихваченная с Земли зажеванная кассета грохнула что-то старенькое и классическое – Инфанта в экстазе перевесилась за борт, подставив деку под межзвездный ветер; ее подхваченные встречным потоком язычки вместо насекомых ловили раздробленный сверхзвуковой мусор, но Сказочник явно был счастлив, мол, курс намечен.

Оптика выхватила из тьмы Нептун, и крахмал в атомных зернах Мио подвергся расщеплению на сахара под пагубным воздействием паров аммиачного океана Тритона; сам звездный скиталец начал сушиться в салоне до черного-черного солода. Да, Сказочник переживал все стадии: от жарки и полной карамелизации из-за случайно подожжённого водорода Урана до фильтрации от остатков дрожжей в урагане Юпитера.

Изоляционное забрало Мио начало плавиться и деформироваться – кровь вскипела – бесполезный шлем полетел сквозь ветви в пустоту. И Сказочник схватился с древнеримским богом войны: гравитация Марса развернула грузовик треснутым лобовым стеклом к бесконечной выжженной пустыне, едва не убив все системы управления. Впрочем, у звездного скитальца была в запасе сложная трехступенчатая система парашютов и идея спирального аэро-торможения.

– Инфанта, залезь-ка назад, – попросил Мио, прикурив, – сейчас будет жарко.

Грузовик прошел на сближение по орбите несколько кругов и сорвался в районе равнины Эллады. Капот раскалился до темно-вишневого цвета, и скиталец космических трасс под тяжелый метал на избирательный вкус гостей влетел в атмосферу басенной звезды. Скорость была запредельной: Мио несколько раз терял сознание, впрочем, успев как-то потянуть рычаг экстренного торможения на себя где-то в тропопаузе на расстоянии двадцати четырех километров от поверхности. Вытяжные капроновые парашюты сработали без проблем, но из-за разряженной атмосферы дело стало за ракетными двигателями и воздушными подушками. Основные парашюты пришлось отцепить, поскольку скорость превышала порог их полезности.

Сказочник рассчитывал соприкоснуться с поверхностью на допустимой скорости в двадцать четыре километра в час, но у него не вышло. Тормозная система дала сбой – Мио не сумел выровнять грузовик. Тот влетел в грунт под почти тупым углом. Ой-ой, удар был страшным: не пройди Мио необходимую закалку, душа его бы насмерть вмуровалась на дне километрового кратера. Но так тело Мио лишь разлетелось на расщепленные многогранные пивные дробинки, и он на острие хмельного сознания кое-как собрал этот витраж, – поклон Ангелу Ратуши, – в более-менее приемлемую картину.

После починки Мио прибывал в частичном вакууме. Он ощущал собственный вес, а движения его выдавали в окружении мягкую и текучую субстанцию: что-то такое знакомое, вроде плазмы или воска. Пространство, солнце, – лишь тактильные ощущения, фантазии. Сказочник абсолютно ничего не слышал, не видел и не обонял.

С течением марсианского времени Мио неизбежно начал процесс адаптации. Химия живого организма – волшебство, что рождается из перегонки жидкостей. Ощущение забытого давления, и вот Мио уже начал слышать, как сердце и Сердце качают кровь и она циркулирует внутри головы – звук этот, конечно, был деморализующим. Вот что значит быть человеком?

Вздох, еще вздох. Грудь вздымалась, ведь Инфанта лежала где-то рядом. Мио позволил полностью синхронизировать совместное дыхание. И начался обратный отчет: выдох – десять; выдох – девять…

На единице гитара и человек сплелись в теснейшем симбиозе, предоставив право паре работающих легких наполниться углекислым газом. Мио и Инфанта наслаждались этим кисловатым вкусом, до потери сознания не желая его терять. Наконец, последний неизбежный выдох и наваждение свободного пространства спало – Мио вновь прозрел. Сначала – ослепительный свет; после – умеренная температура. Под самую высшую ступень ускоренной эволюции Мио обволок запах железа, хотя…

…Не железа, солнце, но гнилостный смрад застоявшейся крови, мха, топлива и маленьких черно-оранжевых насекомых, любящих копошиться в едва живых телах. В себя Сказочник пришел из-за того, что кто-то бил его по лицу легонько так, но настойчиво и сердито. Мио кое-как справился с головной болью и приметил какой-то рукотворный заслон, в который он въехал, сорвавшись со Светло-синего моста. Как он выжил? Глаза пульсировали; во рту – привкус соли, металла и метала. А сквозь космическую пелену его оценивала какая-то звездочка с черной-черной птицей на плече. Мио застонал было, но звездочка приложила ладошку к его губам.

– Ты разбудишь Абстракцию, – строго прошептала она.

– Абстракцию? – болезненно переспросил Мио.

– Монстра, которого я создала, – горько ответила звездочка.

Черная-черная птица тихонько каркнула – Мио понял, что звездочка сидит на переднем пассажирском сидении на останках разлетевшейся в малопригодный хлам Инфанты. Сказочник попытался открыть дверцу со стороны водителя, но она никак не поддалась, пусть видимых повреждений или завалов не было. Тогда Мио располагающе спросил:

– И как зовут маленького инженера?

– Фосфор, – кивнула звездочка.

– А почему мы шепчемся? – глупо переспросила черная-черная птица.

– Из-за Абстрактной фигуры, которую я не контролирую, – терпеливо и доходчиво объяснила птице звездочка.

Сказочник осмотрелся. К грузовику подступала тлеющая темно-синяя растительность: сплошь реализм и никакого абстракционизма.

– Что ты делаешь в Парке, Фосфор? – поинтересовался Сказочник.

– Ищу младшую сестру, а ты? – почти улыбнулась звездочка.

Нависла над салоном неловкая пауза. Но Мио удалось подобрать правильные слова:

– Я ищу любовь.

Фосфор крепко призадумалась над ответом Сказочника и внимательно, оценивающе похлопала его по лицу – черная-черная птица положительно взмахнула крыльями, повторив движения молодой мифической птицы, из птенца выросшей на спине Мио.

– Давай искать вместе, – участно предложил Сказочник.

– А ты точно знаешь, где ты? – уточнила Фосфор.

– Ну да, в Парке…, – начал было Мио.

– …Огня, мертвецов, монстров и сомнительных друзей, – перебила Сказочника черная-черная птица.

Фосфор хлопнула ладошками и разблокировала область – все двери грузовика как по команде открылись. Мио вышел, сладко потянулся: так, был он в Убежище, обособленном от темно-синего пространства засадкой изумрудных кипарисов и каменной изгородью – собранным неумело, но упрямо барьером. Машина Мио развалила одну из стен, нарушив магическую целостность оградительного вала. На Сказочника осуждающе влияли парейдолические недостроенные сооружения: языки-верстаки мастерской обвиняли, зубы-наковальни кузницы обрекали, глаза-окна оранжереи разоблачали. Повсюду валялись какие-то детские зарисовки, анатомические карты, страницы из пособий по прикладной механике и чертежи электрогитар.

– Мой отец, – показав на здания, похвасталась Фосфор, – учит меня работать руками.

– А где он? – уточнил Мио.

– Спит дома, наверное, – помедлила с ответом Фосфор.

– Где-то здесь? – огляделся Сказочник.

– Нет-нет, в настоящем доме, а это Убежище в моей голове, – раздраженно насупилась звездочка.

– А я хочу играть в догонялки! – пригрозил кто-то кому-то волшебно-седативным голосом.

Мио отвлекся на этот нездоровый ноктюрн. Где-то там звездный котенок чудовищной тенью выразительно преследовал девочек-спичек в тумане болот, разгоняя сбежавших из цирка лирохвостов. Из ниоткуда юная баронесса в платье из винных штокроз шмыгнула в оранжерею под покрывало весенних цветов и закрылась в кузнице; танцовщица с бегающими глазами залезла в остывший горн. А черная-черная птица увлеченно, – щелк! – потянула за струну убитой Инфанты.

– Тяжелый…

Сказочнику стало очень-очень плохо, ведь то сказала Герцен. Очки-хамелеоны в надежде порозовели – из синевы Парка пробился лучик мертвенного света, словно цверги с рычага завели проектор – ни далеко, ни близко появилась тянущая руки Сердце. Фосфор побледнела; рыжие волосы ее начали серебриться от страха:

– Мио! Нет, не иди. Мио! Замри, отвернись.

– Метал…

Мио не послушался и сорвался к лучику – за миниатюрной фигурой Герцен выросла какая-то гротескно-большая фигура Абстракции. Тело Сердца расфокусировалось, размылось. Чудовище накинуло «спираль Бруно» и начало урчать пилой на низких оборотах – изо рта Герцен брызнула кровавая пена. Она, – прости, солнце, – обмочилась от боли и страха, пока живот ее медленно распарывали лезвия. Абстракция начала механизированное движение вперед – с усиленного приводами удара Герцен располовинило. Чудовище откинуло бедра Сердца в кипарисы подле Мио и навалилось всей громадой на голову, в мох ее раздавив.

Фосфор потянула Мио на себя. Сказочник в ужасе отстранился, упал и пополз к грузовику. Монстр продвинулся к пролому ограждения, начал высвечивать слабые места. И заговорил он голосом Герцен из Нелогичной ратуши:

– Сыграй мне в горе и здравии до скончания времен, пока страшные лисы не догонят небесные тела, а Земля не расколется от распрей и морального разложения.

– Догнала! – мяукнул звездный котенок, из тумана набросившись на параллелепипед Абстракции.

Черная-черная птица взмыла ввысь – Сказочник взялся за оборванные струны и, плача, начал вытягивать из них капельки чистейшего метала. Абстрактная фигура постаралась продублировать это звучание, но у нее лишь вырвался стон Герцен. Звездный котенок забрался в голову Абстракции и зубками, – щелк! – клацнул по топливным магистралям чудовища. Тогда взбешенная Абстрактная фигура начала себя потрошить. Параллельно она выставила упоры, усилила проекции и конвейерным станком, – картина за картиной, солнце, – начала воспроизводить—калечить—убивать—воскрешать—плодить тела Сердца.

Этюд 19

Гёц в роли Баталиона.

Отель «Пополуночи».

24-е лето. До утренней зари.

Начало интермедии 29

Перевязав бархатом федершверт, Франка залезла в кабину машиниста – Поезд дал неоднозначный гудок, мол, техническая заминка. Палач в костюме черной-черной птицы спрыгнул c оружейного вагона, раздавив ликорис Франки.

– Центральный лифт неисправен, – помахав у Эо перед носом, доложила Дамуазо. И вновь покинула «Рёнуар».

– Придется прервать этюдную серию Мио и чинить этот проклятый лифт, – посетовала Эосфер. Ведь не хотела она беспокоить несчастного Гёца.

Недовольно вылизав звездных блох, Пореза хвостом махнула спонсорской ложе и сорвалась со сцены в сторону кабинета Сказочника.

Конец интермедии 29

Где-то в «Пополуночи» зазвонил гранатовый проводной телефон, – щелчок, щелчок, – обрыв линии.

Нечто привычное и страшное, живущее в уголках глаз и у краев кроватей, стянуло с Гёца медово-гранатовое покрывало сна – боль двадцать третьей зимы как левой рукой сняло, вот только с Гёцем этот оборот был неуместен, ведь от правой руки его мало что осталось. Узел из мышц—жил—нервов, – ценой за помощь Фосфор, – нещадно пульсировал, саднил и стучал. То довлеющая ангелом Ратуши травма, солнце?

Нет, то черная-черная птица билась в окно, усиленное массивными шпросами. Или призраки в голове перешептывались по проводным, нейронным и гранатовым телефонам. Или застрявший в клюве Цейна железный осколок каски царапал стекла, металлы. Из-за этих звуков Гёцу становилось то хорошо, то плохо, то совсем никак: подкатывала и откатывала слабость, тошнота; левая часть тела немела, кололась и вздрагивала.

Силки, подношения и просьбы никак не помогали Гёцу поймать Цейна: черная-черная птица отличалась поразительным умом, выдержкой и любовью. Ведь кровь Баталиона была желанная, желто-соленая и красно-сладкая.

Наступление Цейна по Клаузевицу вымотало Гёца. И заставило его выхватить из наплечной кобуры пистолет и выпустить несколько пуль в сторону «Виселицы» – шумы Вальборга проникли в апартаменты. И призраки, – дзинь-дзинь-дзинь, – начали доплачивать оболами и индикациями за гранатовые телефоны. За столь непрофессиональное поведение Гёца мигом бы уволили, но он и так был вроде как безработным после этюда Желто-гранатового замка. Или Франка по старой памяти куда-то устроила его?

Баталион встал, собрал гильзы, разобрал пистолет и разложил его отлаженные детали по покрывалу сна. Он несколько раз проверил, крепко ли закрыты внутренние и наружные решетчатые ставни. И спросил у внушительной входной двери:

– Дверь! А надежнее ли ты несущих стен?

Стальное полотно из железнодорожных крестовин Юго-восточного сада на двадцати четырех высококлассных запорных механизмах Поезда утвердительно кивнуло, отварилось – по коридору «Пополуночи» дергано прополз Цейн, за собой оставляя желто-красный след.

Гёц испуганно моргнул и очутился в ванной комнате – рыцарский протез в душевой кабине начал готовиться к стыковке. И Баталион сказал зеркалу:

– Зеркало! А твое лицо болеет синевой.

Бритье для Гёца равнялось ритуалу перехода. И единственное, что Баталион утвердил в жизни – это нежелание быть отталкивающим в смерти. В этом вопросе он был солидарен с легендарными солдатами «МК.1», никогда не писавшими мемуары.

– Тебя могут разорвать или раздавить, но на твоей маске мертвеца не должно быть и щетины сожалений, – прокаркал сидящий на кровати Цейн. – Только уставные усы из щетины кабана.

Под раковиной хранились бритвы: желтые опасные инструменты со сменными лезвиями для окантовки; красные одноразовые станки для основы. Гёц глубоко опустил голову в раковину холодной воды – пар горячими капельками проступил на рыцарском протезе. Баталион начал ритуал ровными движениями против ростра волос; после – прошелся опаской под носом и у уголков рта. И придирчиво проверил, тщательно вычищая бритвы после каждого подхода, не пропустил ли он чего. А в боковых больших зеркалах и маленьком переносном зеркальце мелькали: сначала виски, потом щеки, потом нижняя губа, потом челюсть, потом крылья черной-черной птицы, потом шея. В завершение Гёц промокнул лицо промасленной тряпкой для чистки оружия. И замерил усы штангенциркулем.

– Ровные, – облегченно выдохнул Гёц.

– Голый, голый, голый король под горой, – посетовал Цейн, висящий на смесителе.

Баталион занялся снаряжением: наплечная кобура под правую руку; полевая куртка с перечеркнутой нашивкой «МК.4» – гражданская и военная классика – на плечи; начищенные и просушенные кожаные ботинки на высоких берцах на ноги; джинсовая ткань в качестве штанов; кожаные ремни и ремешки во все петли, петельки и модульные системы переноски грузов на пояс, бедра.

– У тебя клин на ремнях, Баталион, – прокричал играющийся со снятым протезом Цейн. – Ты часами их разглядываешь, перекладываешь. Уже глубокая ночь.

Гёц обиделся на черную-черную птицу, ведь ремни служили ему отменным расходным материалом: сделать, починить, перенести, связать. С этой ускользающей мыслью Цейн выронил осколок каски – Баталион испуганно открыл глаза и осознал, что нечто привычное и страшное, живущее в уголках глаз и у краев кроватей, ремнями стянуло с него медово-гранатовое покрывало сна.

Где-то в «Пополуночи» зазвонил гранатовый проводной телефон, – щелчок, – связь установлена:

– Баталион? – осведомился магически-седативный женский голос.

– Да, кто это? – растерянно, болезненно спросил Гёц.

Щелчок, бренчащие кошачьи жилы, – разрыв линии.

Начало интермедии 30

– Этой ночью в «Пополуночи» вам делать нечего, – поделилась с гостями Фосфор. – Ведь из апартаментов ненароком можно провалиться не только в Черный зал, но и в непредвиденно-гротескное прошлое.

Полотно Вальборга зарделось, замерцало. На «Виселице» постояльцы – свойственные и чуждые Гёцу демоны – начали боязливо перебирать в руках подаренные Поездом желто-красные ключи. Их обожженные щитами тяговых приводов узлы мышц—жил—нервов нещадно засаднили.

Конец интермедии 30

Прежде чем покинуть апартаменты, Гёц оценил обстановку сквозь двенадцать из двадцати четырех глазков: по коридору «Пополуночи», размазывая желто-красный след Цейна, игриво пробежала Са. И невидимо хлопнула смежная дверь.

Гёц крайне осторожно отщелкнул замки, вышел – из соседних номеров начали доноситься звуки: справа предавалась любви; слева – горю. Из апартаментов напротив вышел Юр в пижаме в рисунках оливок.

– Вас не к телефону, – сказал он глупо, как-то неоднозначно и двусмысленно.

Камера щелкнула обнаженного Геца. Баталион протезом взял трубку – на том нейронном конце заклекотал Цейн, подавившийся оливкой Юр. Баталион резко разорвал дистанцию, выхватил пистолет и выпустил несколько пуль в сторону «Виселицы» – шумы Вальборга с новой силой проникли в апартаменты. Напротив прошитого окна начала позировать Са в латексной портупее в цветах оливок. И что-то мерзкое, ползущее воплотило картинную бегущую собаку позади Баталиона.

Гёц смущенно поправил защитную маску, моргнул. Перед ним на кровати лежал застреленный голубь с желто-красными флажками и планами помещений «Пополуночи»; техническую документацию дополняли наброски Фосфор и его собственные бесталанные зарисовки. Ведь Гёцу никак не доставало абстрактного мышления: он был четким и дотошным, но все-таки исполнителем. На чертежной бумаге из-под его художественного протеза Вечерняя звезда представала в образах разных дев, перерисованных с разных картин Западной галереи, которая объединяла Медово-красный замок и Зелено-желтый зал в единое сценическое пространство. Верно, солнце: Гёц был влюблен в Фосфор с самого-самого детства. Или нет?

К слову, апартаменты Гёца располагались на мансардном этаже «Пополуночи». Не из-за этого Гёц по привычке проверил снаряжение: не хватало четырех или двадцати четырех патронов. Крепко заперев амуницию в сейфе, Баталион отправился в ванную. Но, потерянно тряхнув головой, сразу вернулся обратно и потрогал открытую дверцу оружейного шкафа; после – передергал все обозримые ручки, щеколды и замки. И прильнул он к оставшимся глазкам входной двери, начав всматриваться в гротескный сценический номер Са: двигаясь у двери Гёца, Дамуазо художественно перебирала какие-то динамические, – ох, воображение, – рисунки Фосфор или фотографии Юр…