Читать книгу "…Вот, скажем (Сборник)"

* * *

…Вот, скажем, получается так, что между фотографом Т. и его сводным племянником разница в возрасте составляет не то восемь, не то девять лет. И фотографу Т. достается блаженная роль клевого дяди, с которым можно и про девочек, и про траву, и про то, что родители козлы, и даже выпить свои первые 50 граммов. Лучшая роль на свете. В один прекрасный день у фотографа Т. звонит телефон, и любимый племянник спрашивает, как дела. А потом говорит: «Дядя Т.! У нас тут сложилась небольшая оргия, и я сразу подумал о тебе…» И пока фотограф Т. в ужасе представляет себе, что он должен в этой ситуации сказать, а главное, какими словами он должен отказаться, а главное, о боже мой и т. д., – любимый племянник спрашивает: «Хочешь, дядя Т., прийти нас пофотографировать?» И что-то как фотограф Т. ни вспомнит про этот звонок, так ему делается дурно и что-то каждый раз по-разному.

* * *

…Вот, скажем, кинокритик Г. в молодости торговал пирожками возле церкви. И когда кто-нибудь подходил и спрашивал, освященные ли пирожки, кинокритик Г. старался угадать, с кем имеет дело. Потому что одни говорили: «Давайте мне тогда шесть ваших освященных пирожков! Бог помощь!» А другие говорили: «Давайте мне тогда шесть ваших неосвященных пирожков! А то тут какой-то мракобес освященными торгует, не хочу его поддерживать!» И единственным, кто покупал пирожки, ни о чем не спрашивая, был батюшка из этой самой церкви. Потому что был глубоко верующим человеком.

* * *

…Вот, скажем, литератор Ш. в молодости, как водится, чем только не зарабатывал себе на хлеб – и присмотром за зверями в одном уездном зоопарке тоже зарабатывал. Ну каким присмотром: чисткой клеток в основном. И с тех пор литератор Ш. говорит, что басенники не о тех зверях пишут; львы, там, шакалы – это все предсказуемо. А главный жизненный урок людям могут дать тюлени. Тюлени, по словам литератора Ш., очень, гады, злые. Агрессивные. И все время рвутся как следует отдубасить посетителей. То есть как рвутся – намереваются. Имеют интенцию посетителей поубивать. Встают торчком, ревут адским ревом и изо всех сил норовят шмякнуть посетителя по морде ластой. А потом второй ластой добавить. Очень коротенькой ластой. Совсем коротенькой. Не достающей до противника ни при каких обстоятельствах. То есть получается, что яростно торчащий тюлень с жутким ревом обшмякивает ластами самого себя. А посетители уездного зоопарка думают, что это тюлень им радуется. И аплодируют. То есть с точки зрения тюленя, шмякают, гады, ластами! В его адрес! Агрессоры такие. И поэтому жизнь тюленя – вечный бой с посетителями. Непрекращающаяся война с никогда не сдающимся, чудовищно превосходящим его численностью противником. От которого его, тюленя, спасают только решетка, ров и охранники. «Как у Путина с народом», – добавляет литератор Ш.; и его собеседники, хоть и видят в этой аналогии некоторую неточность, не готовы спорить с человеком, столько научившимся у тюленей.

* * *

…Вот, скажем, лингвист Л. часто говорит студентам, что решил посвятить себя изучению языков очень рано, в восемь лет. Конкретно – в тот момент, когда его папа споткнулся в темноте о пылесос.

* * *

…Вот, скажем, русский националист Т., вполне себе еврей, собирается переезжать в Финляндию, потому что в России белому человеку не дают жить и так далее. Ну, как сейчас принято. С тремя детьми, женой и собакой. Очень хлопотно, короче. А тут еще у него начинает болеть рука. Правая, довольно сильно. Русскому националисту Т. ставят диагноз «ущемление диска», потом «остеохондроз», потом «мышечная киста», потом еще что-то. Все это красиво, но рука-то болит, двинуть невозможно, печатать невозможно, обнять на прощание товарищей по Белому братству невозможно. В ход идут таблетки, прогревания, мануальная терапия – нет, все плохо.

Еврейская бабушка русского националиста Т. в очередной раз – настойчивым мейлом – интересуется, когда он вместе с правнуками приедет наконец к ней в Израиль погостить. Русский националист Т. бабушку очень любит, но честно пишет, что, мол, милая старушка, реально, только тебя и не хватает, я перевожу семью в единственную страну, где пока еще вольно дышится белому человеку; дети пропускают школу, у собаки диатез, а вдобавок еще у меня болит рука – и тут ты, дорогая. На что бабушка русского националиста Т. немедленно сообщает ему, что как же руке-то не болеть? Он забыл Иерусалим. Забыл Иерусалим, собрался в какую-то Финляндию, а Иерусалим забыл. И теперь у него, как положено, отсыхает правая рука. И пусть он из этого сделает какие-нибудь выводы немедленно, пока она вообще не отвалилась. И с тех пор рука русского националиста Т. чувствует себя гораздо лучше, безотносительно качества финской медицины, потому что русский националист Т. каждый день перед сном десять минут дисциплинированно думает о Иерусалиме. Старается, конечно, сосредотачиваться на православных сюжетах, но в голову нет-нет что-нибудь такое да пролезет. Но печатать уже может и даже собаку сам натирает emulsiovoide kutisevalle iholle два раза в день по три минуты.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель С., внезапно почувствовав зов родины, решает получить израильское гражданство. И приходит в соответствующее учреждение, где у него просят миллиард бумажек, конечно. В том числе – бумажки про национальность мамы. Предприниматель С. приносит мамино свидетельство о рождении: мама – еврейка. Потом у него просят бумажки про национальность маминой мамы. Предприниматель С. приносит, что положено: мамина мама – еврейка. Заодно предусмотрительный предприниматель С. приносит бумажку про национальность мамы маминой мамы: ну, понятно, кто она. И тут у предпринимателя С. внезапно просят бумажку про национальность папы. Изумленный предприниматель С. спрашивает девушку в окошке, зачем оно государству Израиль, если государство Израиль устанавливает национальность граждан по национальности матери. Девушка говорит: ну, хорошо бы проверить. Ну, так, чтобы было. «Девушка, – говорит изумленный предприниматель С., – у вас в стране восемь миллионов граждан. Если у каждого папу проверять – вы же тысячу лет будете маяться». Тут девушка смотрит на предпринимателя С. поверх очков прекрасными темными глазами и нежно говорит: «Да? А вот мы тут у одного мальчика не проверили – и уже две тысячи лет маемся». И предприниматель С. даже чувствует себя немножко польщенным и поправляет белую рубашечку.

* * *

…Вот, скажем, много любившая женщина Р. вернулась из отпуска опустошенной и теперь часто рассказывает подругам о вреде краткосрочных романов. Когда не так много любившие подруги ее не понимают, она рассказывает им притчу про кота. «Сидишь ты, – говорит, – в кафе, вокруг горы, ты в таком платье без спины, тут все хорошо, тут все хорошо (показывает руками, где все хорошо). И в этот момент к тебе подходит какой-то кот, несчастный-несчастный. Очень хочет кушать и поэтому несчастный. И ты даешь ему кусок своего омлета. И за сорок секунд кот этот омлет заглатывает – и опять приходит к тебе. Такой несчастный-несчастный, потому что у него омлет кончился. Так вот: теперь он такой несчастный исключительно по твоей вине».

* * *

…Вот, скажем, юный продюсер Ф., девушка с железными яйцами, решает завести собачку. В доме появляется немецкая овчарка из приличного питомника, изначально заточенная под то, чтобы не какать в доме, не есть со стола и не облизывать чужих, – ну, словом, нормальная буржуазная собака, хорошая. Юному продюсеру Ф. собака немедленно предстает балованной, разболтанной и капризной. Поэтому через два месяца собака какает строго в одно и то же время, чужих держит на расстоянии ровно трех метров от хозяйки, а ест только после того, как хозяйка произнесет слово «можно». То есть что бы в миске ни лежало, как бы оно ни пахло, пока нет команды «можно», собака ни к чему не прикасается. Удовлетворившись поведением собаки, юный продюсер Ф. решает расширить свой коммуникационный круг и заводит себе немца (и клянется друзьям, что все совпадения случайны, конечно; но мы же понимаем, да). Немец хороший, буржуазный, из приличного питомника; ну, не гольштейн-готторп, но тоже какая-то такая порода. Юный продюсер Ф. подшлифовывает немца буквально пару недель ― и решает, что она вполне может уехать на съемки, оставив немца и собачку присматривать друг за другом. Вот наступает утро, немец кладет себе в миску корнфлекс, овчарке в миску ― консервы и говорит: «Можьно». Собака не двигается. «Можьно». Не двигается. Только слюни глотает, но «можьно» и «можно» – это же разные команды, да? Дальше понятно: немец трясет миской, подносит консервы бедной собаке к носу, мажет ей усы. «Можьно!», «Можьно!» Собака мученически водит мордой, но нет же. И тут немец вдруг говорит на немецком примерно такое: «Господи, как же мы оказались в этой чудовищной с исторической точки зрения ситуации?» Тогда овчарка ложится на пол и начинает плакать человеческим голосом. Плачет, но не ест.

* * *

…Вот, скажем, один маленький музей решает расширять спектр детских образовательных программ и покупает в Норильске двух, натурально, северных оленей. И гонит их к себе во двор. Увы, один олень не выдерживает перегона, и перед бухгалтерами музея встает важный вопрос: как списывать оленя? Если оформить его задним числом как имущество ― это одна схема, очень сложная. Если оформить его задним числом как учебное пособие ― это другая схема, очень сложная. В результате решают записать покойного волонтером, а потраченные на него деньги считать суточными. C этого момента второй, добравшийся до места назначения олень тоже считается волонтером и должен ежедневно расписываться в ведомости за получение суточных. Что успешно и делает.

* * *

…Вот, скажем, интеллигент П., сидя в трамвае, видит, как по сиденью стоящего впереди кресла ползет вошь. Настоящая вошь, гнидин выползень. И даже не по самому креслу, а по такой развилке между креслами. А в этих самых креслах сидят, с одной стороны, какой-то неприятный мужик с красной шеей и грязными волосами, а с другой ― такая волшебная девушка одуванчик, лебединые позвонки, нейлоновый воротничок, косы корзиночкой. Читает конспект какой-то. Интеллигента П. начинает трясти: у него очень сложное положение, ему вообще трудно заговорить с незнакомыми людьми, а уж сказать им, что к ним ползет вошь… Главное, непонятно, какими словами (тут сразу заметим: убить или стряхнуть вошь интеллигент П. не может, его начинает мутить от одной мысли о прямом контакте и т. п.; то есть этот ход закрыт). Тогда интеллигент П. решает, что если сейчас вошь свернет влево, к светлым косам, он ринется и спасет. А если вправо, к мужику, то бог с ним. Может, у него свои есть. Может, эта – тоже его знакомая, в гости идет. Вошь, понятно, берет влево. Интеллигент П. наклоняется вперед и страшным голосом говорит (впоследствии сам изумляясь такому выбору слов): «Мадемуазель, вам угрожает чудовищная опасность. К вам крадется вошь!» Одуванчик изумленно оборачивается, видит вошь, кривится и со словами «Как вам не стыдно!» отщелкивает эту вошь светлым ногтем прямо интеллигенту П. в лоб. И вошь спокойно уходит на новые злачные пажити, а интеллигент П. все время думает про сидевшего справа мужика. Мужик бы эту вошь наверняка ногтем раздавил. Или даже съел. И почему-то от этой мысли интеллигента П. совершенно ни капельки не тошнит.

* * *

…Вот, скажем, режиссер Г., узнав, что в рамках фестиваля «Нашествие» состоится патриотический парад бронетехники, немедленно подает заявку на создание фильма, отражающего парад бронетехники на открытии Олимпиады. Предлагает название «Триумф инноваций». Сидит, продумывает крупноплановые кадры, ждет отмашки.

* * *

…Вот, скажем, после очень удачной, но очень бурной премьеры сценарист Ц. решает (в три часа ночи, в измененном состоянии сознания, в каком-то кабаке, среди множества незнакомых женщин с красными ногтями и профессиональным декольте) уехать на деревню к бабушке. Буквально: у него бабушка живет в пятидесяти километрах от Москвы, и так ему рисуется избушка ее уютная, все эти полотеночки, сковородочки засаленные, печка электрическая. Начинаются многочисленные возгласы: «Да, да, в деревню, в пампасы, в Саратов» и прочие стыдноватые ассоциации первого уровня. Кто-то садится за руль, кто-то с кем-то на прощание лобызается, и вот сценарист Ц. просыпается утром от, натурально, стука рябиновой ветки в деревенское окошко. Ну, не ветки, ладно: соседская старушонка, которая знала его вот такусеньким, стучит в окно, благо уже полдень, и предлагает, натурально, парного молочка. У сценариста Ц. такой сушняк, что он готов прослезиться: вот она, простая жизнь, community. «Давайте его сюда, баба Соня», – заплетающимся языком умиленно говорит сценарист Ц. «Не, – говорит баба Соня, – ты, Кирюшенька, на двор выдь, у меня тут бидон». Ну какое на двор, он не понимает, как с вот этой вот стотонной головой в туалет дойти. Дальше дед Егор стучит: «Киря, выходи, у меня тут пиво, поправишься». Community, понятное дело, не то что вот эти вот московские твари, с утра про бабло да про бабло. Но пиво почему-то тоже только во дворе, ящик там стоит. Ну потом дед-Егорова дочка Туся зовет завтракать, во двор, понятно, там накрыто уже. А в дом принести не может. Ну, community, да, это же не только блага, это жесткие законы: общая трапеза в честь вернувшегося блудного сына, все дела. Словом, умирая, но умиляясь, продюсер Ц. выползает во двор. В его открытом кабриолете, упаркованном посреди соседских грядок, лежит очень длинная, совершенно голая негритянка, скрестив ноги на руле, и курит, постукивая по сигарете длинными красными ногтями. И смотрит на соседей. А соседи смотрят на нее. Но про молочко, пиво, завтрак ― это они его тоже не обманули, конечно. Community.

* * *

…Вот, скажем, сценарист И. сообщает подругам, что у ее знакомых только что озверела черепашка и ее пришлось усыпить. Ну, реально, озверела: загрызла своего мужского партнера. Причем дело, по всему судя, было в недостатке физической ласки. Подругам сценариста И., образованным женщинам среднего возраста, очень это все понятно, и они немедленно включают феминистский дискурс третьей волны. Сценарист И. спешит перебить подруг: оказывается, про смерть черепашки она узнала из разговора на политические темы, а вовсе не на темы вот этого вот всего. Оказывается, женские черепашки той породы, к которой относилась покойница, действительно в какой-то мере любят ушами. В смысле, для того чтобы что-нибудь такое с ними проделать, мужская черепашка должна в процессе коитуса поглаживать им голову передними ластами. Имеет их, то есть, лапками в ушки. И от этого они расслабляются, впадают в доверчивость и готовы высунуть из-под панциря хвостик, под который мужская черепашка исполняет свой долг. А в противном случае женская черепашка не высовывает хвостик – и увы. Но покойнице, отличавшейся, кстати, вполне смиренным характером, достался на старости лет (то есть в среднем женском возрасте) слегка травмированный партнер. Дети его сразу после покупки уронили за телевизор и долго стеснялись признаться в этом родителям, скажем прямо. Так вот, он очень хотел сделать свою подругу счастливой, но одновременно поглаживать ушки и нажаривать хвостик просто физически не мог, у него была посттравматическая дискоординация. Поэтому сначала он полз к голове подруги и там поглаживал ей ушки. Подруга вполне себе расслаблялась и охотно высовывала хвостик, на все готовая. Тогда он бросался в обратный путь, к хвостику. Но поскольку дискоординация, особенно посттравматическая, – беда вполне системного порядка, то к тому моменту, когда он доползал до хвостика, хвостик успевал спрятаться, а подруга приходила в состояние фрустрации, граничащей с ненавистью. Но ведь он правда хотел все сделать, как надо! И шел на второй круг, то есть опять ковылял к голове, ласково имел подругу лапками в ушки, утешал, убеждал, что все будет хорошо, добивался доверия и уже мог бы вдуть под хвостик. Но до хвостика еще надо было добраться. Вопреки историческим травмам и пр. И он очень старался. Но, увы, историю не перебьешь. И все кончилось вот этим вот самым. И теперь стоит у друзей сценариста И. дома пустая клетка, и только обрывки старых газет летают по ней, поднятые сквозняком. Несколько минут подруги сценариста И. молчат, а потом, естественно, начинается разговор про «надо ехать».

* * *

…Вот, скажем, представители интеллигенции яростно обсуждают у кого-то на кухне очередной акт кладбищенского вандализма: ну, там, свастики на плитах, все такое. Состоявшаяся интеллигенция не понимает одного: что движет этими людьми? Нет, не ненависть же: для ненависти мало пылу. Кто-то говорит, что это акт разрушительного творчества: ну, как если бы мы нашли могилу человека по фамилии Горбатый и написали на ней: «Катя! Я исправился!» Тут происходит небольшой акт ментального единения интеллигенции с народом, в котором никто из представителей оной не готов, конечно, сознаться.

* * *

…Вот, скажем, муж поэтессы Б. убеждает ее начать ходить без лифчика: и лето на дворе, и сама ты красавица, и вообще. Поэтесса Б. долго стесняется и мучается, но, наконец, соглашается в погожий день надеть маечку на голое тело и ради эксперимента сходить в супермаркет за продуктами. На углу супермаркета стоит сумасшедшая женщина в шляпе из целлофановых пакетиков на голове и громко, с руладами выпевает: «О, я сегодня без трусов! О, я сегодня без трусов!..» Поэтесса Б. бежит в супермаркет и покупает этой женщине батон, бутылку кока-колы, полкило сыра и полкило колбасы.

* * *

…Вот, скажем, редактор Т. из одного важного культурного издания возмущенно рассказывает друзьям, что редактор другого культурного издания (прожженного, ангажированного, нерукопожатного) прямо у себя в Твиттере интересуется, «где нынче берут недорогие колонки». «То есть вообще уже неважно, кто автор и что он пишет, – скорбно замечает редактор Т. – Давайте прямо от бюджета танцевать. Молодцы, чего стесняться». Эта история производит на собеседников редактора Т. сильное впечатление. Правда, в конце вечера выясняется, что редактор нерукопожатного издания устанавливал у себя дома новую стереосистему. Но этот факт ни на редактора Т., ни на его собеседников сильного впечатления не производит.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Г. и его коллега, предприниматель Н., обсуждают на небольшой дружеской вечеринке возможный совместный проект. Происходит деликатный разговор о бюджете – намеками и полунамеками. Обе стороны пытаются понять, как бы так просадить собеседника, чтобы при этом еще и почувствовать себя благодетелем. И тут некоторая дама, считающая себя прекрасным организатором, встревает в их разговор. «Можно, я поведу себя, как хороший менеджер? – интересуется она, при этом кладя крепкую руку с темно-зелеными ногтями предпринимателю Н. на запястье. – Вот вы (палец в сторону предпринимателя Г.) составите списочек статей расхода, а вот вы (палец в сторону предпринимателя Н.) припишете к нему суммы, и у вас получится бюджет». Несколько оцепеневшие предприниматели Г. и Н. ласково говорят даме, что подумают. На самом деле, разговор про бюджет уже завершен, все всех просадили, все всё почувствовали, и начинается нежное, деликатное обсуждение сроков. Предприниматель Г. знает, что его собеседник только что познакомился с одной юной девушкой и, скорее всего, ближайшие три месяца проведет в слегка эротизированном предразводном аду. Предприниматель Н. знает, что у его собеседника простатит – и он может сколько угодно клясться, что готов совершить двенадцатичасовый перелет в Сан-Франциско, но в последний момент скипнет и этот перелет не совершит. Оба ласково, стараясь не обидеть друг друга, подводят разговор к тому, что начинать проект раньше сентября нереально. Тут дама, считающая себя прекрасным организатором, встревает опять. «Можно, я поведу себя, как хороший менеджер? – интересуется она (прижимая свое бедро к бедру предпринимателя Г.). – Вот вы (палец в сторону предпринимателя Г.) пришлете ему список своих встреч на следующую неделю, а вот вы (палец в сторону предпринимателя Н.) сравните его со списком своих встреч на следующую неделю – и поймете, когда у вас обоих свободное время». Предприниматели Г. и Н. нежно говорят даме, что сами бы никогда до этого не догадались, и тихонько ставят в своих телефонах напоминалку на первый понедельник сентября. Разговор продолжается так еще минут пятнадцать, дама ведет себя, как свойственно ей, предприниматели – как свойственно им. Наконец, дама убирается восвояси. Предприниматели Г. и Н. некоторое время многозначительно переглядываются, и предприниматель Г., наконец, осторожно говорит: «Можно, я поведу себя как хороший менеджер? Вот ты, – на этих словах он тычет пальцем в сторону предпринимателя Н., – сейчас пойдешь, сменеджеришь с ней граммов двести и оправдаешь ее ожидания, а вот я, – тут предприниматель Г. тычет себя в грудь, – поеду спокойненько спать». «Говно ты, а не менеджер, – строго говорит предприниматель Н. – Вот ты (палец в сторону предпринимателя Г.) сейчас посадишь ее в машину и сменеджеришь ей прекрасное времяпрепровождение, а вот я (палец в грудь) поеду спать». Некоторое время предприниматели Г. и Н. спорят, таким образом, кто из них лучший менеджер, не зная, что лучший менеджер – муж этой дамы, спокойно дрыхнущий дома.