Читать книгу "Зимний сборник рассказов"

Однажды Роберт вернулся домой и увидел жену в детской. Она свернулась калачиком на маленьком диване и смотрела перед собой. Собравшись с духом, он присел рядом.

– Я больше так не могу, Сара. Нам нужно поговорить. Это невыносимо ― физически быть рядом и не замечать боль другого. Мне тоже очень трудно, но нам надо продолжать жить.

– Я не понимаю, как теперь жить, и не хочу ни с кем ни о чем говорить. Я просто хочу быть одна, ― безразлично ответила Сара.

– Родная моя, я знаю, что тебе тяжело, но поверь, закрываясь от мира, мы ни к чему не придем. Когда родителей не стало, я тоже не понимал, как жить. Казалось, весь мир потух. Но пойми, мы есть друг у друга, и вместе сможем справиться. Ты мне очень нужна, родная. Я люблю тебя, Сара! Слышишь? Вернись ко мне, прошу тебя! ― Роберт крепко обнял жену и беззвучно заплакал.

– Роберт, я не знаю, как с этой болью справиться. Почему это случилось с нами? ― сдалась она, выпуская на волю разрушающее изнутри чувство вины.

– Родная, это жизнь. Иногда в ней происходят события, которые мы не можем контролировать. Но мы должны быть сильными и продолжать жить дальше. Помнишь, ты сама говорила мне, что вместе мы сильнее любых трудностей.

Через год родился сын. Молодые радовались своему счастью. Все было благополучно. Однако какое-то гнетущее ощущение отнимало покой у Роберта. Однажды, возвращаясь домой, он решил немного пройтись, чтобы успокоить тревожные мысли. «Сара и малыш чувствуют себя прекрасно. Роды прошли хорошо. Так чего же я тревожусь? Надо поговорить с женой. А то так еще беду притяну», ― размышлял вслух мужчина, отдаляясь от дома. Мгновение спустя он передумал и быстро зашагал в сторону дома. Открыл дверь и почувствовал новую волну тревожности. Сара металась около кровати малыша и не могла говорить. Роберт быстрыми шагами пролетел в комнату и с ужасом увидел, что его ребенок бледный, а губы малыша начали синеть. Схватив сына на руки, он попытался привести его в чувство, шлепая и тормоша. Затем, уложив его на пеленальный столик, начал делать искусственное дыхание и массаж грудной клетки.

– Сара, звони в скорую! ― скомандовал Роберт.

– Да, я позвонила сразу, ― сдерживая рыдания и пытаясь сохранить хоть каплю самообладания прерывистым шепотом ответила она. ― Боже, он весь бледный, Роберт, у него посинели губы. Маленький мой, живи, пожалуйста! Ты нам очень нужен! ― дрожа всем телом, шептала Сара, пытаясь массировать безжизненные ножки сыну. Ей казалось, что она попала в эпицентр урагана, который рушит весь мир вокруг нее.

К счастью, старания Роберта не прошли даром. Вскоре ребенок начал проявлять признаки жизни, и его губы постепенно приобретали свой естественный цвет. Не в силах унять дрожь и слезы Сара обнимала мужа, который держал на руках сына и шептал слова благодарности. Страшное было позади.

Скорая приехала довольно быстро. Врачи объяснили, что это синдром внезапной детской смерти, которому до сих пор не найдены объяснения. Дали подробные инструкции и уехали с пожеланиями здоровья.

С того дня прошло больше трех недель. За это время Роберт с Сарой несколько раз обсуждали свои тревоги, поддерживали друг друга и помогали отпустить нежеланные страхи. Чтобы окончательно справиться с эмоциональными переживаниями, они посетили несколько онлайн-встреч с психологом. Молодые оба мечтали о большой дружной семье, и у них возникло желание изменить жизнь одинокого ребенка, окружив его любовью и заботой. Это было их способом выразить благодарность за чудо, которое спасло их ребенка.

***

Азалия проснулась в сильном волнении. Наступило двадцать восьмое декабря, а за ней так и не пришли. С момента, как ей приснился сон, она жила с уверенностью, что новогодние праздники встретит в новой семье. Тая Викторовна, видя ее сильные переживания, отправила девочку в мастерскую в надежде, что, помогая воспитателям упаковывать подарки, она отвлечется.

Проходя по коридору, Азалия увидела в окно, как у ворот стояла девушка в голубом пальто Снегурочки. Не помня себя, девочка выбежала на улицу. От ворот отъезжал автомобиль, в который и села девушка в голубом. Размахивая руками и громко крича, Азалия побежала за автомобилем. Из-за того, что заднее сиденье было загружено подарочными коробками, никто ее не заметил. Она продолжала бежать по направлению, куда уехала Снегурочка. Слезы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки.

Постепенно Азалия успокоилась и поняла, что впервые в этом районе. Ее взгляд остановился на витрине большого ювелирного дома, окна которого были расписаны мерцающими бриллиантами и кружевными вензелями. Не раздумывая она направилась к входной двери, украшенной новогодним венком с лентами. У двери ее остановил охранник, который был одет как швейцар.

– Добрый день! ― вежливо поздоровался он, загораживая проход. ― Чем могу помочь?

Азалия посмотрела на него, стараясь собраться с мыслями.

– Я ищу Снегурочку, ― ответила она, стараясь говорить спокойно. ― Вы не видели ее здесь?

Охранник нахмурился, предполагая, что речь идет о девушках-моделях, которые должны были прийти в костюмах на выставку ювелирных изделий.

– Девочка, ты ищешь кого-то конкретно? ― переспросил он, заметив, что девчушка не совсем одета по погоде. ― Где твои родители? И почему ты так легко одета?

Азалия растерялась и только сейчас заметила, что дрожит. Оглянувшись, она увидела мужчину, который направлялся к ним. На мгновение показалось, что это ее отец. Неожиданно для себя она крикнула:

– Папа, я здесь! ― и побежала навстречу к нему.

Роберт в недоумении смотрел на девочку-подростка, которая неслась на него. Подбежав к нему, Азалия обняла его.

– Пожалуйста, я не хочу обратно в детский дом. Я должна этот Новый год встретить со своей новой семьей. Мне очень надо найти Снегурочку, которая уехала на машине с подарками. Она мне обещала, что все будет хорошо, ― затараторила девочка взволнованно.

Роберт был ошеломлен. Вихрем в голове пронеслись мысли о недавних событиях: «Что происходит? Неужели так быстро могут проявляться последствия наших с Сарой решений? О боже, она вся дрожит! И ее глаза… они так похожи на глаза Сары!»

С трудом сдерживая охватившее его волнение, Роберт попытался говорить спокойно:

– Все хорошо, успокойся, милая! Давай ты расскажешь мне все по порядку.

С удивлением он почувствовал внутри теплое отношение к этой незнакомой девочке. Роберт снял пальто, накинул его на плечи подростка и повел в сторону ближайшей кофейни. Приятные запахи свежезаваренного кофе, пряностей и мандаринов окутали Азалию атмосферой уюта. Девочка ощущала радостное волнение, предчувствуя, что с ней происходит нечто волшебное. Девочка осмотрелась и увидела белокурую женщину в нежно-розовом вязаном платье, которая с улыбкой разглядывала игрушку на ели.

– Я вас знаю, ― тихо произнесла Азалия, подходя ближе. Ее голос дрожал от волнения. ― Здравствуйте! Меня зовут Азалия. Вы, наверное, меня не помните… или вовсе не знаете, но… вы мне во сне сказали, что все будет хорошо.

Роберт и Сара, услышав эти слова, переглянулись, в их глазах читалось глубокое понимание и принятие происходящего. Они почувствовали, как невидимая нить связывает их с этой девочкой. В воздухе словно разлилось волшебство, создавая поистине прекрасные узоры счастья.

Ольга Очередко

Зимние узоры

После сильного снегопада трактор, расчищающий дороги, создал снежные коридоры высотой с человека. За стенами этих ледяных преград горизонт не просматривался: сливался с белым ковром, переходя в безграничное светлое небо. Крупные снежинки падали с неба, их можно было поймать и рассмотреть узор из тонких ледяных ниточек. Утреннее солнце играло лучами по снежному насту, переливаясь и ослепляя яркими отблесками. Настоящая русская зима!

На остановке в поселке Ясногорка пританцовывали от холода ученики. Они ждали рейсовый автобус до хутора Чапаев, где находилась ближайшая школа. Между селениями было три километра.

Маленькая Оля, светло-русая девчонка с вьющимися волосами, стояла впереди очереди. Шарф обматывал не только ее шею, но и прятал от холода курносый носик. Она пришла на остановку гораздо раньше взрослых, чтоб наверняка попасть в автобус. Но как только тот подъехал, ее попросту отодвигали старшеклассники. В автобусе не осталось места. Водитель попросил прижаться всех потеснее и с трудом закрыл дверь.

Оля осталась одна. Слезы текли ручьем от обиды и досады, ведь такой длинный маршрут она в одиночку еще не совершала. Прогулять школу было для нее чем-то страшным. Девочка сомневалась в своих силах, но собралась с мыслями, подняла шарф практически до глаз и пошла.

Путь был долгий. Оля шла по снежному коридору, где сугробы выше ее роста. Было непонятно, сколько еще идти, ведь невозможно было даже в прыжке увидеть местность. Тяжелый портфель тянул спину, морозный ветер кусал за щечки, сдаваться было нельзя.

Придя в школу, Оля извинилась перед учителем за такое длительное опоздание. Учитель осмотрела девочку сверху вниз: красные щеки и еще более красные кисти рук, казалось, что девочка отморозила все что можно. Заплаканные глаза, тяжелое дыхание и огромные зеленые глаза с обледенелыми ресницами растрогали всех в классе. Тамара Павловна начала успокаивать и отогревать ученицу. Она посадила Олю к батарее и даже налила теплый чай во время урока. Боль в холодных пальчиках никак не унималась. Оля пыталась переключить внимание, но никак не могла.

В один миг она стала рассматривать снежные узоры на школьных окнах и, рисуя в своем воображении сказочные леса, наконец-то отвлеклась, успокоилась, отогрелась. А узоры медленно таяли на окнах, согреваясь солнечными лучами. Олино сердце наполнилось чувством гордости за себя, ведь не каждый взрослый в такую погоду пройдет такое расстояние, да еще и с таким тяжеленным портфелем.

Уроки закончились в тринадцать двадцать, и до очередного рейсового автобуса было еще целых два часа. Олюшка побежала к дедушке и бабушке в гости. Петр и Надежда всегда были рады внукам, да и жили они в пяти минутах от школы.

Прибежав к ним, Оля с порога начала рассказывать историю своего героического, на ее взгляд, похода.

Дед, как обычно, поцеловал внучкин курносый нос, пощекотав своей щетинистой бородой, и буркнул, чтоб Оля мыла руки и садилась за стол.

Та в свою очередь потянула: «Де-е-е-е-е-е-д, ну опять ты меня колешь своей бородой» ― и, забыв закончить свою историю, побежала мыть руки в тазике.

Бабушка поздоровалась с внучкой и томно посмотрела в окно, будто ждала кого-то. Надежда часто болела, и все домашние дела были на плечах Петра. Он разводил кроликов, высаживал огород, ходил в магазин и даже готовил сам. Дедушка заботился о своей жене с особой любовью, не перегружая домашними хлопотами.

Петр вставил папиросу в мундштук и выпустил в вытяжку печи кольца густого дыма. Оля замерла, наблюдая за этим процессом.

Трещали дрова в деревенской печи, стоял аромат борща. В доме было не просто тепло, а жарко. Бабушка пошла подышать воздухом, а Олька прыгнула на ее кровать и, подскочив от пружин под слоем матрасов, тут же уточнила деду, что есть она хочет только с его деревянной ложки! Дед улыбнулся, убрал мундштук, достал алюминиевую чашку, небрежно налил в нее половник борща и гордо вручил свою новую деревянную ложку Оле.

Пообедав, внучка занялась своим любимым делом, уж очень ей нравилось спрашивать у деда про его татуировки. И хоть она слышала этот рассказ сотню раз, она всячески пыталась выспросить еще больше деталей. Дед говорил, что пока он спал, бабуля изрисовала его, а когда проснулся, чернила уже впитались. Оля пробовала воплотить этот рассказ в свою жизнь, но каждый раз просыпалась со смазанными рисунками, дед хохотал и придумывал отговорки: то луна не та, то ручка не волшебная, то рисовать должна именно бабуля.

Устав от собственной активности, Оля улеглась на бабушкину кровать и вновь начала рассматривать узоры на деревенском окне. Она взяла дедушкины очки, чтобы увеличить тонкие снежные узоры. Она попала в сказку. Живописные леса и обледенелые горы рисовал мороз на стеклах. Оля точно знала, что это волшебство! То самое, которое приходит в каждый дом под Новый год. «Это наверняка Дедушка Мороз развлекает народ и по ночам рисует на окнах, ― думала девочка. ― Но дома и в школе он не оставляет такие огромные картины, наверное, потому, что у дедушки с ним договоренность, ну или дед кормит Деда Мороза своим вкусным борщом».

Пришло время идти на автобус и отправляться домой.

Дома Оля рассматривала узоры на окнах с меньшим интересом, ей казалось, что они не такие необычные, не такие детальные.

Шли годы, девочка взрослела, но продолжала так же бегать к дедушке за порцией волшебства, ведь в его доме оно жило во всем. Татуировки, узоры на стеклах, безумно вкусный борщ, яблоки «белый налив» из погреба круглый год ― ну явно дед водится со всеми феями и Морозами!

***

В двенадцать лет Оля с родителями переехала жить в город, а в нем зима другая…

В городе нет высоких сугробов, и вместо привычного наста чуть притоптанный снежок. Здесь почти всегда снуют толпы, и ни на одном окне Оля не видела рисунков мороза, как в деревне. Не могла найти на небе и такого же количества звезд. «Как они тут живут совершенно без волшебства?» ― спрашивала себя Оля. Не нравился ей город.

К дедушке Пете Оля приезжала только на летние каникулы и окуналась в летние пейзажи, но всегда проводила по ставням дома рукой в надежде уколоться ледяным рисунком. Ловила падающие звезды взором и загадывала желания. А зимой мечтала увидеть заснеженную деревенскую сказку.

К большому сожалению, бабушка и дедушка ушли из жизни до Олиного совершеннолетия. Первой умерла Надежда, и Петр не смог пережить утрату, жена для него была любовью всей его жизни. Оле дедушка признался, что с того дня как бабушки не стало, у него заболела голова и продолжает болеть, не прекращая ни на минуту. Он совсем поник и зачах без своей Наденьки.

Волшебство с их отсутствием не прекратилось. Наоборот, дедушка стал приходить в Олины сны и показывать таинства волшебного мира, рассказывать истории, которые не могли не будоражить, ведь они действительно сбывались в реальной жизни. Одна из таких историй навсегда отложилась у нее в памяти. Во сне Оля увидела дедушку и бабушку за забором из камня-пластушки. Они были оба молодые и безумно красивые. Хотелось их обнять, но дед остановил внучку:

– Тебе сюда нельзя! ― громко крикнул он.

– Почему? Я же хотела вас обнять…

– Мы пришли показать тебе, как здесь красиво, но переступать за забор тебе нельзя! Ты еще молодая! ― объяснил Петр.

– А кто эти люди? ― спросила Оля, глядя на множество людей возле соседних дворов.

– Это бабушка Юля, это дед Коля, они умерли, когда ты была маленькой, ― объяснила Надежда.

– Так и что? Вы все, получается, живы и здоровы?! Ничего не понимаю! ― в смятении спросила внучка.

– Нет! Не совсем так! Мы ушли в другой мир. Здесь все молодые, красивые и здоровые. Всем приблизительно сорок пять лет, и все мы являемся стражниками своих домов в вашем измерении и жильцами этих же домов в своем. Все, внученька, нам пора! ― крикнул Петр и быстрым шагом направился вверх по улице.

Оля рассматривала местность во сне, и действительно она была в каком-то другом измерении. Забор был не тот, что в ее детстве, растительности больше, яркие лужайки из цветов и вроде бы двор дедушки, но намного красивее. После такого сна сердце девочки успокоилось, она перестала плакать и страдать по родным, ведь ощутила их наслаждение от единства, увидела их молодыми и счастливыми.

Чем взрослее становилась Оля, тем чаще дед Петр приходил в ее сны. Он стал ее советником в решении многих жизненных задач. Он подсказывал, кому нужна помощь, кто в опасности, также он злился, если внучка не приезжала на кладбище во время Пасхи.

И хоть Оля больше никогда не коснется колкой щетины дедули, она всегда может дотронуться до ледяных снежинок и оказаться в своем детском воспоминании уютного, теплого и волшебного дома Петра, с которого начался ее эзотерический путь.

Ефим Сутягин

Ледяное безумие

Первое, что он почувствовал, это холод. Пронизывающий и обволакивающий все его тело холод. Голова раскалывалась, он попытался пошевелиться ― бесполезно. С трудом смог поднять свою правую руку на пару сантиметров, и это было действительно тяжело, настолько, что рука задрожала от напряжения и упала обратно в снег. Мужчина медленно возвращался в эту реальность, еще не полностью вынырнув из липкого забытья, он едва мог себя осознавать. Сознание путалось, постоянно спотыкаясь о собственные неуклюжие и бесформенные мысли. Было ощущение, что холод заморозил не только тело, но и все нейроны в мозгу. Первая попытка открыть глаза не увенчалась успехом, веки были словно склеены между собой. Тем не менее, даже с закрытыми глазами ему удалось понять, что сейчас день или утро, а может, ранний вечер, поскольку даже сквозь сомкнутые веки был виден рассеянный свет. Эта серо-бежевая пелена перед глазами его обрадовала, каким-то необъяснимым образом дарила надежду, и он держался за нее, словно обессиленный матрос за обломок мачты после кораблекрушения, увидевший свет маяка, когда гребень волны девятибалльного шторма поднял его наверх, но только для того чтобы снова обрушить вниз.

Обессиленный мужчина продолжал лежать на спине, как мог пытался анализировать свое положение и окружающую обстановку. При попытке вспомнить что-то из прошлого он испытал шок, поскольку не знал даже своего имени. Подсознание начало отчаянно нуждаться хоть в чем-то, что будет поддерживать относительную ясность рассудка от паники мечущегося в безвестности сознания и последующего безумия. Слух! Да, слух пока еще был с ним! Сосредоточившись, мужчина направил весь свой доступный мыслительный и эмоциональный ресурс на это второе после зрения чувство. Было довольно тихо, но даже сквозь дрожь своего тела он слышал шум ветра, отдаленное щебетание птиц, гулкое и глубокое дыхание леса. Поняв, что от слуха больше информации не получить, он направил свое внимание на ноги и попытался немного ими пошевелить. Тщетно. Мозг посылал нервные импульсы к мышцам, но те не слушались, как парализованные, однако он их явно ощущал, поскольку чувствовал, что холод уверенно обвивает мышечные волокна своими щупальцами, миллиметр за миллиметром присваивая себе его тело, в котором каким-то чудом еще теплилась жизнь. Он снова попытался поднять руку, но теперь она совсем не слушалась. Тогда он перевел остатки своего тактильного внимания на остальное тело. Болевые рецепторы хором вопили и молили о тепле, хотя бы об одной калории, чтобы еще немного оставаться в живых, продляя тем самым свою бессмысленную агонию. Сквозь болевые помехи, которые уже были совсем близки к шоку, его мышление отметило, что на нем все же есть одежда. Точно есть штаны, возможно, джинсы, есть обувь, на теле плотная ткань, видимо, вязаный свитер или толстовка, на голове не было ничего, как и на ладонях. Нижнего белья, носок или футболки он ощутить не смог, как ни пытался.

«Как я здесь оказался, черт возьми, что случилось? Кто Я!?» Но главный вопрос своему затуманенному от холода сознанию он задать так и не решился. Было ясно, что осталось недолго. Без всяких вопросов и раздумий, даже несмотря на замедленное мышление, он понимал свою судьбу и готовился ее принять. Все кончено, в таком состоянии он не способен передвигаться, а если бы и мог, то при такой температуре явно недолго. «Холодно. Господи, как же холодно!» Ему хотелось кричать, но даже это у него не получилось, вместо крика отчаяния из его рта вырвался лишь глухой подрагивающий хрип. Похоже, это был его последний выдох. Так ненадолго вернувшееся сознание начало медленно угасать в этой обволакивающей, звенящей, как камертон, стуже. Его тело постепенно превращалось в лед, уже совсем не хотелось бороться и сопротивляться, проще сдаться на милость стихии, прекратить это мучение, которое обернулось изощренной пыткой. Сознание мужчины тлело примерно две минуты, а после окончательно угасло, как выгоревшая свеча, и он стремительно провалился в темноту.

Бесконечность. Бесконечность и пустота, бескрайнее и вечное небытие, нет ни света, ни тьмы, нет материи, нет чувств и нет совершенно ничего, что могло быть захвачено восприятием и отражено сознанием, которое, почему-то еще здесь. Оно со скоростью света познает великое ничто, стремительно огибает его вечно расширяющиеся горизонты и необъятные энергии жизненной силы. Ты ничто, и вместе с тем ты ― все атомы во Вселенной, которые непостижимо собираются воедино для того, чтобы создать материю или, наоборот, чтобы ее разрушить. Абсолютная и истинная свобода…

Неожиданно посреди этого ничто послышался голос маленькой девочки, который, казалось, был ему отдаленно знаком, он был очень тихим и едва различимым, доносились лишь отдельные звуки и обрывки слов.

– Ты… см… ешь! Я… у тебя… получится! Нет, … …вайся! ― голос явно кричал и был, похоже, расстроенным. Фоном слышался еще один звук, очень похожий на какой-то частый и мягкий стук, но разобрать больше ничего было нельзя. Звук угасал и истончался, вместе с ним уходило и сознание, словно по ошибке попавшее в это бесконечное и пустое пространство. Оно стягивалось в точку, проваливалось само в себя, погружаясь во фракталы вечности, падая все дальше, в абсолют, который даже невообразимо представить смертным.

Яркая вспышка в его сознании, словно кинескоп включенного в сеть старого телевизора, волной света разбегающаяся во все стороны бытия, неожиданно вернула его в этот мир. Мужчина все еще находился в том же положении и состоянии, однако, казалось, что холод был уже не таким безжалостным. Теперь он ощущал свое тело более уверенно, что-то изменилось. Осторожно и робко, словно боясь спугнуть это ощущение, он попытался пошевелиться, и ему это удалось. Мужчина хотел моргнуть, но так и не смог открыть глаза, веки по-прежнему были словно склеены. При попытке поднять руку вновь последовала неудача, но в этот раз не от недостатка сил, а как будто ее что-то удерживало. Он попробовал согнуть руку в локте, напряг бицепс и, приложив больше усилий, почувствовал, как ткань одежды на его рукаве натянулась, затем рука медленно начала отрываться от земли с пронзительным треском вмерзшей в землю ткани, похожим на медленно разъединяемую застежку велкро.

Сначала предплечье, потом локоть, и вот уже вся рука была высвобождена из ледяной ловушки. Он коснулся пальцами своего лица и понял, что они перестали ощущать не только прикосновения и холод, но и боль, даже она трансформировалась в тупую, выкручивающую наизнанку суставы саднящую агонию отмирающих тканей. Ощупав лицо, мужчина неожиданно обнаружил густую бороду, почему-то он думал, что ее быть не должно, не потому, что брился каждое утро, a словно знал ― она никогда у него не росла, если не считать жидких усов над верхней губой. Медленно он добрался до глаз, осторожно провел по ним и понял, что ресницы просто слиплись между собой ото льда. Очередная попытка открыть глаза была прекращена от боли вырывающихся из век ресниц. Свет! Даже через образовавшиеся малюсенькие щелочки он все же увидел настоящий дневной свет, пусть расплывчато, но это был он! Его руки были слишком холодны, чтобы растопить лед на веках. Чтобы быстрее их согреть, мужчина сунул все четыре пальца себе в рот. Одновременно с этим началось освобождение второй руки, а когда это удалось, он сцепил ладони и начал что есть сил в них дышать. Его охватила эйфория от того, что он может выжить, и даже безумная боль возвращающегося тепла и кровотока в пальцах не могла заставить отказаться от этой мысли. Захотелось резко встать, и, сделав пару неуверенных рывков, он понял, что вся его одежда и волосы на голове также примерзли к земле. Этот факт показался странным, поскольку он всегда носил короткую стрижку. Та же обескураживающая ситуация что и с бородой: откуда такая шевелюра?

Теперь настала очередь и ног. Мужчина уже забыл про слипшиеся веки и судорожно вырывался из ледяного плена. Ноги удалось согнуть в коленях, получилось даже приподнять таз, но высвободить торс из цепких лап льда сил не было, да и волосы на голове тоже нужно было вызволять. Поддавшись нетерпению, так и не найдя подходящего решения о том, как растопить лед под головой, мужчина просунул ладони под затылок и, схватив волосы пальцами насколько мог, просто начал вырывать их из проклятой ловушки, удивляясь, насколько длинными и густыми они были. От таких активных действий температура тела и кровообращение начали возвращаться к почти обмерзшим участкам плоти, потихоньку оттаивали и веки, наконец с последней вырванной прядью он полностью открыл глаза. Несмотря на отсутствие прямых солнечных лучей, затерявшихся в вечнозеленых кронах сосен и елей, он зажмурился, непроизвольно прикрыв глаза ладонью. Постепенно, люмен за люменом, свет все больше падал на его сетчатку, и зрительные сигналы посылали в мозг электрические импульсы, формируя картину окружения. Привыкая к свету, его разум начинал лихорадочно цепляться за зрение, требуя больше информации о том, где же он, черт побери, находится.

Когда свет перестал резать глаза, мужчина посмотрел между пальцами своей ладони. Над ним возвышались огромные сосны и ели, пышные кроны которых были по-новогоднему щедро устланы пушистым снегом, мерно покачиваясь в такт морозного ветра. Это был явно день, который уже клонился к раннему зимнему закату. Навскидку он попытался определить время: кажется, сейчас не больше пятнадцати часов, впрочем, это, конечно, сильно зависит от месяца года. Если знать месяц, то можно утверждать более точно; проблема в том, что он не помнил ни года, ни месяца, ни числа и по-прежнему гадал, как его зовут. Мужчина повернул голову налево, но не увидел там ничего странного или неподходящего для места, в котором он пребывал, это тот же лес. Там оказался на удивление ровный покров снега, словно пол, обшитый мягким бархатом, поверх него были лишь стволы деревьев да голые ветви редких кустарников. Странно, но совсем не наблюдался какой-либо жухлый бурьян или трава, которая обычно выглядывает из-под снега то тут, то там. Продолжая осматриваться, он перевел взгляд назад ― та же самая картина: без изменений, все ровно, красиво и идеально. Повернув голову направо, он ожидаемо обнаружил похожее окружение, что и секундами ранее. Настало время посмотреть вперед, мужчина приподнял голову, и то, что он увидел, придало ему настолько сильный импульс к жизни, что мышцы живота самопроизвольно сократились, он снова попытался встать, однако, вмерзшая одежда крепко держала его в своих объятиях. Не видя другого выхода, он просто выполз из, как оказалось, свитера, оставшись с голым торсом сидеть на белом снегу. Взгляд мужчины был прикован к объекту, который находился метрах в тридцати от него; да, его скрывали деревья, но очертания были явными, он просто не мог ошибаться. А может это галлюцинация? «Есть только один способ проверить», ― пронеслось в его голове, и он изо всех оставшихся сил направился к небольшому опрятному срубу.

Изящная латунная ручка в виде вертикальной изогнутой скобы на входной двери выглядела вполне настоящей. Он колебался, затем обхватил ее ладонью и потянул сначала на себя, потом толкнул от себя. Несмотря на то, что ручка двигалась в обе стороны от него, дверь не открывалась. Осмотрев внимательнее саму дверь и ее короб, он понял, что она открывается внутрь. Нетерпеливо он снова подергал за ручку, немного наклонился, чтобы лучше рассмотреть, и увидел под ней интересную деталь. Это было не совсем похоже на классическую личинку дверного замка, скорее, напоминало замочную скважину, которая выглядела совершенно неприметной. Просто вертикальная прорезь под плоский ключ непосредственно в полотне двери вровень с поверхностью и еле заметной окружной линией вокруг нее. Необычным было и то, что личинка имела абсолютно такой же цвет и текстуру, что и сама дверь, буквально терялась на ней, и, очевидно, вход был заперт.

Наверное, можно было попытаться выбить дверь, но его силы были на исходе, вряд ли это хорошая идея. К его телу снова начал липнуть своими щупальцами холод, словно гигантский спрут обвивая ныряльщика для того, чтобы затащить жертву на дно и полакомиться его телом. Мужчина вновь ощутил, насколько здесь холодно, напрочь забыв о том, что ранее было еще холоднее, до того как его покинуло сознание. Вопрос «Почему так?» у него не возникал, может, от тщетности самого вопроса, либо просто оттого, что настоящее положение требовало совсем иных действий. Мысли роились, сталкивались между собой, превращаясь в обломки странных суждений, догадок и гипотез, полностью вытесняя логическое и рациональное мышление. Продолжая неистово дергать ручку, он вдруг понял ― окно! Сойдя с невысокого крыльца, он быстрым шагом направился вдоль правой стены, за ней была вторая, третья и наконец четвертая стена, все они оказались без единого окна. Обойдя таким образом дом и вернувшись к крыльцу, он посмотрел на дверь, затем разбежался и впечатал в нее свое дрожащее от холода тело. Та не поддалась ни на миллиметр, ни малейшего намека на то, что дверь хоть немного сдвинулась, словно это была не дверь вовсе, а обычная, даже не деревянная, а кирпичная стена. Он повторил свое нехитрое действие и скорчился от боли в плече, упав на колени перед запертым входом. Бесполезно.

Отойдя назад и внимательно оглядев дом, он увидел, что высота стен от земли была на уровне примерно три с половиной, а то и все четыре метра, но даже на стыке крыши со стенами не было ни достаточного зазора, ни выступа, ничего, за что можно ухватиться. Рядом отсутствовали и деревья, на которые можно было взобраться и спрыгнуть на дом сверху. Ближайшее из них стояло достаточно далеко, и на крышу можно было попасть только по настильной траектории, если хорошенько оттолкнуться и прыгнуть почти с его макушки, а это явное самоубийство. Даже если удастся попасть на дом, там нет ни люка, ни окон, ничего, кроме… Он вдруг увидел кирпичную трубу. В его сердце снова появилась надежда, которая была связана скорее с желанным теплом от печи, нежели с тем, что можно было пролезть через трубу в дом, которая явно слишком узка для этого. Больше того, на ней стоял основательный металлический дымник, тут бы явно понадобилась болгарка. Сама крыша покрыта металлочерепицей, и голыми руками ее тоже не оторвать, странно, что на ней совсем нет снега. Этот факт его удивил бы в других обстоятельствах, но сейчас до этого не было никакого дела ― не время для пустых вопросов.