Читать книгу "Медово-гранатовый бензин"

Этюд 16

Гонзо в роли Бамбукового краба.

До Светло-синего моста.

24-я весна. После полудня.

Начало интермедии 22

Ладонь Эосфер превратилась в кулак, стучащий по корпусу «Пчелы»:

– В фестивали и боль красна, солнце. И связь сестер неимоверно крепка: удар по Фосфор был такой силы, что я ослепла.

Вернувшаяся на авансцену Дамуазо нащупала в кармане Эо пачку сигарет, что путалась в объятиях мифической птицы мотоциклетного мундира. Пока Утренняя звезда отстраивала гитару, Са отошла к синтезатору и закурила с одобрительного кивка Специи.

– Но не так уж все плохо, – пропела Эосфер, улыбнувшись Са. – Но не для Гонзо.

Конец интермедии 22

Гнался за развязкой фестиваля солидный полноразмерный седан с высокой оконной линией, окнами-бойницами, хромированными дисками, радиаторной решеткой во весь форштевень, прожорливым восьмицилиндровым двигателем и эмблемами «МК.5» поверх эмблем «МК.2» на всех ровных поверхностях кузова. Миниатюрная такая крепость в эклектичном стиле ар-деко, на представительских номерах и с иммунитетом ко всем дорожным службам. А жаль, солнце, ведь из-за проблем с ходовой частью этого механического крепыша ощутимо клонило влево.

Машина была лишь прикрытием. В противовес западному экстерьеру, служившему урбанистическим камуфляжем, салон автомобиля был оформлен в виде какого-то восточного святилища: просторный и простой, сакральный, с несинтетическими и пахнущими самшитовым лесом элементами, он явно вмещал в себя множество хранителей и духов. Или нет, но дорога под колесами подозрительно походила на сандо – заасфальтированный путь паломников, вдоль которого возвышались химороги – алтари для поклонения богам, ставшие в двадцать четвертую весну рекламными щитами Арендодателя.

В западно-восточной, – как это вообще? – киномашине этюд представляли четыре разноплановых персонажа.

За штурвалом по офицерской линейке сидел первый персонаж: строгий такой блюститель корпоративного кодекса и большой-пребольшой любитель сборника «Хагакурэ» – трактата о бусидо, – терпящий по уставу духоту в плотном пальто и застегнутой на все пуговицы рубашке. Его почему-то звали Ичи, – пусть Гонзо и знал его как Гёца, – и был он истинным воином в окина-бо – защитной маске от переносицы до подбородка с усами из щетины кабана.

Справа от железного водителя в паутине страховочных ремней детского кресла метался ненастоящий пес и настоящий друг Эльф – второй персонаж. И никак он не мог смириться с тем, что гости его не воспринимали всерьез.

За спиной игрушки развалился палач Ни – дородный такой мясник и третий персонаж в боевой личине на все лицо, делавшей его похожим на длинноносого демона-тэнгу. О, он был здесь главной проблемой из-за незаурядной силы, разжалования Маркантой и клинического, – в предположении Бамбукового краба, – отсутствия мозгов.

Позади водительского сиденья с притворно безразличным, разбитым в кровь лицом следил за линиями индустриального пейзажа и просчитывал свои шансы Гонзо – четвертый персонаж, загадавший отомстить за жену.

А весенний день в Городе, он такой: было чем полюбоваться. Явно не фотографиями и документами, лежащими на коленях Гонзо. Вид из окошка походил на слайды с картинами абстрактных экспрессионистов, которые окатили из брандспойта. Редкие мелькающие то тут, то там кляксы нарушали этот выверенный красочный строй. Вода испарялась с асфальта, являя и поглощая фантомы. Перспектива пути искажалась: гости и их зонты, коты и обрезанные тополи вместо кедра золотились в крупных каплях-бусинках после щедрого и обильного дождя.

Наблюдая за петляющей средь светофоров и знаков дорогой, Ичи флегматично переключал гранатовое радио, чем несказанно злил Ни. Щелчок за щелчком, по несколько секунд на волну, что никак не мешало ему контролировать машину: рука его – словно гидравлическая клешня, даже обод гнулся. Да, Ичи явно был заправским адептом кэндо, но авто все равно тянуло на встречную полосу. На занос или аварию, впрочем, рассчитывать не стоило. Шансов мало, солнце.

Щелк – оплетка руля из кожи заскрипела в пальцах Ичи под «Ритм-н-блюз». Щелк – Ни заиграл желваками и заскрежетал челюстью под «Хеви-метал». Щелк – Эльф агрессивно зарычал и начал царапать обивку кресла под какие-то пламенно-религиозные речи Воанергеса: что-то там про облеченную в солнце Жену, багряного Зверя и гром. Щелк – ангельский голос начал рассказывать про трикстеров и антигероев. Серия щелчков, и Гонзо поймал белые шумы, рвущиеся цепи, плачь усопших, кошачьи шаги, бренчание медвежьих жил, рыбьи голоса, угрозы Режиссера Гёцу и ощутимые удары Ни в правое плечо. Щелк – диктор начал кокетничать с аудиторией: « …Да, маски. Вальпургиева ночь накрывает «Державное яблоко». В аптеках уже дефицит контрацептивов, винные погреба пусты. Двадцать четвертым балом правит Эосфер, но…».

У горизонта Солнце нарядилось в жену, и все пестрое стало монохромным, практически нуарным. Не хватало только «La femme fatale» в салоне, но на роковую красавицу никто из присутствующих и близко не походил. Щелк – прогноз погоды: духота, ветер и бензиновый ливень.

– Мастер Го, пожалуйста, подпишите акты приема-передачи помещений, – неожиданно выдал Ичи, головы не поворачивая. – Хватит ломать комедию, никто ведь не смеется.

Гонзо действительно и улыбки не выдал. Промолчал, но у глаз его появились задорные «гусиные лапки». Давно он не слышал свой настоящий сценический псевдоним: «Мастер Го», это еще со времен мандзая – юмористического жанра, предполагающего на сцене двух человек, которые шутят на высоких скоростях. Гонзо тогда, – отличный был дуэт, – выступал вместе с Жаворонком. Жаль, что в двадцать четвертую весну Режиссер категорически отказалась развивать комедийную линию.

Автомобиль преодолел уже добрую часть пути. Эльф как-то притих, уткнувшись носом в окошко. Беда, когда игрушечный пес грустит. Ни начал кричать на Гонзо, хватать его за шею и толкать в дверь. На экспрессии рубашка его затрещала и разошлась, поэтому Ни развязал галстук и бросил его на сиденье. После – снял пиджак, ненароком показав Гонзо слесарный молоток в полимерной кобуре на поясе: так, у Ни не было с собой огнестрельного оружия, что хорошо; но были нервущиеся голосовые связки и пудовые кулаки, что плохо. А вообще тирада Ни неплохо так совпадала с щелкающим радио Ичи, словно он был не только костоломом, но и профессиональным актером озвучки. Щелк – Эльф вдруг полез лапами куда-то к ручнику или коробке передач, заливая все вокруг пряжей, слюной. Щелк – где-то вдалеке сверкнула молния, озарив невозмутимого Гонзо и теряющего терпение Ни. Щелк – а, нет, это Ичи ударил по носу Эльфа и отогнал его на место. Слюна игрушечного пса начала пениться; он опустил ушки и залаял.

Машина покинула пределы густонаселенной части Города. Упорства Ичи было не занимать, поэтому радио пошло на очередной круг. Щелк – диктор продолжил: «…Все фестивали «Державного яблока» связываются Режиссером в единый сюжет. Двадцать третья зима завершилась, конечно, трагическими событиями: Жаворонка казнили, Вечерняя звезда попала в Палаты…». Это все какой-то фарс, солнце. Гонзо явно снимали: монтированная на потолке у правой задней двери камера явно на это намекала. Вполне себе киногерой: ассиметричное лицо Бамбукового краба было еще больше деформировано из-за гематомы под правым глазом; рубашку его портили пятна крови; манжеты небрежно расстегнуты, костяшки сбиты; рогатый шлем по-взрослому упирается в обшивку потолка. Крутому образу не хватало света фонарных столбов, но для этого было слишком рано. Еще не хватало сигареты, а Гонзо смерть как любил курить. И для этого было самое время, солнце. Всегда самое время.

«…Читали в брошюрах, что он сегодня сделает? Пойдет на преступление из-за жены…». Щелк – салон залил «Стоунер-рок» и «Дум-метал»: тягучий поток меланхолии; тяжелый треск дождей над могильными плитами; заунывный свист затопленных коллекторов и грязных сточных канав. Господи, как хорошо: 100-процентная дьявольщина. И виды соответствующие, даже Эльф начал раскачиваться под музыку, даром что «козу» не мог кинуть лапками в лобовое стекло.

Промышленная зона началась – дорога пошла разбитая, и Ичи целиком и полностью сконцентрировался на ней, оставив радио в покое. Гонзо проверил внутренний карман пиджака: мятая пачка с двумя сигаретами и простая бензиновая зажигалка были на месте. Он выдохнул с облегчением. Ни в свою очередь никак не успокаивался и начал тыкать Гонзо в лицо документами и фотографиями. Лучше бы он успокоился, ведь ему явно была нужна женщина, или старший брат, или собака, которую родители так и не подарили. Нет, Эльфа он не получит. Гонзо не смотрел на Ни, но все его движения отмечал: грузный, слабо себя контролирующий. Осталось дождаться подходящего участка трассы.

Гонзо достал сигарету, помял ее в пальцах. И попытался подкурить. Щелк – лишь искры: с фитилем что-то, или бензина маловато. Щелк – лишь маленькие фальшфейеры, аварийные свечки. Щелк – радио дало о себе знать: «…У Арендодателя никогда не было родной дочери. А Марканта – это…». Щелк – зарделся, наконец, язычок пламени. Ни явно изумился, так как не сразу отреагировал.

– Давай, скотина, подписывай, – проорал Ни и ударил Гонзо правой в челюсть.

Удар был таким, что сигарета вылетела изо рта Бамбукового краба куда-то в салон. А он чертовски хотел курить. Ичи пристально посмотрел в зеркало заднего вида – Гонзо сжал зубы до скрежета. Шерсть Эльфа прошла волной от ушей до кончика хвоста; хлопья пены стали алыми, словно пес повредил язык о зубы. Ни достал из кармана Гонзо пачку сигарет и смял ее, после чего кинул в лицо ему бумаги. Часть из них упала Гонзо под ноги, часть – на сиденье.

Машина въехала в зону с плохим покрытием, поэтому «Стоунер-рок» начал мешаться с белым шумом. А хорошая здесь акустика, и системы достойные: фон как от пересечения проводов. Все это гудение, знаете ли, автономные щелчки: музыка стала еще лучше, богаче. Но Ни явно спутал все эти звуки с зажигалкой и снова ударил Гонзо. Не сильно, как-то на автомате. Смазал. А Ичи спокойно предложил:

– Подпишите, а. Это же не часть весенней постановки: вас просто покалечат.

– Весь этот Город всегда был постановкой, – сверкнув оперными рожками, высокопарно огрызнулся Гонзо.

На радио что, тематический парад? Кажется, это рок-группы на заре уличных выступлений. Ни сорвался:

– Какая же ты тварь!

И какое классное соло на электрогитаре! А вторящие барабаны. Ни приложил Гонзо по затылку, и свет его погас. Вот теперь пригодились бы фонарные столбы вдоль дороги. Такими темпами и болезнь не помеха. Шлем, конечно, спас от сотрясения. Пару подобных ударов, и Гонзо прямо здесь сквозь трансмиссию провалится в цинковый гроб.

Ни схватил Гонзо левой рукой и начал давить его в пол. Под натиском Бамбуковый краб склонился и, – о, чудо, – увидел под ногами сломанную пополам сигарету. И документы, которыми так кичился Ни. Гонзо однозначно напрягся, ведь для печати был отобран наилучше-возмутительный материал: тело Фосфор едва прикрыто больничным платьем; Са улыбается и руки держит на слабых плечах Вечерней звезды; макрокадр растрепанной и седеющей рыжей гривы; «за кадром» Юр сам себя фотографирует в отражении, а задним планом Фосфор со стеклянными глазами смотрит сквозь натюрморты; душа Принцессы заката блуждает где-то далеко-далеко с прочими огоньками, искорками и угольками; Са кладет руку на практически обнаженное тело Вечерней звезды; Са ведет руку к…

Начало интермедии 23

– Нет, солнце, не скажу, – одернула себя Эо.

«Пчела» бодро зажужжала. И сбила настройки всех музыкальных инструментов. Техническая команда упала духом, ведь из аудиосистемы начали выдаваться щелчки, стрекотания и фоновые шумы. А Эосфер струнами резала кожу, вручную выравнивая музыкальное сопровождение.

На экране высветились слова диктора – отрицательно покачав бутонами штокроз, задетая баронесса невпопад сказала в петличный микрофон:

– Пусть Фюнф несчастен, но с меня хватит.

Техническая команда изумленно посмотрела на спонсорскую ложу, мол, почетный гость отдыхает не по сценарию.

На фразе «У Арендодателя никогда не было дочери» полотно Вальборга начало рваться вертикально от царапок Специи. Звук расходящегося сукна перекрыл «Пчелу» и призраков, слушающих гранатовые радиостанции и разговаривающих по проводным гранатовым телефонам.

Конец интермедии 23

Из-за всех этих щелчков шестнадцатый этюд скатился в паранормально-театральную феерию фантастических и зрелищных звуков, словно Бог грома и рок-н-ролла по-живому начал перековывать свое электрогитарное тело в марсианской кузне. Да и машина вот-вот должна была выехать на Светло-синий мост – худшую часть земной дороги.

Хватка Ни ослабла, и Гонзо взял сломанную пополам сигарету. Он продул фильтр, смахнул грязь и вновь попытался закурить. Но на этот раз он посмотрел Ни прямо в глаза. Щелк, солнце, – Ни схватил Гонзо за ворот рубашки левой рукой и порвал её, одновременно замахнувшись правой, но получил от Гонзо зажигалкой в кадык – рука его ослабла, и он взялся за саднящее горло. Эльф прыгнул на лицо водителя. Правой рукой Гонзо взял галстук Ни и перекинул его через водительское сиденье, после чего уперся в спинку коленом, отстегнул ремень безопасности Ичи и потянул со всей своей болезненной силой на себя. Задыхающийся Ни старался как-то помешать Гонзо, но ему не хватало воздуха.

Без контролирующего ситуацию рулевого машина вылетела на первый ярус Моста – тот скорбный путь, по которому когда-то ходили трамваи, на которых промышленники с «Державного яблока» вывозили раненых, убитых и покончивших с собой. В настоящем сотрудники Арендодателя занимались там демонтажем трамвайных рельс и монтажом металлических отбойников в месте сюжетообразующих аварий, начавшихся с Мио.

Теряя сознание, Ичи не сбавлял скорости. Стоило ему отпустить руль, как Гонзо прикрыл блоком шлем и уперся плечом в сиденье спереди. Удар, – бах! – оказался продолжительно-жестким: недоделанный отбойник рвал дно машины, пока та радиатором не влетела в какой-то бетонный куб у края Моста. И Гонзо выпал из реальности на несколько секунд.

Но прошла, наверное, вечность. Открыв глаза, сквозь пелену Бамбуковый краб увидел со стороны Ни погнутые петли пассажирской двери, которую оторвало вместе с мясницкой маской; сам Ни вывалился из машины и, хрипя, полз куда-то в сторону Юго-восточной ставки, за собой оставляя кровавый след. А Ичи пробил головой лобовое стекло; его маска свисала на грудь бармицей из дерева, стекла и лицевых костей. Травматическим акцентом в маске блестел связанный желтыми и красными нервами, – лучше бы белыми, Режиссер, – лифтовой ключ. Этот сюжетный предмет вроде как «запирал» поврежденную черепную коробку, не позволяя голове Гёца «открыться» и выплеснуться содержимым на руль. Эльф брезгливо дернул лапкой и оторвал ключ – вопреки режиссерскому здравому смыслу голова Гёца бутоном не раскрылась.

Гонзо же подобрал выпавший из кобуры Ни молоток и было замахнулся на Гёца, но помятый Эльф строго гавкнул:

– Друг! Пусть и по сценарию, но в интермедии двенадцатого этюда он здорово помог твоей жене. Не убивай…

Молоток недовольно затрещал в крабьей клешне. Совладав с эмоциями, Гонзо захотел было угостить Гёца сломанной пополам сигаретой, но нигде не нашел зажигалку.

– Кошмарная постановка, – посочувствовал другу Эльф.

– И все мы в ней артисты, – пожал плечами Гонзо.

Этюд 17

Фосфор в роли Вечерней звезды.

Темно-синий парк – Желто-гранатовый замок.

24-я весна. После полудня.

Начало интермедии 24

– Справишься ли с Фосфор, пчелка? – спросила у гитары Эо.

«Пчела» бодро прозвенела – открылась крыша технического вагона Поезда – на обозрение «Виселицы» выехала сферическая лазерная установка. Осветительное приспособление закружилось в проекциях красных и желтых огоньков, слепя некоторых гостей. И Голова-кукла начала за ними потешно бегать.

Франка «пружинным» мечом приказала маскам разойтись. Она потянулась, выдохнула и включила подсветку доспехов, превратившись в хищного неонового дуэлянта. В ратном круге гостям представился Туше в костюме мушкетера.

Конец интермедии 24

Голова Цвёльф-Цейна скорбно качалась на портупее и скулила в строевой шаг Вечерней звезды, ступающей твердо и неумолимо по ковру изо мха, листьев и распластанных тел.

Шаг за шагом болезненные деревья, дремучей засадкой, сплетались калейдоскопическими клетями. В таких клетях, солнце, держали мертвецов из аллегорических сюжетов, пляшущих с вечностью под потолками венерианских наркотических пиров на потеху венерианских застолий; в таких калейдоскопах циркачи-ландскнехты морили дрессированных «номерных» зверей и заточённых сломанных людей. В таких местах, солнце, томилась Рейнеке.

Шаг за шагом над макабрическими тенями, силуэтами и фигурами кружили светлячки. Они едва освещали раздутую синюю, прячущуюся зеленую и гниющую серую дорогу, украшенную пирамидальными лепестками и сферами окаменевшей росы.

Шаг за шагом мертвецы тянули поломанные руки и вслед обращали пробитые каски. И голова Цвёльф-Цейна засматривалась на Фосфор, но видела лишь волны электромагнитного излучения, пыль и плазму Парка.

Шаг за шагом светлячки усиливали интенсивность мерцания, превращая туман в звездное пространство. Они путеводными всполохами выхватывали нужные лейтмотиву клавиши и струны на сцене «Рёнуара».

Шаг за шагом Фосфор приближалась к цели: к центру ли Парка, или его окраине, или темно-синему космологическому горизонту. Деревья чахли и редели, уступая сценическое место холмам и болотам. Воздух пульсировал жизнью. Стилистика этюда сгущалась.

Шаг за шагом Фосфор теряла терпение, ведь ей никогда не хватило бы цвета воскресить мертвых и унести их на Марс или Венеру, солнце. И не разлилась бы здесь живительная роса, и не опустился бы радужный мост.

Шаг за шагом струны «Пчелы» превращались в кукольные нити Струнника. И светлячки под клавишами синтезатора навязывали Вечерней звезде темп и ритм «Витч-хауса». Мертвецы шептались и цеплялись за кирасу Фосфор, ноги ее и голову Цвёльф-Цейна. Но Фосфор отвечала сдержанно.

Шаг за шагом мертвецы собирались в ягуаровые, волчьи стаи: кому-то Фосфор наступила на слабую грудь; кто-то с плеча упал в стоячую воду; под ботинком треснула чья-то кость. Утопленник в боевом разгрузочном жилете схватился, – больше она такого не потерпит, – за пламенно-серебреные волосы Вечерней звезды. Фосфор отсекла ему руку «траншейным топором» и, сорвавшись со всех психологических страховочных систем, раздробила утопленнику голову засечным ударом, едва не провалившись в вересковый кустарник вслед за обезглавленным телом. Мертвецы всколыхнули болота – Фосфор выстрелила из «траншейной метлы» в мутную воду – музыка пошла агрессивнее. Чувствуя ярость глубоко внутри, Фосфор начала терять человеческий облик и превращаться в убийственно-пламенеющую машину.

Шаг, еще шаг. Голова Цвёльф-Цейна растянула, разжевала портупею и начала давиться ферментным соком, парфюмерной лимфой, мускусной желчью и карамельной кровью. Эта терпкая жидкость – основа «Медово-гранатового бензина» из меда, жареных орехов, снега, жженого солода, пожухлой листвы, травяного чая и окислившегося машинного масла, – из ран полилась жирными ручейками вверх по бурой шерсти лиса, нарушая физические законы Города. В обход гравитации Фосфор вся измазалась в этом алхимическом супе. Замаранная голова Цвёльф-Цейна ворочалась, ворчала и норовила вгрызться Фосфор в живот. Она рвала все пропитанные тряпки, бинты и палки, которыми Фосфор пыталась перевязать Цвёльф-Цейну челюсть. Но периодически Голова засыпала: глаза Цвёльф-Цейна закатывались, и из безвольной болтающейся пасти начинала разноситься тяжелая гитара Эо. Сигнал сестры указывал на расстояние и направление: чем чище и громче, тем Фосфор ближе к цели. И она явно на верном пути.

Шаг, еще шаг. Солнце протиснулось далеко за зенит, прогревая туман – испаряя его, и саму болотистую землю. В серость начала пробиваться живая зелень и синева со всевозможными запахами, что мешались с запахами волшебной крови: розмарин, хвоя, перечная мята и черника. От парфюмерных коктейлей у Фосфор кругом шла голова, пока голова Цвёльф-Цейна тряслась от видимого наслаждения.

Шаг, еще шаг…

Начало интермедии 25

– Стой, солнце! – прокричала Эосфер, вновь порезав ладони о струны.

Нарушив ратный круг гостей, на «Виселицу ступил Гонзо в эпизодической роли рефери фехтовального поединка. Раздраженный, он требовал у масок сигареты и зажигалки, но никто ему их не давал, пусть площадь и мерцала в искорках и угольках. Смирившись, Бамбуковый краб поднял молоток – Франка и Туше скрестили в приветствии мечи.

Конец интермедии 25

Туман стал стеной воды. И вернул Фосфор чувство, ведь впереди ее ждало Живописное поле, переходящее в грозовое полотно ветра и щедрого дождя, за которым скрывался западный крепостной отвес Медово-гранатового замка. И где-то там разваливалось за ненадобностью Убежище спичек.

Фосфор замерла, огляделась. Где-то между «Рёнуаром» и Парком Са со скрипом взвела систему блоков и натянула нити руки Струнника. Жертвуя цветом левого глаза Фосфор, она переключила погоду. Ведь под ногами Вечерней звезды были не мертвецы, но солдаты в коже мертвецов – засадные призраки двадцать третьей зимы.

Красоты Живописного поля в секунду скрылись в снежной буре, никак не подходящей весне. И солдаты, что кругом ждали Фосфор, сорвались со своих мест. Включилось двадцать четыре подствольных целеуказателя – в метели начали отражаться и во льду преломляться двадцать четыре кислотных зеленых луча, ищущих Вечернюю звезду. Где-то внутри головы Цвёльф-Цейна инструменты «Рёнуара» перешли в аранжировку, предоставив ведущую партию музыкального сопровождения ненастью. И начала искрить «Виселица» в электрическом напряжении между федершвертом и ренессансным мечом.

Живописное поле исчезло окончательно – Голова завыла невпопад. Тени навязали воображению злые игры: деревья казались людьми; люди – животными; животные – деревьями. И восстали мертвецы. И началась перекрестная борьба.

По команде Головы слева на холм взобралось преследующее Фосфор тело Цвёльф-Цейна. Всюду мелькали рога, шкуры и лоскуты кожи. Тело подняло солдата «МК.2» со снайперской позиции и швырнуло его в крученые ветви. На склоне холма мертвец мертвецу перегрыз ахиллесово сухожилие. Под холмом покрытые илом утопленники начали утаскивать нерасторопных охотников в трясины. Кто-то справа от Фосфор, – какая неразбериха, – открыл по холму стрельбу. Во вспышках, когда снег расступился, Вечерняя звезда увидела изуродованного канцелярскими принадлежностями солдата в красно-желтом рыцарском шлеме с подпиленными оленьими рожками. Он колючей тенью циркулей, сменных лезвий и карандашей вырос прямо перед Фосфор; та сориентировалась выстрелить от бедра, попав предателю в наголенник и картечью раздробив ему колено. Кого-то скосило короткой очередью позади Фосфор. Падая, колючий солдат зацепил Вечернюю звезду за собой – они скатились с уступа. Голова вцепилась в предателя и начала его недовольно потрошить, но канцелярские принадлежности мешали Голове насладиться трапезой. Фосфор с ноги отогнала голову Цвёльф-Цейна. Та покатилась в заснеженную зелень и, перевернувшись на кровоточащий срез, начала неестественно убегать с помощью языка, пока кто-то не выхватил ее целеуказателем и не усыпил выстрелом. Спустившееся с холма тело Цвёльф-Цейна отпихнуло Фосфор, – ладно, она хоть выставила блок цевьем, – подобрало Голову и постаралось приладить ее на место, но двенадцать кислотно-зеленых точек собрались на Теле – двенадцать отрепетированных выстрелов превратили лисьего ландскнехта в мясное решето, словно попавшее в зубья тяжелых станков «Державного яблока»: осталась от Тела лишь не особо плотная шкура с нелицеприятной набивкой.

Под прикрытием непогоды Фосфор добралась до спящей Головы, которую успел подобрать обвинитель «МК.2». За трофей он хотел было устроить Вечерней звезде режиссерский суд, но свинцовая картечь – бах! – помогла Фосфор выиграть дело: выстрелом зубы и язык обвинителя превратились в разорвавшийся от сока гранат. Но вопреки сценарию цвет не вернулся к Вечерней звезде.

Начало интермедии 26

Эосфер приостановила этюд, перейдя на характер «Анданте». Она изумленно заморгала, ведь для нее «Рёнуар» начал обретать видимые левым глазом черты. Да, все эти вперившиеся в волнорез маски – жуткое зрелище.

На «Виселице» Эльф любяще заскулил:

– Фосфор жива!

И Гонзо улыбнулся, черт его. И не сдержал слез: те, что упали, хозяйственно поймал игрушечный пес. Но одна гранатовая слезинка ударилась сквозь плюш о землю «Виселицы» – цверги-механики подкормили печи машинного отделения углем – Поезд закоптил да зачадил – сны Ётун смешались с действительностью Вальборга.

В сюрреалистическом наваждении ударная часть молотка Гонзо указала на центр площади – по ратному кругу пробежала дрожь да блажь. Забыв о приличии, гости начали махать масками и кричать на фехтовальное ристалище. Тогда Франка вызывающе выставила левую ногу и положила лезвие федершверта на правое плечо так, что оно начало смотреть вверх. В ответной стойке Туше также выставил левую ногу, левой рукой во взмахе прикрыл лицо и положил лезвие ренессансного меча на правое плечо так, что оно начало смотреть вниз. Лучшая оборона – это наступление: Франка превентивно атаковала, метя коту в висок – Туше защитился контрударом: он сбил федершверт к земле и уколом с подхода пронзил горло Франки. Но накладки на шее бретера выдержали. Разорвав дистанцию и сменив стойку, Ётун рискнула в глубоком выпаде – Туше парировал плашмя, левую руку положив под лезвие ренессансного меча. В коротком подходе он перехватил федершверт у гарды и с правой руки вновь уколол Франку. Накладки на шее бретера треснули – Туше крепче вцепился в гарду. Он сломал стойку Ётун, повалил ее на землю и придавил коленом. Франка огрызнулась – Туше уязвленно мяукнул и начал драть когтями ее горло, пока горжет окончательно не развалился.

– Не смей! – отчаянно возразила Ётун, попытавшись спихнуть с себя кота.

Туше ощетинился, зашипел и обнажил резцы. Ни тени сочувствия: кот зубами впился в горло Франки, разорвав поцелуй солнца и луны.

– Очередная победа за Туше, – констатировал Гонзо, придержав кота за хвост и не позволив ему насмерть загрызть Ётун.

Отходя от сценария, Голова-кукла подарила Бамбуковому крабу зажигалку.

Конец интермедии 26

Зрение Фосфор сбоило: солдаты «МК.2» снежинками саднили в уголке левого глаза Вечерней звезды. Но крик пронзительной горечи – поражения Франки – сориентировал Фосфор, указал ей путь к западному крепостному отвесу.

Стена Желто-гранатового замка был намного выше самого здания: она отгораживала «Державное яблоко» от Темно-синего парка гладью монолитной плиты, за которой могло бы спрятаться и пряталось монструозное воинство. На отвес вела пожарная лестница, сделанная из тонн проржавевшего железа и прогнившего дерева: крепежи дощатых ступеней и сварочные швы конструкций из арматуры надежностью не страдали.

По шатким нагромождениям Вечерняя звезда начала забираться к единственному в массиве окну, прорезанному на этаж выше Мастерского цеха, все так же недоступного по воле Марканты, как и в двадцать третью зиму. Как быть, солнце?

Шаг, еще шаг. В змеистых трещинах стены виднелись внутренности Замка. По высоким помещениям бродили громоздкие чудовища из плоти и металла с чем угодно, но только не с человеческими головами: перфорированные кубы, прорезанные пирамиды, помятые сферы, барбюты – пехотные шлемы, вращающиеся «театры теней» поблескивали то тут, то там.

Шаг, еще шаг. Чудовища скрежетали, хлюпали и мерзостно чавкали. Вне контроля Фосфор – их создателя – они забыли о пристойном поведении. Матрицы моделей действий покрылись пылью, паутиной и отработанными смазками окислившихся деталей.

Шаг, еще шаг. Монструозное воинство бездумно патрулировало пустоту Замка, периодически реагируя на поступающие по гранатовым телефонам протоколы зимних нападений – уже год как неактуальные сигналы – и убивая друг друга в случайных стычках.

Шаг, еще шаг. В стене Фосфор попался пролом размером с кулак: виднелся за ним пролет вертикальной шахты, охраняемый чудовищем с модульными системами для хранения живых грузов и сломанным тараном вместо головы. Твердо прижав приклад к плечу, Фосфор приладила дуло «траншейной метлы» и выстрелила гуманоидному солдату в двигающийся на спине вещевой мешок. Какое-то сомнительное содержимое мешка под пулей всхлипнуло – полились масляные желто-красные жидкости. Существо со скрипом развернулось и, разбежавшись, головой-тараном ударилось в отвес с настолько похвальным рвением, что пролом начал сыпаться и целая секция стены просела. Со вторым ударом чудовище расплескало питательные растворы, вышибло блоки и сорвалось в Парк, безвозвратно разрушив своим телом лестницу – на стон его солдаты «МК.2» навели лазерные целеуказатели, но выстрелы затерялись в метели. Цвет распалил волосы Фосфор, но ее левый глаз окончательно слился со свинцовой серостью неба.

Сквозь образовавшийся проход Вечерняя звезда забралась внутрь Замка. По пролету шахты были проложены какие-то больно-вычурные коммуникации с кучей вентилей на пластиковых и чугунных трубах. От пола до потолка вертикальный коридор ограждали штампованные листы стали. Шахта была некрытой, принимающей всю дождевую воду и снег. Некоторые инженерные системы прохудились; некоторые – сломались. А под Замком в иле глубокого дна нечто легендарное и межзвездное готовилось ко взлету, но у Фосфор не было ни желания, ни времени исследовать несюжетные недра.

Вдоль шахты корнями к Солнцу рос Исполинский обратный ясень, покрытый медовым мхом. Сплетения Ясеня служили домом кольцевым фигурам – существам из осветительного оборудования. Какие-то лианы тончайшими нитями проходили вдоль труб, вибрируя под ветром и влагой. Когда кольцевые фигуры светили на них, медовый мох «уходил» от направленного света, расползался в стороны. По памяти Фосфор, бродячие коты «Державного яблока» любили забираться сюда ночами – в фазы бодрствования кольцевых фигур – и слизывать с нитей химическую соль, словно играя на хтонической электрогитаре под живыми прожекторами.

Погода смягчилась, явив таяние весны – вода заструилась по шахте – кольцевые фигуры сонно высветили защитников Замка – Фосфор оглянулась, чтобы в последний раз полюбоваться Живописным полем – сильнейший пейзаж навсегда застрял в выцветшем глазе Фосфор. Удовлетворенная, она прыгнула на Исполинский обратный ясень и полезла вверх к Западной галерее под марш собирающихся на пролете чудовищ. И все ее снаряжение в секунду пропиталось медовым мхом.