Текст книги "Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир"
![](/books_files/covers/thumbs_240/alfred-nobel-biografiya-cheloveka-kotoryy-izmenil-mir-222420.jpg)
Автор книги: Ингрид Карлберг
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Морские мины на таком мелководье? Наступление стало все больше смахивать на самоубийство. Нейпир размышлял три дня. Наконец он отрапортовал на родину, что штурм Кронштадта «совершенно невозможен». Аналогичный вывод он сделал и по поводу столь же сильно укрепленной крепости Свеаборг рядом с Гельсингфорсом. В самом подавленном настроении он отдал флоту приказ выходить из Финского залива.
Не помогло и то, что несколько недель спустя войска союзников заняли крепость Бомарсунд на Аландских островах. Поход тщеславного Чарльза Нейпира закончился провалом. Его последняя важная миссия в звании адмирала закончилась тем, что ему пришлось возвратиться в Великобританию осмеянным за столь чудовищное фиаско. Его сняли с поста, едва он ступил на землю.
Между тем русский военный министр мог с радостью сообщить непосредственно Николаю I об «успехе задачи, которую взял на себя купец Нобель»45.
Глава 5. В поисках высшего смысла
Иммануил Нобель не уставал восхищаться юным Альфредом. Сыну едва исполнилось двадцать, но он уже был на удивление знающим и амбициозным. Казалось, Альфред может работать круглосуточно, никому другому в семье такое не удавалось.
Однако напряжение всех сил весной 1854 года не прошло бесследно даже для него. Летом, когда британский адмирал Чарльз Нейпир снялся с якоря и наступила долгожданная передышка, Альфред заболел. В самом этом событии не было ничего необычного. Все детство он то и дело хворал. Старший брат Людвиг также имел слабое здоровье и всегда мучился упорным кашлем, едва наступала промозглая и сырая петербургская осень. Но хворь, напавшая на Альфреда в этот раз, оказалась куда серьезнее. В конце жизни он утверждал, что тогда, в возрасте 20 лет, был близок к смерти и наверняка умер бы, если бы не вылечил себя сам «лучами тепла и света»1.
Точных указаний, какой именно болезнью страдал в то лето Альфред, найти не удалось. Тогдашние источники указывают на переутомление, а в письмах того времени мы находим указания на то, что он часто впадал в уныние. Пару лет спустя упоминается, что у него проблемы с запорами и периодически возникающие боли. Может быть, уже сказался ревматизм, на который Альфред Нобель будет жаловаться в 40-летнем возрасте? Мы знаем, что проблемы с кишечником преследовали его всю жизнь, а в его «послужном списке» значится даже цинга.
Братья Нобель постоянно болели, а в случае с Альфредом список вероятных диагнозов на лето 1854 года почти что бесконечен2.
Родители, которые благодаря военным контрактам располагали необычно большими средствами, решили отправить Альфреда на месяц на один из знаменитых европейских курортов. Выбор пал на сравнительно новый и более спокойный – по сравнению с фешенебельными и живописными Карлсбадом и Мариенбадом – курорт Франценсбад в Богемии (нынешняя Чехия). Уникальными особенностями Франценсбада считались тишина и первая в Европе грязелечебница.
Курортный врач доктор Лоренц Кёстлер почти всегда находился на месте. В публикации о результатах грязелечения в Франценсбадене он вкладывал весь свой медицинский авторитет. Уникальные грязи, по его словам, помогали от кожных болезней, ревматизма, малокровия, цинги, гинекологических расстройств, геморроя и подагры. Кроме того, утверждал Кёстлер, вода в минеральных источниках Франценсбада обладала совершенно особым составом – результат вулканической и электрической активности горных пород. Стакан уникального напитка в день творил чудеса как с малокровными и чахоточными, так и с теми, кто страдал запором или недержанием. Врач обещал также «улучшение и устойчивое исцеление» от множества нервных болезней. В их числе он называл переутомление от работы, подавленность, онанизм, ипохондрию и импотенцию3.
* * *
Для начала Альфред Нобель отправился в Стокгольм. Он прибыл на место 7 августа, на следующий день после нападения Нейпира на крепость Бомарсунд на Аландских островах. Стокгольм встретил его прекрасной погодой и лишь отдельными облачками на небе. Альфред снял номер на Дроттнинггатан, навестил бабушку, а затем сел на пароход в сторону острова Даларё, чтобы навестить семейство Альсель на их летней даче. Брата матери, таможенника Людвига Альселя, он не видел с 9-летнего возраста. Мама Андриетта очень любила своего брата, об этом Альфред знал, но теперь он убедился, что и у того в гостиной на почетном месте висит портрет любимой старшей сестры. Альфред и Людвиг подружились.
В письмах домой Альфред восхищался дядей Людвигом, называя его «прекрасным и благородным» человеком. В то лето у дядюшки выдалась черная полоса в жизни. Его жена Шарлотта серьезно болела, и у их дочери Мины, писал Альфред, тоже были проблемы с легкими. Альфред встревожился, заметив, как часто у дядюшки наворачивались на глаза слезы. Его тронуло, как Людвиг все же старался изо всех сил обеспечить приятное времяпрепровождение для него и его кузин. Судя по всему, собственные недуги Альфреда за эти недели на Даларё отступили на второй план4.
Вернувшись в город, Альфред снова навестил свою бабушку Каролину Вильхельмину, которая перебралась поближе к сыну-таможеннику и жила теперь неподалеку от церкви Св. Катарины в районе Сёдер. Альфред заметил, что старушка считает каждую копейку. Похоже, ее страшила старость в нищете, и Альфред решил что-нибудь предпринять по этому поводу.
Двадцатилетнему Альфреду наверняка не терпелось увидеть, как изменилась шведская столица по сравнению с тем Стокгольмом, каким он его помнил. Его ждало разочарование. Мало что произошло, не так много нового было построено. Все только поизносилось.
Правда, некоторые технические новшества изменили облик города. Предыдущей зимой в Стокгольме появились самые первые газовые фонари, и уже полгода как существовало электрическое телеграфное сообщение между Стокгольмом и Уппсалой. Вполне вероятно, что Альфреду Нобелю продемонстрировали аппарат в новом телеграфном бюро на улице Стурчуркубринкен. Дело в том, что устанавливал это чудо майор Антон Людвиг Фанейельм – человек, выкупивший у папы Иммануила фабрику по производству резиновых изделий, когда тот семнадцатью годами ранее спешно покинул страну.
Но в одной области прежняя родина Альфреда Нобеля сильно отставала от остальных стран Европы. За исключением нескольких вагонов конки в Швеции по-прежнему не было железных дорог. Риксдаг только что отверг предложение комплексного решения строительства железных дорог в Швеции силами частных предпринимателей, внесенное инженером Адольфом Эженом фон Русеном, европейским агентом изобретателя Джона Эрикссона.
Легко предположить, что фон Русен болезненно воспринял решение риксдага. Он вернулся в Швецию, прожив долгое время в покрытой густой сетью железных дорог Англии, и несколько лет проводил за свой счет дорогостоящие исследования, чтобы разработать пакетное предложение по строительству железных дорог на родине. Парламентское большинство не возражало против железных дорог как таковых, выступив лишь против предложения фон Русена строить их на частные средства. Через несколько месяцев после визита Альфреда Нобеля в Швецию было принято решение построить важнейшие дороги за государственный счет. Начать предполагалось с участка Стокгольм – Гётеборг.
Назло фон Русену руководить строительством поручили не ему, а Нильсу Эриксону – проживающему в Швеции брату Джона Эрикссона5. Несчастному фон Русену пришлось довольствоваться агентской деятельностью, которая до сих пор не приносила особых доходов. Десятью годами позднее тот же самый Адольф Эжен фон Русен поможет Альфреду Нобелю и его отцу наладить продажу своей продукции за границу.
Приближался август, и Альфред отправился наконец в Чехию, сперва пароходом от Стокгольма до Гётеборга. В начале сентября 1854 года он прибыл во Франценсбад, чтобы начать курс лечения «водами и ваннами»6.
Дела курорта шли в гору. Год от года поток пациентов все увеличивался, правда, стремление поскорее расшириться и строить все новые корпуса негативно сказалось на качестве. Даже в дорогостоящих зданиях на стенах тут и там проступали большие пятна от сырости.
Обычный курс лечения продолжался 28 дней. Альфреду ничего не оставалось, кроме как следовать отработанной схеме. Во Франценсбаде имелось целых пять различных источников, известных под особыми именами, которые, как утверждалось, оказывали разное оздоровительное действие. Многие на всякий случай выпивали по стакану в день из каждого.
Ранним утром большинство пациентов отправлялись к Зальцквелле, где под звуки оркестра наполняли первый стакан, по словам современника, «приятной на вкус сильно газированной водой». Главным событием дня была ванна. Сначала окунались в слегка бурлящую воду источника, которая «обильно покрывала тело купающегося бисером пузырьков, мягко и приятно омывая его». Затем наступал черед черной грязевой ванны, по словам многих, напоминавшей по ощущениям большое кресло на пружинах. «Ты опускался в него постепенно и мог исполнить первый куплет народной песенки, прежде чем достигал дна», – писал автор хроники в газете Aftonbladet. Черная глина стекала с рук, а если поднять ноги, «возникало ощущение, что ты лежишь в черных облегающих панталонах».
По словам того же автора, самым большим испытанием были приемы пищи – строгая диета из супа и отварной курицы, в результате которой «малейшие признаки упитанности истреблялись на корню». Казалось, «призрак обеда проплывает мимо». Во время вечерних прогулок многие бросали жадные взгляды на тучных богемских быков, тащивших свой груз по улочкам города.
Для многих единственным лечением являлось общение. Франценсбад особо привлекал австрийцев и русских, но также скандинавов и обитателей Пруссии. Благодаря неожиданным новым знакомствам эта пестрая смесь национальностей и сословий здесь и на других курортах сформировала, по меткому выражению, «европейскую шахматную доску»7.
Альфреду Нобелю все это быстро надоело. Он не находил ни малейшего смысла ни в грязелечении, ни в ваннах, ни в поверхностной болтовне. Франценсбад был, правда, известен тем, что привлекал многих дам, однако большинство из них оказались намного старше его. Альфред откровенно скучал и писал дяде, что Стокгольм и пребывание на Даларё сказались на его здоровье лучше, чем «весь Франценсбад». От местного общества он также был не в восторге. «Легко понять, как много теряешь, когда вместо родных и друзей ты окружен случайными знакомыми, с которыми, правда, можно приятно скоротать часок-другой, но с которыми потом расстаешься, сожалея о потере не больше, чем при расставании с потертым старым пальто».
Он говорил, что скучает по дому «больше, чем мог выразить», ему не нравилось быть обузой для родителей, и он твердо решил вернуться в Санкт-Петербург до своего 21-летия в октябре, независимо от того, поправится он к тому времени или нет8.
* * *
Грязелечение никак не могло справиться с серьезными медицинскими проблемами того времени. Если в XVIII веке самым страшным заболеванием считалась черная оспа, это в XIX это звание оспаривали холера и тиф, от них не отставали сифилис с туберкулезом. В середине века казалось, что побеждает холера. За короткое время разразилась уже третья пандемия. С 1847 по 1861 год от холеры только в России умерли более миллиона человек.
С черной оспой человечеству в конце концов удалось справиться благодаря хитроумной вакцине, предложенной в 1796 году британским ученым Эдвардом Дженнером. Вакцина базировалась на многовековой азиатской традиции вводить здоровым людям в качестве защиты малые количества секрета и тканей из пустул больных. При этом здоровые чаще всего (некоторые все же умирали) заболевали лишь в легкой форме. Риск с лихвой окупался тем, что потом у них вырабатывался иммунитет.
У Дженнера возникла идея создавать тот же иммунитет, вводя содержимое пустул коровьей оспы. Опыты прошли успешно и оказались менее опасными, чем введение тканей из пустул черной оспы. Мировое признание было обеспечено.
Последующие годы – первые десятилетия XIX века – обычно называют эпохой зарождения медицины. Старые популярные методы лечения, такие как кровопускание и слабительное, начали подвергаться сомнению, и медицинская наука переместилась в лаборатории. Повышался статус медицины в стремительно развивающихся университетах.
Вместо того чтобы гадать о причинах болезни, врачи пытались теперь определить и объяснить их. В начале XIX века изобрели стетоскоп. Врачи научились слушать дыхание пациента и на удивление точно ставить диагноз: бронхит, пневмония или туберкулез. Когда прусский оптик Карл Цейсс разработал более совершенный и дешевый микроскоп, интерес к медицинскому изучению образцов тканей стал нарастать лавинообразно. В этом новом течении центральное место принадлежало профессору Юстусу фон Либиху, сыгравшему весьма важную роль в жизни обоих учителей химии Альфреда – Зинина и Пелуза. Либих перебрался в большую лабораторию при Мюнхенском университете и давал своим студентам изучать химический состав организма, разглядывать в микроскоп ткань печени и мышечную ткань животных или же секрет мочи, слез и пота.
Либих стал также одним из первых ученых, кому удалось произвести хлороформ. Это новое обезболивающее средство начали применять наравне с эфиром, и человечество дерзнуло мечтать о совершенно безболезненных хирургических вмешательствах.
Целью другой революции в медицине, происходившей в то же время, была грязь и патогенные бактерии. В конце 1840-х годов врач венской клиники родовспоможения венгр Игнац Земмельвейс сделал интересное открытие. Его ужасало число рожениц, умиравших от родильной горячки, и он заметил, что врачи часто приходили принимать роды прямо из прозекторской. Когда он ввел обязательное мытье рук в растворе хлорной извести, смертность среди рожениц сократилась в семь раз.
В 1854 году другой талантливый врач, британец Джон Сноу, попытался локализовать источники заражения во время свирепствовавшей в Лондоне эпидемии холеры. Он решил нанести на карту все известные случаи заболевания в своем квартале Сохо и попал в десятку. У всех заболевших было нечто общее: все они брали воду из одного колодца. Продолжая наносить данные на карту, Сноу нашел новые доказательства того, что вода служит распространению холеры.
Наблюдения Сноу оказали влияние на санитарное состояние города, а вот открытие Земмельвейса власти проигнорировали. Десять лет спустя он умер в психбольнице, непонятый и сломленный. Ныне многие считают его одним из главных мучеников медицинской науки.
Когда разразилась Крымская война, уже давно было известно, что эпидемия может оказаться опаснее, чем вражеское оружие. И на этот раз все опасения подтвердились. 13 сентября 1854 года французские и британские солдаты высадились в Крыму севернее Севастополя. Неделю спустя на реке Альма они вступили в первый серьезный бой с русской армией и одержали победу, однако ее цена оказалась высока. В конечном итоге потери составили несколько тысяч человек.
Огромное их число – более 70 процентов – умерли от холеры, невылеченных инфекций и других заболеваний.
Новость о победе при Альме достигла Лондона и Парижа только 1 октября. С такой задержкой пришлось смириться. Телеграфные провода были натянуты только в некоторых местах, и для передачи международных новостей по-прежнему требовались пароходы и конные посыльные. Однако техника, существовавшая на тот момент, являлась по-своему революционной, благодаря ей эта война впервые в истории сопровождалась в прессе репортажами с места действия, к тому же чуть позднее она станет первой войной, запечатленной на фотографиях. Британская пресса придерживалась на удивление независимой линии, в то время как французская подвергалась жесткой цензуре Наполеона III.
Освещение в прессе сыграло свою решающую роль. Через две недели после победного ликования газета Times ошарашила 40 000 своих читателей разоблачением, рассказав об ужасных условиях в армии, победившей при Альме. Тяжело раненные британские солдаты лежали в собственных испражнениях на соломе, смешанной с навозом. Тысячи заболевали холерой в грязных переполненных турецких бараках. Врачей не хватало, медсестер тоже, и никто не подумал о том, чтобы взять с собой хлороформ или эфир для обезболивания при многочисленных ампутациях. Даже марли для повязок не было.
Началась кампания, был создан фонд для сбора денег в пользу раненых. «Неужели в Великобритании нет сестер милосердия?» – вопрошал один из «пострадавших солдат» со страниц Times 14 октября.
«Разумеется, есть!» – подумала 34-летняя британка, заведовавшая на тот момент домом престарелых в Лондоне. Флоренс Найтингейл родилась в обеспеченной семье, ей было уготовано вполне безбедное будущее, и свое призвание она выбрала вопреки воле родителей. Ее отличали упрямство, энтузиазм и привычка добиваться своего. К тому же оказалось, что она лично знакома с военным министром.
Три дня спустя у Флоренс Найтингейл были и задание правительства, и средства. Ей предстояло отправиться в Константинополь с группой сестер милосердия, чтобы положить конец чудовищной антисанитарии. Хоть и не сразу, но Флоренс это удалось. Под строгим руководством Найтингейл смертность во временных военных госпиталях сократилась в десятки раз. Два с половиной года спустя она вернулась в Лондон как героиня. Ею восхищались, называли британской Жанной д’Арк. Так появилась профессия медсестры.
Но все это пока впереди. Когда 21 октября 1854 года в разгар Крымской войны Флоренс Найтингейл покидала Великобританию, ей было известно только одно: предстоит тяжелый труд9.
* * *
В тот же субботний день 21 октября Альфреду Нобелю исполнился 21 год, значимая дата в жизни шведского мужчины того времени. Он наконец-то достиг совершеннолетия. Ему удалось вовремя добраться домой после курса грязелечения, так что день своего рождения он отметил с Иммануилом, Андриеттой и четырьмя братьями в красивом сером деревянном доме на набережной Большой Невки. Праздники следовали один за другим – на следующий день самому младшему из братьев, Рольфу, исполнилось девять, а неделей позже четвертому брату, Эмилю, – одиннадцать.
Сразу после возвращения в Санкт-Петербург Альфред снова написал своему дяде. Дело касалось бабушки Каролины. Альфред оставил дядюшке деньги, предназначенные для помощи бабушке. Теперь он просил Людвига Альселя отдать Каролине всю сумму сразу. От матери он просил передать, чтобы дядя «не позволял старой доброй женщине слишком экономить», поскольку они всегда могут послать еще, и добавил: «Нам всем было бы так любо, если бы мы могли доставить ей хоть небольшую радость и удобство»10.
Санкт-Петербург еще не оправился от шока после потерь в Крыму. Главнокомандующий Меншиков оказался застигнутым врасплох. Он рассчитывал, что нападение союзников произойдет не раньше весны. Теперь его армии пришлось бежать, и казалось, что падение Севастополя, главной военной базы русских, – вопрос нескольких дней.
На князя Меншикова, так много значившего для семьи Нобель, посыпались обвинения в несостоятельности. Ему пришлось лично нести ответственность за военные неудачи. Слава за укрепление Севастополя, благодаря которому поражение в последний момент превратилось в длительную осаду, досталась другим.
Николай I пребывал в глубокой депрессии. Он не мог ни спать, ни есть, и его не раз заставали плачущим как дитя, хотя в обычной жизни он с презрением относился к проявлениям мужской слабости. «Одного вида суверена достаточно, чтобы разбить сердце», – писала одна из придворных дам. В других проснулся боевой дух. Разве России не удалось превратить угрозу поражения в победу во время войны с Наполеоном?
Оснащение русской армии продолжалось. И опять к работе привлекли семью Нобель. В январе 1855 года компания Nobel & Söner подписала контракт с русским Военным министерством на установку еще 1160 морских мин в водах вокруг города Або и крепости Свеаборг в Гельсингфорсе. Вознаграждение было астрономическое, 116 000 рублей. Одновременно продолжалось производство паровых двигателей для трех новых военных кораблей. Год уже прошел, все шло к тому, что они будут готовы не раньше осени.
Альфреду Нобелю выпала неблагодарная задача писать в Военное министерство, объясняя трудности с двигателями так, чтобы все в целом выглядело как успех. И дела обстояли неплохо, ведь теперь в фирме работали более 1000 человек, в основном приглашенных из Пруссии. Завод расширился, все мелкие литейные заказы были выполнены, деньги вложены в паровой молот – предстояли большие работы, – и он уже прибыл на место. От ударов молота сотрясались все дома в квартале (что заставило соседей писать жалобы).
Правильно понятые письма Альфреда могли внушить оптимизм: русская армия понесла временные потери, однако она неуклонно совершенствуется.
Между тем с Николаем I все обстояло совсем иначе. После осмотра маршевых батальонов при двадцатиградусном морозе правитель заболел воспалением легких. Второго марта 1855 года он закончил земной путь в своем кабинете в Зимнем дворце. Его последние слова, обращенные к сыну Александру, были «Держи крепко!»[17]17
На самом деле последними словами, которые произнес Николай I, были: «Держи всё, держи всё…» – См.: Рыжов К. В. Все монархи мира. Россия. 600 кратких жизнеописаний. М.: Вече, 1999. С. 452. — Прим. ред.
[Закрыть].
Среди последних документов, подписанных Николаем I, решение об увольнении военного губернатора крымского Севастополя князя Александра Сергеевича Меншикова, покровителя семьи Нобель11.
* * *
Царствование императора Александра II принесло более светлые времена. «Долгая лета молодому Царю!» – восторженно воскликнул Альфред Нобель в одном из стихотворений несколько лет спустя. Он описал Александра как светлый образ «честного человека», который (в отличие от Николая I) был наделен совестью12. Недавно коронованный император в первый год пребывания на троне удостоит заводчика Иммануила Нобеля императорской золотой медали «За усердие». Он также наградит его орденом Станислава третьей степени13.
Поначалу казалось, что 1855 год сложится для семейства Нобель удачно. Людвиг все же набрался смелости, написал дяде Людвигу Альселю и попросил руки кузины Мины. «Мама на седьмом небе и кажется такой довольной и счастливой, словно ей самой 18, и она собирается праздновать собственную свадьбу, и папа тоже», – писал Альфред дяде14.
Наконец-то у них в семье появится девочка, думали Иммануил и Андриетта. Лишь бы поскорее наступил мир, да Мина поправилась от своей легочной болезни, ибо до того свадьбы не получится15.
Зима выдалась студеная. На этот раз Роберту и его людям пришлось делать проруби во льду, когда в конце марта они принялись ставить тысячу мин у Або и форта Свеаборг возле Гельсингфорса. Вскоре объем заказа увеличился: Александр II посетил Кронштадт и решил оградить и эту крепость еще тремястами минами Нобеля16.
Мера очень своевременная. Великобритания и Франция наметили повторную атаку в Балтийском море, планируя захватить в первую очередь Кронштадт и Свеаборг. Британские корабли уже тронулись в путь.
На этот раз Альфред пропустил все самое интересное. На несколько недель он отправился к поставщикам «в глубь России». Поездка стала испытанием. Как описал потом Альфред, ему пришлось посещать места, где «все замерзло» и где у него не было «ни чернил, ни пера, ни мыслей»17.
Когда в конце мая он возвратился в Санкт-Петербург, над компанией Nobel & Söner уже сгустились тучи. Некоторые из прошлогодних мин остались в воде вокруг Кронштадта. Когда сошел лед, они оторвались и плавали по воле волн. Русский фельдфебель имел неосторожность поднять мину, выброшенную на берег, первая катастрофа случилась, когда мина взорвалась у него в руках. Фельдфебель находился между жизнью и смертью, десять стоявших рядом солдат лишились зрения, еще десять получили ранения и ожоги.
Рапорты о плавающих минах продолжали поступать. Через некоторое время характер сообщений изменился. Дело в том, что многие мины оказались совершенно испорченными и не опасными для неприятеля – еще более страшная катастрофа. Когда плавающие прохудившиеся мины выловили еще и в Свеаборге, русский генерал-майор рассердился и потребовал, чтобы заводчик Нобель прибыл лично и провел инспекцию своих мин18.
К этому моменту объединенный британско-французский флот снова бросил якоря неподалеку от Кронштадта, и его мачты были прекрасно видны обитателям столицы. В Санкт-Петербурге корабли союзников стали рассматривать как ежегодное летнее увеселение. Один русский капитан даже устроил на своем корабле бал, предлагая гостям прекрасный вид на неприятельские суда.
Альфред Нобель воспринимал Кронштадт как место, где «никакие воспоминания не оживляют души». Он терпеть не мог бывать там. «На самом деле я не знаю места пустыннее и скучнее, но здесь, в России, всегда приходится следовать поговорке, что служение короне прежде служения Богу»19.
Союзники колебались. Британцы получили сведения разведки, что русские укрепили свою оборону пароходами и почти тысячей мин. В отчетах домой британцы описывали, как эти мины активируются химическим путем за счет легкого контакта. Они сочли, что пытаться убрать их – слишком опасная затея. Новый главнокомандующий Дандас писал, что в данной ситуации не может рекомендовать штурм. На этот раз осторожность была воспринята без возражений. Флот снова повернул назад.
Два британских корабля подорвались на минах, судя по всему, не получив при этом особо серьезных повреждений. Несколько недель спустя союзники в качестве самоутешения уничтожили базу русского флота в Свеаборге.
* * *
В Петербурге население страдало от отсутствия надежной информации с главного фронта в Крыму. Военных корреспондентов тогда не существовало. Краткие новости, подвергшиеся суровой цензуре, обычно запаздывали на две-три недели, а после их стилистической обработки в Зимнем дворце даже явные поражения превращались в «тактические отступления».
На позднем этапе войны Петербург и Севастополь связал электрический телеграф, но и здесь британцы на шаг опережали русских. Весной они проложили в Черном море подводный кабель и теперь могли прямо с поля боя передавать новости военному командованию в Лондон по телеграфу за несколько часов.
В осажденном Севастополе среди русских солдат находился молодой писатель, попытавшийся заполнить информационный вакуум литературными описаниями. Ему было двадцать восемь лет, и звали его Лев Толстой. Много лет спустя он стал одним из важнейших претендентов на первую Нобелевскую премию в области литературы (1901).
В июне 1855 года Толстой опубликовал свой первый, весьма оптимистичный рассказ «Севастополь в декабре месяце», имевший колоссальный резонанс. Никогда ранее русскому читателю не предлагалось такого правдивого описания тягот войны. Даже император остался доволен. Но, когда в последующих рассказах Толстой описывал весенние сражения, тон стал более мрачным:
Сотни свежих окровавленных тел людей, за два часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей – с проклятиями и молитвами на пересохших устах – ползали, ворочались и стонали, – одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а все так же, как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и все так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило.
В своем новом рассказе Толстой осудил войну, назвал ее безумием. Он дерзнул даже предложить альтернативное решение конфликта, призванное радикально уменьшить число убитых. Почему бы не обязать каждую армию, полагал писатель, постепенно убирать по одному солдату, пока не останется только двое – защитник и нападающий. «И тогда, ежели уж действительно сложные политические вопросы между разумными представителями разумных созданий должны решаться дракой, пускай бы подрались эти два солдата».
В конце он поднимает вопрос, кто из отважных солдат в его рассказе – настоящий герой. И сам отвечает: «Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда»20.
* * *
Планов улучшения электрического телеграфного сообщения в России было хоть отбавляй. За несколько месяцев до смерти Николая I его посетил американский предприниматель, утверждавший, что занимался телеграфными линиями еще со времен первого эксперимента Сэмюэла Морзе в США в 1844 году. Теперь американец хотел связать Россию с остальным миром. Предпринимателя звали Талиаферро Престон Шаффнер, у себя на родине он прославился необычайно гибким отношением к правде. Шаффнер, юрист из Кентукки лет сорока, с темными курчавыми волосами, наделенный завидным красноречием, обладал потрясающей способностью менять тему разговора и появлялся, словно джокер, в самых неожиданных ситуациях. Со временем Альфреду Нобелю еще не раз придется столкнуться с этим человеком.
Электрический телеграф стал последней сенсацией, потому и авантюристов находилось много. В последние годы телеграф стремительно распространялся по свету, опутывая землю паутиной проводов, нередко идущих через государственные границы.
Самым последним сенсационным проектом стала попытка проложить телеграфный кабель под Атлантическим океаном. Мечту соединить Северную Америку и Европу электрической телеграфной линией долгое время считали несбыточной и технически невыполнимой, но в 1854 году несколько первопроходцев объединились для первой серьезной попытки ее осуществить. Талиаферро Шаффнер сразу почуял выгоду. Он тут же примкнул к группе и сумел удержаться, хотя инициаторы с самого начала указали ему на дверь. Во время европейского турне 1854–1855 годов он продвигал свой вклад в атлантический кабель – его европейское ответвление. И делал он это задолго до того, как фирма The Atlantic Telegraph Company была официально зарегистрирована.
Излишней скромностью добряк Шаффнер не отличался. Американец представлял телеграфный кабель, проходивший через Гренландию и Исландию в Данию и Норвегию, а затем через Швецию и Финляндию в Россию. Во время своего турне он повстречался в том числе со шведским королем Оскаром I и договорился о концессии на проведение атлантического кабеля через Швецию.
«Реализация этого масштабного предприятия будет иметь последствия, лежащие далеко за пределами человеческого воображения. Это делает нас в состоянии иметь ежедневное общение со всеми цивилизованными нациями на земле», – восклицала американская газета Boston Post в восторженной статье, приведенной в шведской Aftonbladet в 1855 году21.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?