Читать книгу "Переиграю шторм"

Одиночество

1

Удивительная для октября ночь – ясная, звёздная. Луна улыбается в окошко. Точнее, луны почти нет – одна улыбка от неё, похожая на полулежащую букву «С». Поэтому напоминает кривую усмешку, не слишком добрую какую-то. Луна. Муза поэтов и венец одиночества!

Сидит Татьяна за кухонным столом, глядит на небесное светило, подперев щёку рукой, и никак из оцепенения не выйдет. Вот-вот, и получаса не прошло, как улыбался здесь Лев. Даже посуда не прибрана со стола. Чашка с недопитым кофе мужа. А мужа уже нет – увёз его Стас к поезду на Питер, а оттуда путь в Ригу. Отправится Лев в заморские города и страны аж на восемь месяцев, до следующего лета.

Таня каждый год вот так провожает мужа, а привыкнуть к этим расставаниям никак не может. Всякий раз по-новому ноет сердце, а всё вокруг, и сама она, погружаются в вакуум. Конечно, она знает, что через пару дней это острое ощущение пустоты пройдёт, оно превратится в вялотекущее хроническое, и начнется привычная жизнь в одиночку. Впрочем, такой тотальной пустоты, как сейчас, она раньше не знала: рядом были дети. А теперь – до умопомрачения одна-одинёшенька, «как эта глупая луна на этом глупом небосклоне». Хоть и не про Татьяну написал гений строфу, а совсем про другую дурочку, но именно эту метафору с мазохистским удовольствием примеряет на себя домохранительница. Что ж, храни свой очаг, клушка. Убирай со стола, мой посуду! Благо, Лев купил посудомоечную машину.

Вчера, по случаю отъезда старшего Варламова, как обычно в таких случаях, пригласили на обед маму и детей. Когда все ушли, Таня с Львом вдвоём продолжили посиделки, которые перешли в ужин. Они допивали оставшийся в бутылке коньяк и находились в той стадии подпития, когда можно откровенничать без стеснений и мыслей о последствиях.

– Смотрю на тебя и думаю, – сказала жена, опершись подбородком о запястье. – Приехал ты «юношей бледным со взором горящим», а уезжаешь нехуденьким плешивым Львом. И в глазах – мысль неведомо о чем. – Она невесело засмеялась. – Вот взяла я и обрубила тебе крылышки, чтоб не порхал. Даже жалко тебя. А ты не жалеешь?

– Но я ведь тоже постарался, чтоб обрубить их… перья… Тьфу! Крылья, то есть… Но, знаешь, – он доверительно наклонился к жене. – У меня осталась зацепка!

– Какая ещё зацепка? – почуяла недоброе Татьяна.

– Она должна мне деньги, и очень-очень приличную сумму! По-любому, нам придется встретиться.

– Но ты клялся мне, что не встретишься с ней, даже не позвонишь!

– Она брала в долг. Пусть отдаёт.

– Нет, Лев, я вижу, что это только предлог. Ты хочешь встретиться?

– Я не хочу, чтобы меня использовали!

– Неужели ты веришь, что она вернет тебе эти деньги? Запомни: ни-ког-да! Оставь ей это за услуги.

– Она столько не заслужила. И без того достаточно получила.

– Лев, не унижайся!

– Разве?

– Пообещай мне, что ты не станешь требовать этот чёртов долг и не позвонишь ей!

– Ладно, обещаю, – буркнул Лев, но Таня поняла, что обещание своё он, скорее всего, не выполнит. Одно утешает: возлюбленная постарается подальше спрятаться от Льва, чтоб деньги не отдать. Как он не понимает этого!

Сейчас Татьяна вспомнила вчерашний разговор, и на душе стало ещё более одиноко и тревожно. Она поставила посуду в машину, на столе остались две рюмочки, из которых полчаса назад они с Львом выпили коньяк «на посошок». Впервые, на заре их семейной жизни, они налили в них коньяк перед тем, как выйти к такси, и Таня сказала: «За счастливую встречу!» Когда она вернулась с вокзала, на столе стояли две рюмки, на дне которых не просохли капли коньяка. А Лев уже мчался на запад. Тогда она расплакалась от тоски и поставила рюмки с капельками в сервант в самый дальний угол – на счастье, до встречи, что и стало началом традиции. Весь набор посуды давно разбился, остались только эти две стекляшки, которые используют супруги Варламовы раз в году. Вот и сейчас стоят они на столе: одна с красными цветками, другая с синими, а на дне – капельки коньяка. Таня задумчиво посмотрела на них, затем взяла в руки и решительно направилась к крану. К чёрту дурацкие сантименты! Она открыла воду, но в последний момент отдёрнула руку, замерла и… медленно побрела к серванту, чтобы, как обычно, поставить рюмки в самый дальний угол. Она вымоет их через восемь месяцев, когда возвратится Лев. Моряки суеверны, жены их – ещё больше. Что ж, счастья в рейсе, Лев!

2

– Всё! Приехал. Я на вокзале. – Голос Льва привычный, будничный, как будто звонит он не из Риги, а с соседней улицы. Прошло двое суток, и Таня привычно смирилась с мыслью о долгом расставании, поэтому её голос звучит спокойно и немного устало.

– Приедешь на пароход – обязательно позвони прежде, чем примешь дела.

– Само собой. Скоро буду на месте.

– В каком порту встали?

– В Задвинье. – Лев отвечает неопределённо.

– В Болдерайе? – уточняет жена, предполагая наихудший вариант.

– Угу, – подтверждает Лев.

Этот порт у неё теперь стойко ассоциируется с болдерайским кабаком, с немолодыми проститутками, пьяными плясками до утра и, конечно же, с разнузданной пассией её мужа. Вопрос только в том, захочет ли Лев опять окунуться в тёплую лужу страстей и удовольствий.

Целый день до позднего вечера она ждет звонка от мужа. Если бы Татьяна была уверена, что с ним всё в порядке, ни в коем случае не напомнила б о себе, но его телефон упорно не отвечает. Она звонит на судно, слышит голос старпома:

– Танечка, сейчас Льва на судне нет, но прибыл он в полдень. Всё как полагается. Наверное, закрутился тут: сменщик на поезд торопился.

Она понимает, что старпом старается успокоить, и от этого её чувство неловкости усиливается.

– Да-да, наверное, – спешит согласиться она, но не может удержаться от вопроса: – А давно он ушёл?

И неожиданный убийственный ответ:

– Часа три – четыре назад. Да, где-то в седьмом часу.

– Понятно. Он собирался родственников навестить. Я свяжусь с ними, – как можно беззаботней отвечает Татьяна и весело, на улыбке, добавляет: – Спасибо, Лёшенька! Семь футов!.. Счастья в рейсе!

Она кладет трубку и отчетливо слышит свой собственный голос: «Это всё. Конец». Больше она не намерена прощать Льва, мириться с ним. Потерпеть два года? Вряд ли! Непослушные слёзы текут по щекам. Пусть! Можно и поплакать – никто не увидит. Одна дома! Одна.

Она вдоволь предаётся своему страданию и засыпает под пронзительную мелодию «Good by, my love, good by!»

Лев позвонил в полдень, явно спросонья. Голос несвежий, немного в нос – явно с тяжёлого похмелья:

– Мы вчера с Серёгой Демченко встретились, вспоминали школьные годы. Ну и, сама понимаешь, под утро, не помню, как до судна добрался.

– Благо, недалеко.

– Как раз-таки далеко: от проходной топал до самой дальней стоянки.

– Я – о болдерайской таверне!

– А… Нет! Я у Серёги был, на Слокас.

– Врёшь, Варламов! Так напиваешься ты очень редко и не без причины. Что – увидел свою старую шлюху и раскис?

– Кстати! – Лев ничуть не смутился. – Она тебе всё-таки вышлет деньги. Я ей дал твои координаты.

– Ха! Ха! Ха! – Не пойму, ты Лев или Осёл? Вышлет! Жди!

– Я же оставил тебя почти без денег. Она обещала. Вышлет. Куда денется!

– Тьфу! – Татьяна плюнула в трубку разве что не так красноречиво, как сделала бы это, окажись муж рядом. Поэтому добавила в сердцах: – Ej tu dirst! – иными словами, по латышски, послала его в туалет по большой нужде и бросила трубку.

Её трясло от возмущения. Муж врёт, причем, неумело и откровенно. Понятно, что он всё-таки где-то выловил свою возлюбленную, скорее всего, в кабаке. Или зазвал туда. А когда потребовал долг, она наобещала ему с три короба, чтобы отвязаться от незадачливого любовника. Старый плешивый Лев ей подошел бы разве что в качестве мужа или спонсора. Но он не изъявил прежней готовности. А в качестве любовника она, бесспорно, предпочтёт своего сожителя, молодого амбала – дальнобойщика. К тому же у большинства женщин её возраста появляется труднопреодолимая тяга к более молодым партнерам.

«Зацепка» Льва в виде долга ему же, наверняка, и помешала вернуть возлюбленную. Она, видимо, улизнула как можно скорее. А он снова предался грёзам о своей пассии, и всё остальное уже не имело значения: ни звонки жене, ни сама она, ни логика поступков. Несчастный Лев напился! Он опять страдал, безумствовал, любил. Но не жену! И жена, увы, понимала это.

3

Из открытой фрамуги тянуло осенней влагой и холодом позднего вечера. Таня сидела на своём кухонном диванчике, от лёгкого сквозняка накинув на плечи жакет. Напротив неё восседала на высоком вращающемся стуле Полина. В одной руке она держала сигарету, в другой – чашечку с кофе.

– Ты добровольно отдала ему власть над собой и позволила себе зависеть от мужика. Архаизм! – увещевала она подругу, потягивая кофе.

Таня отбивалась без энтузиазма:

– Лучше уж зависеть от мужа за приличные деньги, чем от целой своры начальников и коллег за копейки.

– Кто тебе не даёт зарабатывать много? – На лице Полины искреннее удивление. – Я ведь как-то выкарабкалась! И подчинённых имею, и денег хватает.

– Но до этого ты больше двадцати лет терпела и нужду, и прелести соцнеравенства. Причём, не из принципа, а из-за отсутствия выбора. Понятно, что ты закалилась, обозлилась и выплыла. Но когда ты ощущала себя «венцом творения» – женщиной? Тогда или сейчас?

Полина изобразила театральный хохот:

– Ну, уела! Ни тогда, ни сейчас, конечно. А ты?

– Во всяком случае – не сейчас. – Татьяна невесело усмехнулась. – Я ведь пыталась работать, ты знаешь. Но куда с моим актёрским образованием? Пока детей нянчила, водила в школу, кружки, секции и мужа из плаванья ждала, стаж не набрала. Кому нужна старая, неопытная? А потом – руководитель детского драмкружка, библиотекарь, музработник в детсаду. «Пробы пера», которые не имели смысла: я за месяц зарабатывала столько, сколько муж за день – два.

– Не важно, сколько ты получаешь. Ты зарабатываешь – вот что главное. Уже за это тебя уважают! И к тому же ты не выпадаешь из социума. – Полина в недоумении покачала головой: как её подруга не понимает элементарного!

Но подруга не хочет понимать:

– Хм, наоборот. За копейки можно работать от безысходности, по недоумию, по инвалидности или из любви к искусству. Я не испытывала нужды, но имела маленьких детей. Так в чём моя вина, Полина?

– Танька, я тебя не обвиняю, и даже как-то стараюсь понять. Может быть, и оправдываю. Но если честно, мне немного жаль, что тебе не хватило общения, знания людей, той же закалки, наконец! Ты оказалась беззащитной, неприспособленной к жизни за пределами своей клетки.

– Ох, брось, Полина, – Таня недовольно перебила её: – Всё это – слова. Слова! Вот бы я набралась ума – разума, будучи музработником детсада, библиотекарем, шпалоукладчицей и так далее. Всё это способы зарабатывать деньги, и не больше! Но та же зависимость от начальства и окружения. Видала я такой социум!.. Лучше уж быть рабой при собственном муже.

– На начальство и прочих ты можешь плюнуть, сменить работу. А собственных мужей менять – не дело, потому что дети общие. Согласна?

– В семье меняет тот, от кого зависят. Увольняет. Если зависимый не уходит сам. – Она поставила локти на стол и закрыла лицо ладонями. В наступившей темноте ей вдруг представилось, как рушится вся система координат и ценностей, выстроенная годами. Захлестнуло ощущение потерянности, беспомощности. Да, Полинка во многом права, но упущенное не вернуть. Татьяна обречённо прошептала:

– Что же мне делать? Уйти? Не дожидаясь увольнения. А, Полина? – Она испуганно посмотрела на подругу.

Полина запрокинула голову и сделала пол-оборота на крутящемся стуле.

– Приехали! – фыркнула она. – Куда ты уйдёшь, красавица? Хочешь одна остаться? Ты ж не Алла Пугачёва!

– Ну, не обязательно одна…

– Я пробовала через агентство жениха найти. Потом из депрессии еле вылезла. Пятидесятилетние дамочки, вроде нас с тобой, котируются у семидесятилетних стариков, на которых без слёз не глянешь, да ещё в придачу к ним их огороды и подсобные хозяйства. Правильно говорят, что мужики – до ста лет женихи, а бабий век короткий.

– Ну и к чёрту их – женихов, стариков – всех!

– Не горячись, голубушка! Одиночество – сущее наказание! Особенно в старости. – Полина без перерыва после выкуренной сигареты достала из пачки следующую.

Таня отмахнулась от клуба дыма, тоже потянулась к пачке:

– Угощусь? С позволенья.

– Ну-ну… – кивнула Полина, с подчёркнутым любопытством наблюдая за подружкой. – А тебе идет сигарета, – заметила она. – Создает какой-то декадентский образ, как говорится.

– А вот представь: не сбежала бы я из университета в театральный институт – была бы сейчас экономистом. Или бухгалтером. И всё в моей жизни оказалось бы совсем по-другому!

– Нажила бы не эти проблемы, так другие. Представить тебя бухгалтером – моего воображения не хватает! – Полина рассмеялась.

– Ещё смешнее в пятьдесят лет начинать жизнь сначала или что-то менять в ней.

– Менять-то можно, но тебе, я думаю, лучше прижать «пятую точку» и из кислого лимона сделать лимонад. Или проглотить его с кофе. – Полина для пущей убедительности отправила в рот тоненький кружок лимона и отхлебнула кофе. – Вот так!

– Всё хорошо. И это необыкновенно просто, – с горечью ухмыльнулась Таня. – Но не так давно ты утверждала, что простить Льва – не уважать себя.

– О-о-о!.. – Полина подкатила глаза. – Мало ли, что я говорила. Решать-то тебе.

Татьяна, поморщившись, потушила сигарету и внезапно оживилась:

– Послушай, Карабас Барабас! А в твоем театре найдется какая-нибудь работа для меня?

Полина откинулась на спинку стула и уставилась на подружку:

– Это как? Мальвиной?

– Нет. Актёрствовать не хочу.

– А кем? – Она замялась. – Я подумаю, конечно…

– Понимаешь, Полина, мне необходимо доказать себе, Льву, что могу обойтись без благодеяний мужа. Что никакая я не клушка! Понимаешь? – сказала она с неожиданной для самой себя горячностью и осеклась. – Только мне надо немного времени, чтобы успокоиться, собраться с силами, мыслями. Остыть.

– Я подумаю.

4

Ей снилась узкая речушка с ровными берегами. По берегам – пышная зелень парков, красные черепичные крыши… И вода в реке такая прозрачная, тихая, а на ней лебеди белые, необычайно грациозные. Таня плывёт по этой речке на большом корабле, который едва ли не касается бортами берегов. Лебеди отрываются от воды, шлёпают тяжёлыми крыльями и взмывают в ослепительно голубое небо. На берегу стоят люди, они машут кораблю. Рядом с Таней – Лев. Они улыбаются. От этой зелёно-голубой картинки захватывает дух, буйство радости вперемежку с яркими красками наполняет всё её существо, и она понимает: вот оно, счастье! Пронзительное чувство блаженства почему-то пугает её даже спящую. Она открывает глаза, как от кошмара, затем уже осознанно пытается погрузиться в дрёму, чтобы хоть на мгновение продлить безмятежное состояние радости. Но краски размываются, картинка становится расплывчатой и вовсе исчезает, оставляя след только в памяти.

«Какая злая ирония, – подумала Таня. – Приснится же такое именно сейчас, когда я бесконечно несчастна!» Она встала и, не включая свет, подошла к окошку. Сквозь свинцовые облака едва-едва пробивался рассвет. Слабые проблески нового дня вторгались в ночной мрак и тут же поглощались им.

Зазвонил телефон. В притихшей квартире, в полусонном сознании Татьяны он прогремел, как взрыв. Она испуганно схватила трубку.

– Мы уходим. – Лев говорит бодро, уверенно, – на Францию, в Ла-Рошель. По пути зайдём в Осло.

– Как самочувствие?

– Более – менее. Ночью часа два всего спал.

– Даже так?

– Сменщик свинью подложил: главный двигатель совсем не отрегулирован, а я так не могу. Пришлось аврально все форсунки делать, ну и всё прочее. Короче, пахали в ритме вальса.

– Не всё ж тебе по кабакам вальсировать.

– Да хватит тебе!

– Ладно. Счастья в рейсе!

– И вы там не болейте. Короче, мне уже очень некогда. Целую.

– С Богом!

Поговорили. Татьяна, взбудораженная нелепым сном, взволнованная неожиданным звонком, так и не успела в коротком разговоре собраться с мыслями – брякала первое, что приходило в голову. Так холодно она ещё не провожала мужа в долгое плаванье. Впрочем, теплее она сейчас не смогла бы, а помудрее не получилось.

Татьяна знала, что вскоре после отъезда мужа её захлестнёт вторая волна обострения хронического чувства одиночества. Это происходит, когда Лев покидает свой берег и надолго отправляется в чужие моря. Только на этот раз ей особенно трудно, мучительно нести это пенелопское бремя, оставшись наедине с тяжёлыми мыслями.

Она дёрнула шнурок бра. Комнату окутал розовый, как девичьи мечты, свет. Из трельяжа на неё смотрело собственное отражение – в длинной ночной рубашке с кружевами, белобрысой головой и тёмными кругами под глазами. Привидение какое-то! Она вспомнила знакомую турчанку. Овдовев, несчастная стала носить с собой маленькое круглое зеркальце, которое доставала из кармана халата и разговаривала со своим отражением, когда её захлёстывало одиночество. Она получала иллюзию желанного общения так же, как это делает попугай в клетке, увешанной зеркалами.

Таня села перед трельяжем и, глядя себе в глаза, спросила:

– Так что же мне делать дальше? Как жить? Для кого? Дети из дома убежали. Значит, им так лучше. И муж, наверное, сбежал бы с радостью, если б я вовремя не заарканила его. Плясал бы по кабакам с возлюбленной своей ночи напролёт и захлёбывался бы от восторга. Не дала я пожить ему в удовольствие! А, может, и сбежит ещё. Кто знает? Так кому же я нужна? Выходит, что никому. Ах, да… Мама! Да и то, потому что она уже слаба, болеет часто. Старикам всегда необходим кто-то со своей заботой. Любят тех, кто нужен. Нужны те, кого любят. Я – не нужна. Я – не любима. Я одна. Одна! Одна! – Татьяна, глядя в зеркало, впилась в собственные зрачки и обнаружила в них металлический отблеск. И это не жалость к себе, а злость! Её использовали и выбросили? Ну и что? Зато теперь она свободна! Вот только, что делать с такой свободой? Татьяна готова принять её, но почувствовать не может, как раб, получивший «вольную»: того и гляди – к хозяину вернётся. Она резко встала и отшвырнула стул. Уснуть больше так и не смогла.

Солнце добралось до зенита. Его редкие лучи иногда пробивали тучи, напоминая о том, что день в разгаре. Город шумен, как обычно в будни, оживлён. Таня шла не спеша, с наслаждением вдыхая городской осенний воздух, смешанный со смогом. В квартире хуже – уныло, дискомфортно. Кажется, что даже мебель враждебно обступила и хочет взять в тиски.

Из сумки донеслась кода «Лунной сонаты». Татьяна достала телефон.

– Да, Стас, я не дома.

– А я думал навестить тебя после занятий.

– Когда?

– У меня одна пара на первом курсе. Сейчас начнётся.

– Я собралась к тебе заехать: взяла ключи, твой паспорт, доверенность, которую папа оставил. Хотела ещё посмотреть, что у тебя в холодильнике.

– Паспорт, говоришь? Вот он-то мне и нужен. Мама, ты читаешь мои мысли!

– Ещё бы!

– Я дня на два уезжаю в Питер. Посылают на конференцию, выступить в университете. Для диссера нужно.

– Давай куплю тебе билет, раз уж паспорт у меня. Я недалеко от вокзала.

– Мамочка, бесконечное спасибо!

– Когда хочешь выезжать?

– Завтра.

Таня заняла очередь в кассу. В томительное ожидание толпы вдруг ворвался громкий мужской голос:

– А у вас есть билеты на море?

Народ удивлённо уставился на дюжего молодца, который возвышался над всеми и пытался докричаться до кассирши.

«Вы чего кричите? – зашикали на него. На какое море надо?».

– В Анапу! – выпалил парень. – На сегодня или на завтра! – Он добродушно улыбался, а в голубых глазах плясали чёртики.

За Татьяной пристроилась весёлая компания парня: молодая мама с двумя ребятишками – дошкольниками (видать, его жена) и ещё одна супружеская парочка. Жена тут же кинулась на выручку:

– Вы уж извините, что шумим. В гости к сестре приехали, выпили чуток, – она смутилась, и её щёки с ямочками залились румянцем. – Надумали вот море посмотреть, а ехать куда – не знаем.

– Как не знаем? – рокотал муж. – В Анапу! Я давно хотел!

Наверное, он от кого-то слышал про это райское местечко и с тех пор в своей сельской глубинке затаил мечту о море.

– В Анапе октябрь уже холодный. – Таня с удивлением услышала свой собственный голос, будто бы её кто-то за язык дёрнул. – Поезжайте лучше в Сочи, там пальмы. А если повезёт с погодой – ещё и в море искупаетесь.

– Да нам бы так, что б не дорого особо, – молодая мама, не глядя, ухватила за руку шустрого бутуза, который норовил залезть на подоконник.

– В октябре там не дорого, – улыбнулась Татьяна. – Но дешевле в Адлере.

Когда она отходила от кассы уже с билетом на Петербург, до неё донёсся женский голос:

– Нам два билета взрослых и два детских до Адлера. На сегодня или на завтра.

Жизнерадостная парочка и растрогала Татьяну, и всколыхнула в ней совсем было угасший оптимизм. А жизнь-то полосатая! Вчера – печаль, завтра – радость. Что же сейчас? Сомнения в прекрасном завтра? Чушь! Всё утрясется, черная полоса пройдёт – это обязательно, так мир устроен. «Есть только миг между прошлым и будущим». Есть – «сейчас»! Будь счастливой сию минуту, заставь себя! И печаль твоя отступит, держи её на расстоянии. Ну-ка, улыбнись!

«У вас есть билеты на море? На сегодня или на завтра!» – вспомнила она и улыбнулась.

Не раздумывая, Таня достала из сумки телефон.

– Мама! Давай мы с тобой поедем на море. Завтра!

И после недолгого молчания ответ:

– А знаешь, давай!

5

Позади остались жёлто-серые дождливые пейзажи унылой осени – очей очарованья, и засияли солнечные блики, отражённые по-летнему безмятежным Чёрным морем. Только опустевшие пляжи и малолюдные перроны южных станций, мелькающие за окнами вагона, напоминали о том, что оголтелый праздник жизни до поры угас. Для кого-то он, конечно, окончился, но не для Анны Дмитриевны и Татьяны.

– Ах, подумать только. Лето ожидало нас! – воскликнула Анна Дмитриевна. Они катили свои чемоданы по перрону Адлера, подставляя лица обузданному октябрём утреннему солнцу. – И пахнет морем! Таточка, ты слышишь этот запах моря? – она глубоко втянула воздух и отогнула край панамы.

– Да, мама, с погодой, кажется, нам повезло, – согласилась дочь. Но сейчас ей хотелось помолчать, чтобы во всю силу лёгких вдохнуть целительный запах моря, душные ароматы спелых южных фруктов и уже помеченных осенью цветов.

Татьяна хотела поскорее забыть о проделках стареющего Льва, глупостях взрослеющих детей и даже о заложенных в ломбард дорогих её сердцу серёжках с перстнем, которые через месяц надо успеть выкупить.

Из обилия освободившихся на взморье отелей они выбрали маленькую, но весьма комфортную гостиничку из двух этажей и всего восьми номеров. С балкона открывался вид на море, а внизу красовался небольшой итальянский дворик, где тесно соседствовали экзотические растения, в масштабе отдалённо напоминающие Тане её летнюю «оранжерею» на балконе.

Анна Дмитриевна, бегло оценив прелести жилья, торопилась к морю: ей очень важно было хотя бы ещё разок, как в лучшие годы, ринуться в его мощное, прохладное объятие.

– Возраст-то, какой, – напоминала она. – Кто знает, придётся ли ещё когда-нибудь в море окунуться.

На пляже, непривычно малолюдном, так же, как на улицах, исчезли все декорации летнего карнавала. Даже шезлонгов не осталось. Казалось, что и волны устали от недавнего праздника, поэтому так лениво полощут берег. Татьяне стало немного грустно. Однако её настроение не разделяла Анна Дмитриевна. Она едва ли не с разбега кинулась в море!

– Как вода? – крикнула ей с берега дочь.

– Нормальная! – отозвалась бабушка и поплыла дальше.

– Мама! Не заплывай глубоко! Вернись! – волновалась Таня, но мама больше не желала слушать. Тогда дочь последовала её примеру: вошла в воду и тут же выскочила обратно.

– Мама! Вода холодная! Вернись!

Поскольку Анна Дмитриевна упорно игнорировала зануду-дочь, Татьяна всё-таки собралась с духом и не больше минуты побарахталась у берега. Потом, накинув на плечи полотенце, она бегала по кромке воды, угрозами и уговорами выуживая маму из моря. Они будто бы поменялись ролями: право, старики – что дети!

Сияющая Анна Дмитриевна всем своим существом излучала бодрость и оптимизм. Она в силу предельного возраста научилась жить по принципу: хоть день – да мой! Она не строила планы на будущее, жила настоящим, а значит, и не ведала страха. Ведь ничего не портит нашу жизнь так, как страх, а рождают его мысли о предстоящем. Анна Дмитриевна, свободная от робости и от иллюзий, могла себе позволить быть счастливой.

Расположившись на соломенных циновках, дочь с мамой, лёжа, грелись на солнышке, подставив ему спины. Оно припекало не агрессивно, как летом, а вполне комфортно. Неподалеку от них мужчина лет сорока разметался на ярком зелёно-красном полотенце. Он спал, подложив руку под щёку. Рядом с его сланцами и шортами валялась на горячей гальке баклажка с недопитым домашним вином местного происхождения.

– Может, разбудить его? – сказала Анна Дмитриевна. – Спит весь день «под наркозом». Как бы голову не напекло.

– Не будем ему мешать! – отозвалась дочь. – Я думаю, этой голове ничего не угрожает: мозгов там, скорее всего, мало, судя по её примитивному способу быть счастливой. Сыт, пьян, тепло, светло и мухи не кусают!

– Тата, ты не в духе? – спросила мать.

– Ох, ты, наверное, не поверишь, мама, но за последнее время я, кажется, впервые «в духе». – Таня сказала чистую правду. Несмотря на издержки затянувшейся депрессии, она почти физически ощущала, как под южным солнцем переплавляются скопившиеся в душе осадки и удивительным образом испаряются. От себя, конечно, не уйдёшь, но вполне реально помочь себе уйти от хандры и всё разрушающего уныния.

Между тем мужчина, будто бы почуял, что оказался в зоне чьего-то внимания. Он проснулся, стряхнул с покрасневшей кожи мелкую гальку, сходу плюхнулся в воду и удалился от берега на довольно-таки опасное расстояние. Затем он возвратился и, стоя, допил остатки вина, которое, вероятно, превратилось в нечто, напоминающее грог.

– Похоже, женатый холостяк в отпуске, – сказала Татьяна. – Но честный, колечко не снял. – Она натянула поглубже на лоб полупрозрачную шляпу.

– Да, – согласилась Анна Дмитриевна, выглядывая из-под полей своей панамы. – Вот, как мужика одного отпускать: не загуляет, так напьётся. Свобода!

– Угу, – кивнула дочь. – На поводке б водить их только! – Прикрывшись шляпой, она незаметно разглядывала купальщика-выпивоху: крепыш среднего роста, среднего веса, среднего телосложения, лицо – курносое и добродушное.

Он натянул шорты на мокрые плавки, перекинул полотенце через плечо и исчез из виду.

Каково же было удивление мамы и дочери, когда, возвратившись домой, они увидели в столовой «холостяка в отпуске»! Хозяйка гостинички – пышнотелая армянка предпенсионного возраста с нежным и вечно юным именем Джульетта – окликнула своего постояльца:

– Коля, у тебя новые соседи! Познакомься.

Коля сидел за столом с чашечкой кофе. Он повернулся и почему-то обрадовано поднял брови.

– Так я ж сегодня видел вас, на пляже!

– Мы вас, кажется, тоже, – ответила Татьяна достаточно равнодушно, хоть и удивилась: вроде бы он не смотрел в их сторону. Когда успел заметить?

– Рад познакомиться, – сказал он.

– Коля, вы всё-таки голову прикрывайте, когда под солнцем спите. Особенно в полдень, – добавила Анна Дмитриевна. – Что ни говори, мужчины – как дети: глаз да глаз за ними! – покачала она головой, поднимаясь на второй этаж вслед за дочерью.

– Это точно! – поддержала её Джульетта в полной уверенности, что самые адекватные в этом мире – они, женщины!

Вечерняя набережная напоминала Тане сцену в опустевшем зале, когда в голове ещё проносятся реплики ролей, аплодисменты, а игры нет, спектакль окончен. Неторопливо прогуливались местные парочки, мамаши с колясками, ватаги подростков – наконец набережная принадлежала им. Иногда встречались отдыхающие, их обычно не трудно отличить по выражению лиц, жаждущих удовольствий. Однако больше не было привычных атрибутов развлечений: ни музыки, ни аттракционов, ни ресторанчиков на каждом шагу, соседствующих с пёстрыми сувенирными развалами, ни шустрых фотографов с попугаями и потешными обезьянками. Зато более явственно плескалась и грохотала мелодия прибоя, слышалось шуршание камешков под набегающей волной.

Таня на редкость обостренно воспринимала всё, что происходило вокруг. Краски, звуки, ароматы – в стократ сильнее! Чтобы их увидеть, услышать, впитать, ей пришлось настрадаться, как следует, и почувствовать себя очень одинокой.

Она оставила маму на набережной, а сама спустилась к морю. Багряный краешек солнца за горизонтом медленно погружался в бисерную сине-красную рябь волн, забирая с собой ослепительную дорожку света. Закат. Как красиво и величественно уходит день!

…Расцвёл цветок,

а завтра он увянет.

Горит огонь,

чтоб вскоре отгореть.

Идёт волна,

за ней другая встанет…

О, какая основательная доза депрессии! Что это? Грусть, облачённая в психоделический романс Рахманинова, уходит из души или, напротив, опять хочет завладеть ею? Стоп! Не поддавайся унынию! Тебе сейчас хорошо? Так наслаждайся закатом, слушай прибой, вдыхай целебные ароматы природы! Подключайся к неистощимому аккумулятору жизни и ты увидишь, что красота – и есть энергия жизни.

Таня шла по волнорезу. Вокруг – только море и надвигающиеся на неё волны, которые бились о бетон и дотягивались своими прохладными брызгами до ног. В сказочную реальность внезапно ворвались бравурные арпеджио «Лунной сонаты». На мобильнике высветилось «Стасенька».

– Сыночек! Приехал?

– Да, только с поезда. Иду к метро.

– А потом?

– В гостиницу – и спать. Завтра конференция. Как вы с бабушкой?

– Замечательно, Стасенька. Даже в море искупались! Привет Ленинграду – городу юности студенческой моей.

– Морю – тоже мой покорнейший привет.

– Стас, послушай… – Таня отвела от себя телефон, подставляя его голосу прибоя. – Ну, слышал? – спросила она через несколько секунд.

– Море шумит. Спасибо. Ты на берегу?

– На волнорезе.

– Мамуль, я тебя люблю. Хорошо отдохни! Ладно?

– Да, солнышко. Я тебя тоже очень люблю.

Она набрала номер телефона Вари и тут же услышала её:

– Мамочка! Ты когда звонила, я на паре была. Но ты получила мою СМС-ку?

– Да, милая. А ты мою?

– Получила. Мамочка, вам хорошо там?

– Очень. Вас только не хватает.

– Мамочка, я уже так соскучилась!

– Варенька, всего-то два дня не виделись.

– Да, но когда ты далеко – это так много! Даже странно…

– Хочешь послушать море? – Татьяна опять подставила телефон окружающим её звукам. – Слышала?

– Классно! Ма, я к тебе хочу.

– Я тебе новый коралл привезу. Хочешь?