Читать книгу "Зимний сборник рассказов"

– Клиника это! Или внушение. Не верю я в эти басни! ― и мама с чувством сбросила нарезанные овощи в глубокую миску.

После совместного обеда с мамой, обсуждения семейных новостей, разглядывания новых фотографий и обнимашек Рита поспешила «на встречу с друзьями» ― вечная отмазка, чтобы не сидеть у мамы вечность.

– А с челкой тебе лучше! ― крикнула мама вслед.

«Ах, мамуля, умеешь напомнить о главном!» ― с досадой подумала девушка, выходя из подъезда в серый декабрьский день. Под ногами захлюпала смесь грязи и снега, и дворник, натянув поглубже шапку, сгребал лопатой неприглядную жижу по краям тротуара.

«Значит, мы в состоянии менять эту реальность, выбирать лучшее для себя и даже для других! Да, все могло произойти так, как предопределено. Но в этой программе „жизнь“ есть варианты, и я могу их выбирать». Внутри Риты все пело, и душа наполнилась необъяснимой легкостью, как будто она взлетела над землей и парила в невесомости.

Тут же она написала сообщение Юрию: «Жду у киосков в два. Важно».

В блеклом свете дня рослая, худощавая фигура ее вчерашнего знакомого скорее напоминала столб с фонарем, чем юношу в красной шапке. Девушка поймала себя на мысли, что ей было приятно, когда его согретая в кармане рука прикоснулась к ее щеке.

– Замерзла? ― заботливо оглядел он ссутулившуюся от холода Риту. ― Давай нырнем в кафешку! Тут за углом есть «Вторая чашка» с офигенными пирожными в глазури.

– На сегодня это будет третья, ― улыбнулась она и взяла Юру под руку.

Они перешли дорогу и, направляясь к кофейному раю, рассказывали друг другу новости дня.

– Утром я вспомнил вчерашние события и тот ужас, когда свет вспыхнул впервые и показал мне падение мальчишки перед колесами машины, в которой мы с братом сидели, ― Юрий сильно сжал ладонь девушки и продолжил: ― Даже в кинотеатре не видел такой четкой картинки. И тут через несколько минут Олег действительно резко затормозил. Шутка ли, ребенок выскочил на самокате перед нашим капотом!

– Я помню все, что ты мне рассказывал, ― подтвердила Рита, следуя за парнем в глубину уютного теплого зала, на стенах которого висели репродукции картин художников с изображением старинной посуды. На полках и в нишах, освещенных мягким голубым светом, стояли необычные кофейные сервизы из разных эпох. Пахло жареными зернами арабики и корицей, слегка позванивали кофейные ложки, жужжали две кофемашины, шипели капучинаторы, наполняя молочной пеной чашки клиентов.

Когда заказанный латте и шоколадные пирожные приземлились на гладкую столешницу, Юрий отхлебнул из чашки горячий напиток и возбужденно продолжил:

– Я тут подумал… Что если нам не просто так показали кадры из нашего будущего, нашей обычной повседневной жизни? Вроде ничего особенного не происходит, мы движемся к своим маленьким целям, спешим, опаздываем, узнаем новости, но каждые наши пять минут творят новую реальность. И это то, что мы должны понять.

Рита благодарно посмотрела в умные глаза своего собеседника. Она думала так же. Как хорошо, что она не одна такая и можно кому-то рассказать обо всем происшедшем. Никто не станет уверять тебя, что это переутомление, не будет успокаивать как ребенка и советовать просто отдохнуть.

– Именно так. Знаешь, ― очень тихо произнесла она, ― я сегодня сотворила одно негативное событие своим опозданием, а другое предотвратила, успев вовремя.

Юрий протянул ей свою руку через стол и понимающе улыбнулся. Они долго сидели в уютном зале, пахнущем карамелью и кофе. За окном снова падал снег. Он никуда не спешил, зная, что идет в назначенный час.

Нет. Это еще не конец. И хотя будущее героев размыто, и никто не знает, как долго продлится их любовь, мы все же можем вместе с ними заглянуть на пять минут вперед.

Оба вышли, держась за руки, и, не сговариваясь, побрели к мосту, пробуя снежинки на вкус. Внизу под мостом продолжали свой нескончаемый путь автомобили. В них сидели люди, которые забыли, что они творцы. До нового года оставалось пять дней, сто двадцать часов, или семь тысяч двести минут. И даже если эти минуты нельзя пока разглядеть, то важно знать ― у нас есть маленькая возможность в любой момент принять другое решение, не следуя, казалось бы, уже запрограммированным событиям.

Юрий и Рита стояли на эстакаде, вслушивались в гул трассы, которая несла сейчас кого-то в будущее. И, если поправить челку или потереть переносицу, можно увидеть, как вскоре двое на мосту прильнут друг к другу мерзлыми шероховатыми губами.

Андрей Щеглов

Записки НЕ психолога: Мразь

«Как бить своего ребенка так, чтобы он был вам благодарен и не убил, когда вырастет?» Интересно, если бы вы увидели такой заголовок, как бы вы отнеслись к этому? А вот мне однажды довелось услышать нечто подобное вживую. Похожие ужасающие слова, прозвучавшие несколько лет назад, всплыли в моей памяти после совершенно случайной встречи с человеком из прошлого…

Я не узнал его, пока он сам не подошел и не поздоровался:

– Д… добрый день! Не узнаете?

Только услышав заикание и внимательнее вглядевшись в лицо, я понял, кто передо мной. Это был Коля, с которым мы часто встречались, когда мне довелось недолговременно заниматься разведением породистых собак. Почему? Да потому, что любил и люблю их, и потому, что вот такой внезапный разворот сделала жизнь в тот период. Меня и самого до сих пор удивляет «сей кульбит судьбы» практически сразу после почти двенадцати лет работы на сцене («спасибо» лихим девяностым).

На нашу организованную площадку для выгула четвероногих питомцев часто приходили жители соседних домов, с кем мы постепенно перезнакомились, а с некоторыми и подружились, как с тем же Колей.

Тогда ему было лет тринадцать-четырнадцать, он еще не заикался и любил поиграть с нашей племенной гордостью ― восточноевропейской овчаркой, красавцем по кличке Рой, подобранным нами на улице. Окрас Роя вызывал у большинства прохожих желание подойти поближе и рассмотреть этого чудо-пса. От темной полоски на его холке шерсть переходила в густой медно-рыжий окрас, меняясь на почти алый по бокам, с плавной сменой на бежевый у брюха. При этом бархатные уши и морда были черного цвета, резко контрастируя с его желто-золотыми глазами. И, как я предполагал, популярность нашей площадки произошла во многом благодаря «огненному пятну» Роя, яркой вспышкой выделяющемуся на белом снегу во время прогулок.

Посещал Коля нашу небольшую компанию собачников иногда и с мамой ― полноватой женщиной со спокойным, но пронзительным взглядом, за которым угадывалась или главный бухгалтер, или начальник отдела кадров. Конечно же, приходили они не одни, а со своим невероятно массивным бордоским догом Брасом. Песель был хоть и суров на вид, да и его шестьдесят ― семьдесят килограмм тоже придавали заметный вес к брылястой морде, но характером обладал просто ангельским и взирал на всю нашу компанию с каким-то усталым умиротворением. Наши вольерные собаки любили Браса не меньше нас, и он относился с величавым спокойствием ко всем хвостатым, вяло виляя своим, когда принимал приветственные обнюхивания. Вот только когда с ним выходил гулять отец их семейства, Клим Семеныч, Брас вел себя тише воды, ниже травы и выглядел каким-то несчастным и понурым.

Клим был редким гостем на площадке. Прогуливался он с надменной усмешкой на тонких нитках губ и с неизменно торчащей меж ними зубочисткой.

Персонаж этот с виду был щупл, невысок и до безобразия неприятен, хотя одевался более чем прилично и порой даже приходил в кашемировом пальто с шелковым платком вместо шарфа. Но одежда не может скрыть сущности человека. Да и наши собаки старались не допускать поглаживаний себя этим типом, чуя неприязнь, исходящую от него.

Смотрел Клим на всех близко посаженными глазами с нескрываемым превосходством, словно каждый находящийся рядом должен был благодарить его за оказанную столь высокую честь. Голосом он обладал сухим и надтреснутым. Всегда от него звучали очень пошлые темы, вертящиеся вокруг секса и деньжищ каких-то там миллионеров, рассказанные с сиплым подхихикиванием и желчными комментариями. Такими речами Клим, вероятно, полагал удивить нас, намекая, что и он сам вращается в неких высоких кругах. Но, как позже выяснилось, работал он шофером у какого-то частного воротилы, которого называл с уважительным придыхом «бонзой», а не боссом.

Однажды зимой Брас пропал. Точнее, его не выводили к нам гулять недели две. Вроде бы не сильно странное дело ― может, хозяева уехали куда-то или еще что. В общем, мы просто между собой это отметили, не больше.

В один из зимних вечеров, только я выгнал нашу племенную свору на прогулку, как тут же встретился на площадке с Пашей Месняцким, которого все по-доброму звали «Паша-мясо». И не только из-за фамилии, но и за профессию. Дружить было с ним достаточно выгодно. Иногда он приносил заказы с отборной вырезкой, что было редкостью в начале девяностых. Но больше Паша подкупал своей отзывчивостью. Несмотря на огромный рост, поломанный боксом кривой нос, модную в то время пятидневную щетину, лысый череп и ладони, больше похожие на совковые лопаты по размеру, Паша был добрым и старался при сложных ситуациях, которые изредка случались на наших выгулах, «находить консенсус». Местная шпана, конечно же, не была готова «вступать в открытую конфронтацию» от одного только взгляда Паши. Поэтому мы с моим партнером по «собачьему бизнесу» Витей оставались благодарны за такое негласное покровительство. Хотя были догадки, что получил Паша свою кличку далеко не только за работу в мясном отделе. Но… в то время без надобности лишних вопросов не задавали, и всех вполне все устраивало.

Собака у Паши была ему под стать ― кавказская овчарка. Звал он ее Тучка, вместо клички «Турчия» в собачьем паспорте. По характеру эта парочка словно была из одного ментального соединения ― оба размеренно неторопливые и спокойные. Но лишь до первой опасности. Однажды Тучка среагировала молниеносно на вроде бы дружеское похлопывание по моему плечу какого-то заблудившегося гопаря размером с Пашу. Через секунду после развязного поведения непрошенного гостя она уже держала его за ширинку, а тот с прилипшим к губам окурком вяло просил «убрать собачку». Тучка же, судя по всему, аккуратно продолжала сжимать челюсть, и только неторопливо сказанная Пашей фраза «Плюнь бяку, Тучка…» дала шанс несчастному гостю остаться мужчиной.

В тот морозный вечер мы снова увидели Браса и «слышь-Клима», которого так мы между собой прозвали за его любимое слово-паразит. Сразу было понятно, что «дядечка идет на бровях», а Брас, ниже обычного опустив свою лобастую голову, плетется сзади.

– Ну, че вы тут, слышь… нахлобучиваете… слышь… девок-то… ― развязно заплетающимся языком начал беседу Клим. ― А я вот, слышь… свою… уже все… Хороним, слышь, послезавтра…

От такой новости мы с Пашей замерли и обескураженно переглянулись. Дело в том, что однажды, когда Коля был в каком-то нервном состоянии, совершенно случайно узнали мы следующее. Его мама, строгая и державшая в ежовых рукавицах мужа Клима, одним взглядом могла объяснить тому все последствия от «уговора бутылочки беленькой», и папа-Клим боялся жену как огня. Но, как мы догадывались, часто срывал злобу на сыне, и то, вероятнее всего, когда мамы рядом не было. Никто старался не влезать в чужую жизнь с расспросами, но сейчас трагедия этой семьи вдруг обрушилась и на нас.

– Что случилось? ― прогудел встревоженным басом Паша и поддержал чуть не упавшего Клима.

– Сиськи у нее, слышь… заразными были… рак… любил я ее… сильно любил, слышь… и вот… ― промямлил тот и тут же со всей силы дернул за поводок Браса, словно он был виноват в случившемся.

Пес, растопырив лапы, чуть приподнял голову, и мы впервые увидели его оскал… Налитые кровью глаза смотрели с такой ненавистью, что даже мне, матерому собачнику, стало не по себе. А Клим не унимался и все пьяно дергал поводок, хрипло выплевывая слова:

– Я тебя, сука, заставлю, слышь… повиноваться! Слышь, мра-а-азь!..

После этого вопля Клим перехватил длинный поводок посередине и стал с какой-то неистовой злобой хлестать Браса. Тот сначала прижал плотнее уши и зажмурился от первых ударов, а потом стремительным рывком набросился на уже явно ненавистного хозяина, свалил его в сугроб и встал над ним, злобно щерясь в самое лицо.

Клим заверещал что-то несуразное, а мы тут же кинулись оттаскивать Браса. Все собаки смотрели на эту страшную сцену, напрягшись и замерев в нескольких шагах. Оттянув Браса, я обнял его, стал гладить и что-то торопливо шептать на ухо, успокаивая, сам не понимая, что делать дальше. Пес в моих объятьях пару секунд еще рвался, а потом как-то сразу обмяк и… завыл. Его вой просто разрывал сердце. Казалось, что он вложил в него всю боль и тоску по той, которая уже не вернется к нему никогда.

Я отпрянул, и меня затрясло от этого протяжного хриплого стона горечи. Паша, сначала пытавшийся перехватить поводок у Клима, тоже стоял с округлившимися глазами и, тяжело дыша, смотрел то на Браса, то на меня.

Клим, суетливо копошась, начал подниматься из сугроба и, вероятно, начиная трезветь, громко и прерывисто засипел, переходя на крик:

– Что, мразь?!.. Слышь… ща домой-то придем, и я тебя там не поводком отм**охаю! Вас всех, слышь, надо п***ить! И собак, и детей! Да так, чтобы уважали и знали силу, слышь… но чтоб убить не смогли… Слышь, мра-а-азь!!!

Брас резко оборвал вой, повернулся, вздыбил шерсть на холке и медленно двинулся на Клима, утробно рыча и обнажая пожелтевшие клыки…

…Мысль, которая разрывала сознание, вот-вот должна была отбросить все страхи и вышвырнуть наружу покорность, как разорванную тряпичную игрушку…

«Все! Нечего бояться и нечего терять!.. Ее запаха нет в том, копошащемся в снегу…»

Пес вытянул шею и одновременно чуть пригнулся, словно готовясь к прыжку…

«Его вонь… она редко проявлялась все годы, а сейчас просто невыносима… Хозяйка не допускала эту вонь в него… Но он ― вожак… Был вожаком… Эта вонь лишила его первенства… Он не был первым никогда… Она была первой!.. Запах ее рук сильнее… тонкой нитью он еще есть в памяти… только там… но ее теплого запаха уже не будет рядом… я знаю… А его руки… Как же я хотел каждый раз вцепиться в них… Не важно, когда бил ими или когда гладил… Руки кусать незачем… Горло… там живет его вонь… Ее надо вырвать оттуда… и изгнать из стаи… вместе с ним… навсегда…»

Паша быстро схватил Браса за ошейник, а Тучка, словно останавливая неминуемое, медленно, но уверенно замерла боком перед щерящейся мордой Браса. Наш питомец Рой, словно сноп предостерегающего пламени, тут же встал перед ними двумя. Было видно, как напряглись его мышцы на лапах, и он выжидательно стоял и смотрел на поднимающегося Клима.

– Слышь… убери собак… ― отрывисто просипел Клим, вставая и отряхиваясь, и добавил сквозь зубы: ― Я тебя, мразь, насмерть за…

Договорить он не успел, так как Паша с каменным выражением лица положил свою ладонь на голову Клима, как на маленький мячик, и совершенно без усилий толкнул. Тщедушное тело влетело в сугроб, словно от мощного боксерского хука, и мы услышали за своими спинами крик Коли:

– Не-е-ет!

Подбежав к нам, парнишка схватил за ошейник Браса, и тот, почувствовав родной запах, словно вышел из ступора и стал поскуливая запрыгивать Коле на грудь и пытаться лизнуть в лицо. При свете единственного тусклого фонаря мы разглядели лиловый кровоподтек почти во всю левую часть лица мальчика. Он старался отворачивать от облизываний практически оплывший глаз над рассеченной бровью. Рану Коля заклеил как мог, неумело, и часть крови осталась не смытой.

– Это он тебя? ― негромко, но так, что хотелось съежиться, протянул Паша и повернулся к барахтающемуся телу в снегу.

– Не н…н…надо, п…п…пожалуйста, ― раздался надтреснутый, ломающийся голос Коли, и мы с Пашей в который раз за вечер обескураженно переглянулись.

– Мра-а-а-азь! ― хрипло вопил из сугроба Клим, не оставляя попыток выбраться.

Паша развернул Колю за плечи ближе под свет, и мы заметили, как тот чуть сморщился от боли и пригнул плечо.

– Ко мне домой сегодня пойдешь, ― решительно заявил Паша, осматривая раны на лице парнишки, ― с Брасом вместе.

Меня трясло не меньше Коли, стоящего перед Пашей, и я, стараясь говорить без дрожи в голосе, задал очень глупый по ситуации вопрос:

– Давно ты заикаешься?

Коля нервно дернул головой и… зарыдал, уткнувшись в широкую грудь Паши. Тот стоял и не знал, что делать. Сначала он немного развел руки в стороны, словно не решаясь тронуть вздрагивающие плечи паренька, но потом все же приобнял его со словами:

– Моя пружинка на сборах пару дней, так что… поживи у нас.

В голове тут же всплыл образ супруги Паши ― Лены. Та была поджарой, высокой волейболисткой со смеющимися глазами. Как не сложно догадаться, Паша звал любимую «пружинкой» и за ее гибкость, и за вспыльчивый нрав, что, как пружина, выстреливал эмоциями, и, конечно же, за ее сверхподвижность.

– П…п…послезавтра п… похороны… ― гулко донеслись прерывистые всхлипывания Коли, уткнувшегося лицом в куртку Паши. ― Мне д…д…дома надо быть, ― и он снова заревел навзрыд.

Паша тяжело вздохнул, чуть отстранил мальчика от себя и, хмуро глядя, сказал:

– Разберемся по ходу. Знаешь, где я живу?

Коля закивал, трясущимися руками утирая слезы с разбитого лица.

– На ключи. Двадцатая квартира. Иди туда с Брасом, а я пока разберусь, ― и он слегка покосился на выползающего из сугроба Клима.

– Н…н…не надо его… ― всхлипывая, чуть ли не простонал Коля.

– Ну что ты?.. ― миролюбиво прогудел Паша. ― Я только поговорю, ― он отвернулся и так же негромко произнес: ― Тучка, домой! Сама.

Потрепав собаку по мохнатой голове с обрубками ушей, он подтолкнул ее, и она неторопливо захрустела по снегу. Брас, будто поняв все, что сказали Коле, пошел вслед за Тучкой, увлекая всхлипывающего мальчика за собой.

Паша посмотрел на меня и, положа руку на плечо, негромко спросил:

– Тебе не пора ли собак загнать?

***

Что было потом и чем тогда завершилась эта история, я к своему огромному стыду не узнал. Мобильных телефонов еще не было в массовом пользовании, а у меня случился очередной жизненный разворот ― буквально с раннего утра я получил приглашение на новую и перспективную работу и в полдень уже мчался в поезде.

Перед отъездом мы, конечно же, созвонились с моим партнером Витей, и я ему все кратко объяснил по новой работе. Но ввиду того, что вчера он не дежурил с собаками, то всей истории не знал. Просить его выяснить, как и чем все закончилось, я не решился. Партнер мой любил, как многое слишком приукрасить, так и «крепко заложить за воротник». Из-за чего, собственно, и закончился наш совместный «собачий бизнес».

***

И вот теперь, спустя почти десять лет, передо мной стоял улыбчивый парень со шрамом, резко разделяющим левую бровь на две части.

– Коля! ― искренне обрадовался я и протянул руку. ― Какими судьбами?

– Да вот, устроился здесь н… на радио главным звукорежиссером, ― не без тихой гордости заявил он и, чуть подумав, добавил: ― Знаете же, что дядя Паша забрал к себе Роя, когда у вас там все стало з… закрываться?

Я виновато сморщился и отрицательно качнул головой.

– Не важно, ― махнул рукой Коля и замолчал ненадолго. Потом взглянул на меня печально и продолжил: ― Потом Б… брас умер… месяца через два. Неделю не ел вообще ничего… и умер…

Тяжело вздохнув, я похлопал Колю по плечу. Возникло неловкое молчание, но меня подмывало расспросить больше обо всем произошедшем после того ужасного морозного вечера. И, словно поняв мои мысли, Коля тихо заговорил дальше:

– Д… дядя Паша с тетей Леной были моими опекунами, а потом… д… дядю Пашу убили… и мамину квартиру я продал перед институтом…

Глядя в глаза Коли, я увидел невероятно пронзительный взрослый взгляд, а он опустил голову и добавил:

– Тогда отчима утром перед п… похоронами мамы… в петле нашли… Пустых бутылок водки было штук десять р… разбросано… А соседи говорили, что он почти два дня пьяно к… кричал «Мразь»… Так мне д… дядя Паша рассказал…

«Так он еще и отчимом тебе был? Ну надо же…» ― удивленно подумал я.

Глядя друг на друга, мы оба поняли и молча согласились в правильности того, что Коля не стал расспрашивать Пашу-мясо об истинных причинах, которые теперь навеки упокоились вместе с ним.

Понимающе медленно кивнув, вдруг с какой-то холодной усмешкой и не свойственным мне злорадством я про себя протянул: «Поделом тебе, м…»

Но последнее слово застряло в мыслях, будто не захотело портить мое сознание антисакральным смрадом.