Читать книгу "…Вот, скажем (Сборник)"

* * *

…Вот, скажем, молодой нейробиолог К., восходящая звезда немецкой науки, оформляет грант на сумму в триста тысяч долларов, чтобы закупить новые приборы для экспериментов с мышами. MRI, MRT, CT, EEG и т. д. и т. п. Отдельной строкой в заявке идет закупка книг в букинистических магазинах: К. планирует сравнивать поведение мышей, живущих в библиотеках, с поведением мышей, живущих в индустриальных помещениях. Предварительные испытания не показали никаких различий, но К. не хочет в это верить и возлагает на новую лабораторию большие надежды.

* * *

…Вот, скажем, литературный критик Т. после долгого отъезда возвращается домой и видит, что любимая кошка Фуся от недостатка внимания нассала ему в тапки. «Буквально: нассала в тапки, – удрученно говорит Т. – Я запах могу пережить, я ходьбу босиком могу пережить – я постмодернизм этот демонстративный не могу пережить!»

* * *

…Вот, скажем, в высшей степени интеллигентный молодой доцент, специалист по ностратической лингвистике постструктуралистского периода, постоянно жалуется близким на приступы недовольства собой. Он-де и глуп, и бездарен, и ленив, и недостоин высокого звания доцента, и то и се. Нытье свое доцент обычно заканчивает призывом: «Ну скажите же мне что-нибудь хорошее!» Близкие говорят ему, что кошка котят родила, что на улице солнышко выглянуло, что все рано или поздно умирают и он тоже умрет, ему тогда сразу станет полегче. Но доценту явно надо не этого, доценту надо, чтобы его похвалили, сказали, что он не тупой, не бездарный, недаром ест свой доцентский хлеб. Близкие это отлично понимают, но получают извращенное удовольствие от происходящего; доцент же слишком интеллигентен, чтобы попросить похвалы прямым текстом. Наконец, за вечерним чаем на очередную доцентову унылую шарманку кто-то из близких говорит: «Ребята, наш друг, наверное, хочет, чтобы его похвалили!» Доцент заливается краской от неловкости, но начинает энергично кивать головой: да, да! «А каким нам его словом похвалить, чтобы ему стало хорошо?» – ласково интересуются друг у друга близкие. Пунцовый доцент сидит, уткнувшись в чашку. «Может быть, он нам сам скажет это слово?» – интересуются гадские близкие. Интеллигентный доцент яростно машет головой: нет, нет, он не может, он интеллигентный. «А давайте он нам пантомимой покажет!» – у близких притворное прозрение, они сговорились еще утром, их час настал. Интеллигентный доцент замирает и смотрит на всех доверчивыми глазами. Все полны сочувствия, все ласково кивают ему: не робей, Эдуард! Давай, Эдуард, ставь чашку и покажи нам первое слово! Пунцовый Эдуард задумывается, потом начинает водить пальцем вокруг своей головы. «Изобретатель шапочки из фольги? – гадают близкие, страстно желая помочь Эдуарду. – Повернутый космонавт? А, телепат, телепат!» Эдуард издает тихий вой, но ему очень, очень нужен комплимент, поэтому он переходит к следующей фигуре: начинает потирать руки, перекладывать что-то невидимое, трудолюбиво листать страницы чистого вечернего воздуха. «Ипохондрик! – радостно соображают близкие. – Читает медицинскую энциклопедию!» Бедный Эдуард всплескивает руками, мечется, меняет тактику: старательно топает от двери к столу и обратно, вроде как роет в полу ямки, демонстрирует свои полевые изыскания и работу с археологическими коррелятами. «Какает в ямки! – радуются ближние. – Аккуратный! Нет, нет, экологичный!..» Доцент Эдуард чуть не плачет, но ему очень, очень нужна похвала, а интеллигентность запирает ему рот на замок, не дает попросить у ближних доброе слово человеческими методами. Летний вечер длинный, благостный воздух трепещет вокруг старой подмосковной дачи, душно пахнут в чайнике смородиновые листья, и мучениям бедного доцента конца не видно.

* * *

…Вот, скажем, профессор математики Н. выслушивает (раз примерно в трехтысячный) возмущенные нотации жены, страдающей от его привычки превращать любую беседу в научный диспут. Если сказать Н. «помой посуду», он рассказывает тебе о температуре воды, об адгезивных свойствах картофельного пюре, о составе мыла для посуды; одновременно его интересует, почему попросила его помыть посуду именно в этот момент, что послужило триггером, правильно ли он выстроил воображаемую ассоциативную цепочку, нет ли тут бессознательной издевки. В ответ на удрученные стоны жены Н. ласково говорит: «У меня в жизни, милая, две трагедии: я одновременно очень умный и очень любопытный. Я иногда думаю: как я на тебе женился-то, такой умный? Наверное, из любопытства».

* * *

…Вот, скажем, с возрастом начинаешь ценить комаров: станешь ты окончательно старым, сморщенным и противным, а они по-прежнему будут трепетать от вожделения, стоит тебе только войти в комнату.

* * *

…Вот, скажем, когда стало ясно, что топ-менеджер П. не просто хронический воркаголик, а работает буквально по шестнадцать часов семь дней в неделю, его семья произвела Вмешательство. Все по учебнику: заранее написали на бумажках, что хотят сказать; прочитали с бумажек, как они любят П. и волнуются за него; выступили старшие дети и рассказали, как им не хватает папы, который вечно сидит, уткнувшись в экран, и так далее. Ну понятно, П. сначала кричал, что ему надо идти работать; потом кричал, что его никто не понимает; потом демонстративно звонил по мобильному своему биржевому маклеру и кричал в телефон важные рабочие сообщения. Семья не сдавалась. Постепенно П. начал нервничать и размякать. И тут выступил специально приглашенный психотерапевт. Он сказал П., что все собрались здесь потому, что любят его и хотят ему помочь. И что если он признается себе в том, что он трудоголик, то это будет первым его и самым главным шагом к спасению от трудоголизма. И что чем скорее это произойдет, тем скорее П. сможет измениться и обрести свое новое «я». На этих словах П. зарыдал. Терапевт сказал, что это прекрасная реакция. А теперь, сказал терапевт, ему, П., нужно как следует собраться с силами. «Потому что, – добавил он, – для обретения вашего нового „я“ вам придется очень, очень, очень много работать!» Тут П. медленно повернул к терапевту заплаканное лицо и тихо спросил: «Что, правда?..»

* * *

…Вот, скажем, молодая женщина, с чуть слишком длинными ногтями, на чуть слишком высоких каблуках, снисходительно говорит младшему брату лет шестнадцати: «Ты, Матвей, сейчас думаешь: такой я толстый, некрасивый, зеленый… А через десять лет будешь думать: такой я сейчас толстый, некрасивый, усталый… А через тридцать лет будешь думать: такой я сейчас толстый, некрасивый, старый… Так что, Матвей, помни: сейчас – лучшие годы твоей жизни».

* * *

…Вот, скажем, очень напряженный, очень молодой человек в очках просит официанта передать от него бокал мартини усталой женщине лет тридцати, внимательно глядящей в ноутбук. Женщина ищет глазами своего поклонника. Молодой человек кривовато пытается отсалютовать ей двумя пальцами, как в кино, и случайно ударяет себя по лбу. Женщина встает из-за столика, подходит к молодому человеку волнующей походкой, наклоняется к самому его уху и нежно шепчет: «Вы такой славный… Но мне еще двадцать шесть контрольных проверять…»

* * *

…Вот, скажем, посреди сдержанного гостиничного сияния уставший человек со штативом тихо говорит в мобильный, прикрывая ладонью трубку: «Катя, я не могу во время работы обсуждать кошкино здоровье! Я торчу в президентском номере „Ритца“, как долбаный хуй, у меня голые модели скачут по кроватям и пачкаются клубникой!..»

* * *

…Вот, скажем, маркетолог Л. и ее муж оказались как-то в компании суровых московских правозащитников. Маркетолог Л. и ее муж – люди вообще-то очень порядочные, отзывчивые, неравнодушные к ближнему, участвующие в жизни своего прихода, отчисляющие часть заработка на благотворительность и т. д., – остро почувствовали себя никуда не годными гражданами своей страны. Заходила, скажем, речь о срочном сборе средств для детей с муковисцидозом. Маркетолог Л. и ее муж тут же предлагали внести какую-нибудь сумму денег. «Каждый может внести денег», – сурово отвечали им. И денег не брали. Или, скажем, начиналось обсуждение сбора подписей в защиту бизнесменов, пострадавших от государственного рейдерства. Маркетолог Л. и ее муж, безусловно, готовы были тоже поучаствовать своими подписями. «Всякий может поучаствовать подписями», – отвечали им сурово. И бумажку на подпись не давали. Подразумевалось, что надо в сердце сострадание нести, а не денег давать и подписи ставить. Гореть надо с утра до ночи. А то подумают, что они денег дали – и все, сразу больным детям от них польза. Сразу ты совесть нации. Щас. Заслужи сначала. Может, ты Первый канал смотришь, кто тебя знает. Пойдут ли ребенку на пользу твои деньги – это вопрос еще. Ну, словом, бывают такие правозащитники, чего там; просто маркетолог Л. и ее муж впервые с ними встретились и оказались морально неподготовленными. И ехали теперь домой очень подавленными. И тогда муж маркетолога Л. сказал своей жене: «Хорошо, что мы про сидюки не сболтнули». Потому что маркетолог Л. и ее муж, будучи на самом деле людьми хорошими и граждански ответственными, имели среди прочего привычку не просто выбрасывать CD с плохими фильмами на помойку, а мазать их предварительно малиновым джемом, чтобы, если даже человек найдет такой CD на помойке, он его не посмотрел и не расстроился. И почему-то с этих пор маркетолог Л. и ее муж перестали мазать сидюки с плохими фильмами малиновым джемом, а стали выбрасывать их просто так. Что вызывает у всех, кто посвящен в эту историю, какое-то неприятное двойственное ощущение.

* * *

…Вот, скажем, поэт К. после выступления обучает юных слушательниц поэзии извлекать из пустой винной бутылки провалившуюся пробку, используя для этого шнурок от собственного ботинка.

* * *

…Вот, скажем, у архитектора Т. с рождения имеется маленький розовый хвостик. И пока мать архитектора Т. по молодости убивалась от тревоги за будущее сыночка, отец архитектора Т., известный историк, сыночку говорил: «Повезло тебе, свиненок! Будешь девок развлекать». И все в жизни архитектора Т., слывшего большим сердцеедом, складывалось прекрасно, и некоторые девки даже дарили ему в качестве знака особого своего расположения милые бантики на этот самый хвостик. Потом архитектор Т. повзрослел, женился, у него родились детки (у каждого двадцать пальцев, два уха, один пуп, ничего такого). И вот на десятилетие свадьбы архитектор Т. вытатуировал себе на хвостике «Хрю-хрю!» – в подарок жене. И тогда жена архитектора Т. сказала ему совершенно неожиданно: «Ну ты выродок».

* * *

…Вот, скажем, девушка с ярко-синими волосами держит в охапке неподвижно замершего французского бульдога и часто-часто чмокает его, приговаривая в перерывах: «Лучше же я, чем бабушка, да, муся? Лучше же я, чем бабушка, да, сосисочка?..»

* * *

…Вот, скажем, журналистка Татьяна, разбирая почту, вдруг с нежностью говорит: «Всю жизнь мой дедушка писал маме длинные встревоженные письма: „Катя, почему ты говоришь о себе в мужском роде? Катя, почему ты говоришь о себе в мужском роде?..“ А теперь он пишет мне: „Внучек, почему твоя мама мне не отвечает? Внучек, почему твоя мама мне не отвечает?..“»

* * *

…Вот, скажем, поэтесса М. внимательно слушает подругу, излагающую нечто духовное. Поэтесса М. очень устала и хочет есть, подруга же находится в специфическом модусе, в котором женщину нельзя перебивать – по той же причине, по которой лунатика нельзя будить: взбрыкнет. У подруги блестят глаза, она раскрывает душу, у нее момент высокого переживания, а миска с только что пожаренными куриными ногами находится на столе прямо у нее за спиной. Поэтесса М. уже сделала две робких вылазки, которые изливающаяся подруга приняла за желание обняться; больше поэтесса М. так рисковать не намерена. Однако силы ее на исходе. «Это такое впечатление, как если бы ты вышла на улицу, в мороз, из страшно перегретой квартиры, и даже вот этот лютый холод – в нем есть какое-то счастье, какое-то немедленное облегчение, – говорит подруга, предусмотрительно закидывая голову назад, чтобы подступающие слезы, как у Дениски, затекли обратно в глаза. – Почему это так? Что вдруг случилось в моей жизни? Как будто что-то разрешилось, понимаешь? Как будто ты перешел на новый уровень в игре, и этот уровень еще не запустился, но ты уже там, ты уже с чувством, что состоялся какой-то прорыв. Отчего это вдруг может произойти с человеком? Что вдруг снизошло такое, а? Ты понимаешь?» Да, поэтесса М. понимает: у ее подруги второй день месячных. Но светлые подругины слезы не хотят течь обратно в глаза, а тихонько текут в уши; сохнет курица; поэтесса М. чувствует себя очень хорошим человеком.

* * *

…Вот, скажем, редактор К. нашла в коробке со старыми вещами свой девичий дневник. Между пожелтевших страниц, полных романтических метаний, обнаружились хрупкие от времени засушенные псилоцибиновые грибы, маленький комочек гаша и несколько красивых водочных этикеток.

* * *

…Вот, скажем, бисексуальный литератор Д. беседует с бисексуальной коллегой о проходящих мимо девушках. Литератор Д. любуется девушками хрупкими и угловатыми, в то время как его коллега хвалит округлые формы. Литератора же Д. эти формы совершенно не интересуют. «Этак мы с вами никогда не договоримся, – говорит коллега. – Я, понимаете, люблю гендерную определенность: чтобы мальчики выглядели как мальчики, а девочки как девочки». «Так ведь и я же, миленькая, люблю гендерную определенность! – искренне отвечает литератор Д. – Чтобы мальчики выглядели как мальчики, и девочки выглядели как мальчики!»

* * *

…Вот, скажем, известный маркетолог Г. объясняет студентам, что называть диетическое мороженое «Skinny Cow», как недавно сделала одна крупная израильская марка, неправильно, ни нашим ни вашим. Надо сразу называть «Skinny Bitch», пан или пропал. «Как-то грубо», – тянет с задних рядов томный девичий голосок. «Shut up, you skinny bitch», – бурчит кто-то в первом ряду.

* * *

…Вот, скажем, с писателем Л. случился очередной умеренной яркости нервный срыв, на какой почве – бог весть: певучая душа, «нервы как сопли» (это бабушка писателя Л. говорила так о своем муже и всех его чадах). «Боже мой, дети, – говорил писатель Л. своим коллегам, седым хмурым людям, тоже творческим инвалидам сердца, – дети, боже мой, меня все ранит. Все, все причиняет мне боль, я человек без кожи, я вывернутый наизнанку труп, я воздух трепетный», – ну и что-то там еще, что положено говорить, людям, у которых сопли как нервы, и они ими шмыг-шмыг. И тут вернулась домой племянница писателя Л., проживающая с ним в одной квартире, – поскольку вся семья писателя Л. была убеждена, что он годится только для присмотра за шестнадцатилетними переростками, сосланными из провинции в Москву за избыточный интеллект поступать на биофак, блистать, сдавать два семестра за один, доводить до истерик преподавателей, забеременеть на третьем курсе, все бросить, любить мужа, спать со своим бывшим профессором и с бывшим профессором своего бывшего профессора, мучиться совестью, давить интеллектом фурий из сообщества «Малыши. ру», словом, жить, как все нормальные люди с избыточным интеллектом. Так вот, вернулась домой племянница литератора Л., не беременная еще ничем, кроме своего неизбежного будущего, и принесла в банке сверчка, которым следовало кормить двух принадлежавших ей скорпионов. И три дня, ожидая своей участи, сверчок кричал. И больше писатель Л. никогда, никогда не говорил глупостей, никогда, никогда.

* * *

…Вот, скажем, сценаристка А. оказывается в печально хрестоматийной ситуации: муж ее внезапно возвращается из командировки раньше срока и т. д. Соучастник во грехе успевает скрыться, но тематически ориентированное нижнее белье сценаристки и постановочный реквизит присутствуют так явно, что места для сомнений у мужа не остается. Сценаристка А. очень огорчена, друзья утешают ее, как могут. «Сказала бы, что это кошка раскидала все вещи», – с сожалением замечает кто-то из присутствующих. «И перемерила все презервативы», – грустно подхватывает сценаристка А.

* * *

…Вот, скажем, красивый молодой английский полицейский так смотрит на другого красивого молодого английского полицейского, что пешеходы не смотрят ни на дорогу, ни на светофор, а только стоят и смотрят на этих двух полицейских.

* * *

…Вот, скажем, политтехнолог К. рассказывает, что в молодости, в скудные годы, не мечтал он ни о доме на берегу моря, ни о «ягуаре» в гараже, ни о дорогих костюмах в шкафу, – но одна идея фикс у него была: он хотел огромный, как в американских фильмах, холодильник, который, среди прочего, сам изготавливает лед. Такая у политтехнолога К. была ментальная картинка, суженный до металлической коробки образ преуспевания: вот он подходит к холодильнику со стаканом виски, p-р-раз – и звучит сладостный грохот, и падают в стакан неровные, влажные кубики. Или вот он подходит к холодильнику со стаканом «куба либре», p-р-раз – сладостный грохот, влажные кубики, последний штрих. Или, скажем, old-fashioned. Или простой сауэр. Ну, понятно. И вот политтехнолог К. окончил свой филологический факультет в своем естественнонаучном институте, переехал в Питер, работал в штабе того, в штабе сего, потом еще раз переехал, потом вступил куда положено, поднялся, купил холодильник. И через год понял, что использовал к своему сороковому дню рождения ровно три кубика льда: два жена рассосала во время токсикоза, один он сам прикладывал к щеке, за которую его ребенок укусил. Так вот: именно на почве этого осознания политтехнолог К. и спился, а все остальные версии являются злой клеветой и к предвыборным событиям никакого отношения не имеют.

* * *

…Вот, скажем, поэт П. познакомилась на улице с молодым афроафриканцем красивого цвета. Дошли до кафе, завязался разговор. Афроафриканец (по имени, скажем, Уно) учился в каком-то из московских институтов еще в советское время (не в Лумумбе), стал инженером, решил остаться здесь, и вот теперь москвич, русский язык как родной, работает в большой компании, живет на Красных воротах, двое детей, жена. Поэт П., как положено человеку, живо интересующемуся чужими судьбами, осторожно спрашивает у этого афроафриканца, имея в виду услышать что-нибудь о специфике инакости в средней полосе России: «Уно, а что вам больше всего не нравится в этой вашей русской жизни?» И Уно рубанул рукой воздух и твердо ответил: «Узбеки и таджики».

* * *

…Вот, скажем, дородная книгоиздательница объясняет покупательнице в больших розовых очках: «Это книга про главную дилемму Господа нашего Иисуса Христа: как выжить в современном мире».

* * *

…Вот, скажем, художник Ф. получает письмо от неизвестного поклонника. Письмо очень длинное, с минимумом запятых и большим количеством троеточий. Начинается словами: «Каждая ваша картина радует меня на 9 – 12 часов».

* * *

…Вот, скажем, шотландский писатель К. рассказывает на круглом столе, посвященном вопросам идентичности, об особенностях жизни шотландских писателей. «Вообще-то, – говорит он, – очень странно считаться шотландским писателем. Все ждут от тебя какого-то особенного шотландского писательства, а ты чувствуешь себя просто писателем, писателем как таковым». «Вот и с шотландскими котами так», – внезапно поддакивает один из участников круглого стола. Шотландский писатель К. внезапно напрягается. «У меня, кстати, есть шотландский кот, – говорит он. – Я часто с ним разговариваю. Я с ним разговариваю на нормальном литературном British, а он почему-то всегда отвечает мне очень обиженно и непременно на Black American English. И я не понимаю почему».»«Cos he ain’t yo bitch, man!» – тут же отвечают из публики.

* * *

…Вот, скажем, дама объясняет своему спутнику, что «первый блин положено было отдавать нищим на помин усопших». «Так что, – говорит дама, – его специально делали таким поганым: чтоб нищие к дому не прикармливались». «И усопшие не расслаблялись», – тихо говорит мужчина.

* * *

…Вот, скажем, двое молодых офисных людей обсуждают в кафе на Покровке приобретение кем-то из знакомых чудовищно дорогого мотоцикла. «…Ну ладно, но почему белый?! Почему при всем этом он должен быть еще и белый? Почему человек решает купить себе белый мотоцикл?!» – «Слушай, ну не может же стоматолог купить себе желтый мотоцикл!»

* * *

…Вот, скажем, за столиком довольно пафосного ресторана ужинают две молодые дамы: очень, очень полная и довольно худая. Очень, очень полная дама не спеша ест красивый зеленый салатик, а довольно худая дама ест, обернув в салфетку и взяв обеими руками, огромный гамбургер. Время от времени довольно худая дама поливает свой гамбургер кетчупом и майонезом, покладая ношу только затем, чтобы утереть салфеткой уши, перехватить освободившимися руками пару картофельных чипсов или обмакнуть в сырный соус луковое колечко. Ее очень, очень полная подруга наблюдает за ней с ласковым интересом. Добив гамбургер, довольно худая дама тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула. «Ужас, – говорит она. – Вот свинья!» «Бедняжечка!» – говорит очень, очень полная дама с плохо передаваемой интонацией.