Читать книгу "Белые ночи чёрной вдовы. Психологический детектив"

Глава тридцать шестая. Вместо Эпилога

А что же дерзкий «волк Яхья», который, как мы помним, некогда наткнулся на Алёну с Самохой в уютном кафе под Анапой?

Поначалу кавказец хотел было наказать Самоху за приснопамятный случай в московском заведении, но когда парочка оторвала ему от всего сердца десять тысяч баксов неустойки – «почти всё, что им удалось скопить для поездки на юг», чеченец рассудил, что их личная вина во всём случившимся не так уж велика. Когда же они, не сговариваясь, сообщили ему, что обидчик Туарег давно погиб, он окончательно успокоился, « ибо Аллах не фраер, и всё видит»! Он решил шума не поднимать и с миром отпустил парочку, со слов Алёны «ожидающую первенца». Наказав, правда, больше ему на глаза не попадаться, а мальчика назвать Яхья.

Полиции долго искать Алёну не пришлось. Та сочла благоразумным сама явиться с повинной, как только прибыла в Москву. Естественно, она в красках живописала, как некоторое время ей пришлось поякшаться, с такими мерзавцами, как Туарег и Ротан. И как день и ночь её мучила совесть. Правда, увидев на очной ставке вполне здравого и разумного Самоху, она поначалу опешила и даже струхнула, но поскольку тема «стёртой памяти» полицейскими не поднималась, а «опомнившийся» чудодейственным образом Самоха явно не желал топить свою былую любовь, она быстро собой овладела.

А потом был скорый суд. Поскольку в отказ никто не шёл и более того – все фигуранты дела активно сотрудничали со следствием, Алёне без особого труда удалось убедить пылкого судью, азиатской внешности, и того же темперамента, в своей полной невиновности. На суде девушка раскаивалась в том, что не заявила о преступлении сразу, но просила учесть, что в этом случае её бы просто убили. Суд сей факт учёл и вынес ей условное наказание в размере двух лет и трёх месяцев.

Самоха полностью подтверждал невиновность (или как сказали бы «грамотеи» – юристы – «подтверждал о невиновности») девушки, а сам тоже косил на то, что был запуган убийцами, подчинялся чужой воле, а уж про то зачем им понадобилось «знакомиться с инкассаторами», и знать не знал. Потому, мол, только и свёл их с этими отморозками на свою и чужую беду. Суд учёл его активное сотрудничество со следствием, первую судимость и чистосердечное раскаяние, а главное добровольную… ну, почти добровольную выдачу похищенных денег. Но поскольку похищенные деньги к моменту задержания находились всё – таки у него и тратил он их «идя на поводу у своих эгоистичных целей», суд влепил злосчастному богатею четыре с половиной года колонии общего режима. Как первоходу. Как выразился усталый, благодушный следователь, сдававший дело в суд, – «ниже низшего предела!» Обвинение и защита – редкий случай! – остались друг другом вполне довольны.

Провожая Самоху из зала суда в автозак дюжий, матёрый старшина по – отечески подпихнул его вперёд дланью кузнеца и сказал:

Что ж ты, лох, отдал – то все денежки!? Стоило ли ради всего этого, гоношиться тогда?…

Вполоборота зыркнув на конвойного Самоха отчеканил:

– Дядя! А ты знаешь, как я в Геленджике зажигал!? Кум королю! Тебе – то такое уж точно никогда не удастся! – И небрежно сплюнув, залихватски вскочил на подножку бронированного «такси». Зловеще лязгнули стальные дверцы, символизируя окончательное вступление Самохи в новую «каторжанскую» жизнь!

А в далёком черноморском городе Геленджике из всех уголков, из летних кафе и ресторанов разносился – разухабистый шансон «Шуры Геленджикского», как по совету хозяина студии окрестил себя Самоха. А в особенности жителям полюбился заглавный хит диска – «Бродяга – Монте – Кристо»

Подпустив для колорита, хрипотцы в голос, Санёк, залихватски выпевал:

 
Кем я был? – Никем я был,
А теперь стал Монте – Кристо!
Рассекаю по просторам городским…
Здравствуй, город Геленджик!
Принимай скорей артиста
Я, родной, просить два раза не привык!
 
 
Счастье где? – Сказал бы где…
Да и там его не густо!
И давно я глупый поиск прекратил.
Меня греет Геленджик
И цветёт моя «капуста»,
Здесь я буду жить, – покуда хватит сил!
 
 
Где мой дом? Мне всюду дом!
Я как кот везде гуляю
И нигде мне недостатка в кралях нет…
А тебя, мой Геленджик —
Я и на Брайтон не сменяю,
Здесь я вытянул счастливый свой билет!
 

(Во избежание недоразумений, текст песни принадлежит исключительно герою книги – Александру Самохину! – авт.)

А в Москве известный музыкальный продюсер Ефим Крупье нервно теребил вихрастую, лысеющую голову и распекал нарочито – озабоченных подчинённых:

– Вы найдите мне, где именно он срок отбывает, бездари нерадивые! Как вы вообще допустили, чтобы он загремел по таким дешёвым обвинениям!?

Ведь ясно же, что его за песни посадили – любой бы из моих адвокатов это доказал в три секунды! Другие людей мочат почём зря – и ничего! Их не сажают! А тут талантливого барда подло подставили и всем всё по х…! Я б на нём лично миллионы поднял! Ему ж и песенники, поэты эти долбанные, зажравшиеся не нужны – он сам всё пишет! Понятно вам!? – Сам!!! Короче! Марк! – ты у меня по связям с общественностью, вот и узнай у своей общественности, где сидит… это… Саша Геленджикский! А уж я его вытащу! Я, б…, до Страсбургского суда дойду – покажу им как в двадцать первом веке сажать честных людей за песни! Но годик посидит пока! – добавил Крупье, поводя густыми бровями. – А то и жизни не поймёт! А ему это необходимо как поэту. Тогда и нашу помощь оценит. К тому же это и для его имиджа полезней. Ща сидельцы в моде! Что за не сидевший шансонье? Пародия одна.

А мы его на посылки подсадим, «грев» там всякий, «свиданки» оформим с нашей этой… ну бэк-вокалисткой Жанной… Короче, Марк! Ты всё понял?

Марк мудро, по – ленински прищурился и кивнул головой.

Лязгнула массивная дверь хозблока. Конвойный зычно кликнул здешнего коптёра Салавата. Салават, что – то жевал и, торопливо давясь, и на ходу сглатывая пищу, подбежал к вошедшим.

– Тащи сюда «дачку» на Самохина! Одна нога здесь – другая – там! – скомандовал конвойный. Салават исчез.

Переминаясь с ноги на ногу, ещё больше осунувшийся на местных харчах, Саня никак не мог поверить, что всё это не суровая ошибка, после которой жизнь покажется ещё тоскливее и беспросветней. Ведь сооружать ему посылки было некому.

Тем временем Салават, пыхтя и прихрамывая, (он «для профилактики» любил демонстрировать, что приболел, или ногу подзашиб – мол, вредная работа у каптёра) поднёс заветный ящик, на котором чёрным по белому было выведено «Александру Евгеньевичу Самохину»

– Не от Алёнки ли!? – мелькнула шальная мысль. Мелькнула и, увы, тут же угасла – они ведь не на связи и «милая» попросту не может знать, где отбывает срок Самоха…

«Дачка» была от господина Крупье. В обширном письме, которое прилагалось к царскому содержимому посылки, выражалась надежда, что, и в эту суровую пору «уважаемый Александр Евгеньевич не теряет присутствия духа и пишет для многострадального народа нашей страны свои прекрасные песни». А так же намекалось на то, что истинные патриоты России в лице господина Крупье, не собираются мириться с участью «популярного барда Шуры Геленджикского» и кое – что делают, невзирая на немалые трудности и расходы. Благодаря чему «настоящий русский поэт и патриот» скоро будет на свободе! В конце послания Крупье выражал уверенность в их дальнейшем совместном сотрудничеств на благо, во благо и тд…

И тут, наверное впервые в жизни, Самоха вдруг почувствовал себя защищённым и кому то нужным… И, даже уверенным в завтрашнем дне! Насколько это возможно за решёткой.