Читать книгу "…Вот, скажем (Сборник)"

* * *

…Вот, скажем, вернувшуюся из поездки в США биолога З. везет милый разговорчивый таксист. Как слетали, как была погода, по делам или так, к родственникам или к друзьям? «А родственники у вас там давно?» – «Да лет двадцать пять», – говорит биолог З. «А что ж они в Москву не возвращаются жить?» – удивляется таксист. Ошеломленная неожиданным вопросом, биолог З. честно говорит: «Путина боятся». «О! – удовлетворенно говорит таксист. – Работает, значит, антироссийская пропаганда-то!»

* * *

…Вот, скажем, друзья литератора Г. в какой-то момент решают для себя, что литератор Г. – не человек, а радиостанция. Называется радиостанция – ну, назовем это «Прачный Пудак». И все, что он говорит, – это не попытки испортить им настроение, а передачи. «Последние новости на радио „Прачный Пудак“». «Политика и актуальность на радио „Прачный Пудак“». «Детский час на радио „Прачный Пудак“». Когда приносят меню, вот эти вот его комментарии, за которые хочется дать стаканом в лоб, – это не со зла, это кулинарное шоу на радио «Прачный Пудак». Всем от этого стало гораздо легче. Они даже решили, что на время разговора о женщинах радио просто переименовывается из «Прачный Пудак» в «Брачный Будак». Словом, они, в общем-то, литератора Г. любили и искали способы как-то примириться с его существованием. А литератор Г. все равно обижался и говорил, что он бодрый, веселый человек, что они тролли, что это дурацкая шутка, что она ему надоела. И вот стоят они возле этого самого надомного океанариума возле Чистых прудов, и кто-то говорит: «А давайте пойдем? Там акула маленькая и вообще красиво». Литератор Г. открывает рот, он хочет сказать: «Пойдемте, конечно!», у него прекрасное настроение, он тоже хочет смотреть маленькую акулу. И тут ему говорят: «Ну вот, сейчас будет выступление В. Бианки на радио „Прачный Пудак“». И литератор Г. звереет и уже не в шутку что-то такое отвечает. И друзьям его правда становится стыдно, и они говорят, что виноваты и вовсе он не пудак и не будак, а очень любимый, и вот тут есть прекрасный грузинский подвальчик с диванчиками, давайте они поведут туда литератора Г. и будут кормить его хачапури, и поить вином, и рассказывать, какой он хороший. И литератор Г. уже вполне задобрен и соглашается, но все не может понять: почему же подвальчик, ну почему подвальчик? Еще же належимся под землей-то, сейчас-то зачем.

* * *

…Вот, скажем, флейтисту Т. снится кошмар про то, как у него украли телефон и уже сутки рассылают с него по всей адресной книге чудовищные компрометирующие эсэмэски. И он всем судорожно пишет в почту: «Друзья, не верьте ничему! Это не я такое говорю, это у меня украли телефон!» – и тут выясняется, что до этого момента никому такая версия в голову не пришла.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Ш. с женой и дочкой отправляются отдыхать в Турцию. И там, в Турции, у вполне либерального предпринимателя Ш. рвутся плавки, а также при столкновении с незнакомым языком совершенно внезапно случается приступ российского патриотизма. И прямо посреди пляжа эти два события приводят к тому, что предприниматель Ш. начинает кричать на жену, что покупать новые плавки он не пойдет, да, он будет ходить в рваных, да, пусть ей будет стыдно, да, он орет при людях, потому что какого черта он будет покупать тут плавки и этим поддерживать экономику каких-то натовских лизоблюдов? Надо было ехать в Крым, Крым наш, в Крыму он бы купил себе самые дорогие плавки, и ей бы не было стыдно за него, потому что Крым наш, и он готов поддерживать плавками нашу экономику, а эту погань не готов. Жена предпринимателя Ш., тоже женщина с мнением, начинает на него орать, что ей стыдно не за волосатую попу в прорехе плавок и даже не за его вопли, когда люди смотрят и ребенок рядом стоит, а за эту глупость, кровожадность, косность, за это отвратительное пошлое «крымнаш», когда Крым не наш, не наш, не наш! И все это время она, как хорошая жена, стоит, конечно, руками прикрывает попу мужа, вообще сильная сцена. А дочь сидит на песке и смотрит с открытым ртом, посыпает iPad песочком. И так они патриотически кричат еще некоторое время, выговариваются – но все это, конечно, не решает ни проблемы Крыма, ни проблемы плавок. А последняя, в отличие от первой, требует их личного вмешательства, безотлагательного. И они мирятся, конечно, постепенно, они вообще любящие, незлые люди, и жена уже дает мужу полотенце, чтобы он замотался и шел-таки в ближайшую лавку поддерживать лизоблюдскую экономику, выбора нет. И тут дочка вдруг говорит: «А можно я спрошу? Я не поняла – Крым-то наш или не наш?» И понесся второй раунд, какое полотенце. Но любящие же люди, успокоились потихоньку. И тут дочка тихо-тихо так: «А можно я спрошу? Я не поняла, наш – это чей?..»

* * *

…Вот, скажем, ксенобиолог Е. оказывается в сложной семейной ситуации. У его семьи есть дом в Подмосковье, старый, но милый. И в нем много лет живет ненормальная семья: ненормальный родственник с женой, тоже ненормальной. Вернее, нормальной, но тяжко пьющей и уже, в общем-то, ненормальной. И родственник тоже уже не очень. Дом семья эта довела до такого состояния, что в него даже мухи не залетают, боятся что-нибудь подцепить. Ну и платежи по ипотеке, конечно, давно никакие не делаются. И вот родня ксенобиолога Е., помучившись и поугрызавшись совестью, в конце концов делает то, что положено сделать: посылает этой самой семье письмо, что с такого-то числа им следует из дома выехать. Но сестра ксенобиолога Е., женщина интеллигентная и образованная, переживает больше всех, тем более что в той семье два ребеночка. И решает поехать туда, поговорить, ну вдруг что-то можно такое сказать, от чего эти люди возьмутся за ум. Ну, все-таки, ну, как же мы так, а? Может, мы их мало поддерживали, например. Редко звали на Новый год. Не давали им почитать свои любимые книжки. Ну понятно. Приезжает, разговаривает, говорит о духе, о семейном долге, об их напрасно растрачиваемом потенциале, о родительских обязанностях. Стоя говорит, сесть страшно, на табуретке лежит ушанка, в ушанке бродит какая-то жизнь, и это июль, между прочим. Вроде ее слушают и вообще. И вот на следующий день звонит соседка по участку, говорит: Лена, какой же ты молодец. С утра, говорит, сегодня ненормальный муж, совершенно трезвый и нормальный, таскает на участок щебень, за поясом молоток, вообще как-то преобразился человек. Ненормальная жена нормально сидит на веранде, что-то шьет, улыбается себе тихонько, дети бодро бегают кругом (трезвые). Словом, говорит соседка по участку, молодец ты, Лена, вот так и должен вести себя просвещенный человек в ситуациях этического выбора. И сестра ксенобиолога Е. пытается уговорить родню, чтобы людям дали шанс и т. д. Но родня, конечно, непоколебима. И вот приходят приставы в положенный день, и Лена с ними в последней надежде доказать, убедить, сфотографировать на айфон преобразившихся людей и т. д. Дом пуст. Скважина засыпана щебнем. Вся плитка в ванной раскрошена молотком, тщательно, по квадратику. В каминную трубу намертво засунута швабра. И в каждом углу, на каждом подоконнике, на крышке унитаза, в перегоревшем холодильнике, в разгромленных шкафах лежат заботливо сшитые женскими руками куклы вуду. Все в иголках. И сестра ксенобиолога Е., к ужасу своего брата, три месяца потом ходит к очень известному среди интеллигентных людей знахарю, Ашраму Георгиевичу, ставит защиты, делает духовные упражнения, по вечерам звонит и кричит на брата, что он дурак, что он не бережет себя, что, если с ним что-нибудь случится, она этого не переживет.

* * *

…Вот, скажем, художница К. рассказывает, что в какой-то момент проснулась в ужасном состоянии, в неизвестно чьей квартире, в неизвестно чьей постели и в неизвестно чьих трусах. И поняла, что ей пора остепеняться, просыхать и завязывать. И поехала к родителям в Тулу. Вечер, чай, диван, старосветские умиления, телевикторина. Ведущий спрашивает: «Какое животное Библия описывает словами: „Вот его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него как медные трубы; кости у него как железные прутья“?» «Стриптизер! – кричит с дивана мама художницы К. – Стриптизер!»

* * *

…Вот, скажем, архитектор П. выясняет, что и она, и ее жених не хотят традиционной свадьбы с тортом, каблуками и лимузином, а хотят спокойно провести день с арбузом, кедами и лошадками. И к счастью, семьи архитектора П. и ее жениха полностью разделяют их взгляды и очень такой вариант приветствуют. Находят приятное место за городом вроде турбазы – лошадки, шашлыки, воздух, речка, радость. Приезжает вся компания, человек тридцать, администратор их встречает, знакомит: вот, значит, Павел, он вам поможет со всем, что для шашлыков, и с лошадками, а вот Таня, она покажет, где ваши домики, белье постельное выдаст, ну понятно. И вот Павел и Таня со всеми знакомятся, помогают раскидать по домикам рюкзаки, слово за слово: а вы что отмечаете? А у нас свадьба, вот в белой футболке невеста, а в красных кедах – жених. И через полчаса все уже разливают пиво и кормят лошадок шашлыками, и тут из-за ближайшего домика появляются Таня и Павел. На Павле пиджак вместо спортивной куртки, и ведет он за собой лошадку Манечку, всю в бумажных цветах и с белым седлом, к которому завитыми ленточками привязана бутылка шампанского. А на Тане платье с блестками, каблуки цепляются за траву, но Таня мужественно несет перед собой тортик, купленный в ближайшем сельпо, и лошадку Манечку от него отгоняет. И Павел, отведя в сторону жениха, говорит: ты, мужик, не парься, это от нас, мы это в счет не поставим. Я тоже женился без копейки денег, но свадьба – это ж раз в жизни, надо, чтобы красота была, надо, чтобы запомнилось.

* * *

…Вот, скажем, учительница А. говорит подругам, что после тридцати шести лет и трех разводов ей стало ясно: лучшее, что есть в браке, – это она.

* * *

…Вот, скажем, глубоко верующий поэт З. очень тяжело переносил то, что его немолодые родители упорно остаются советскими атеистами старой закалки, и время от времени пытался вести с ними теологические диспуты. Какие диспуты: эти люди жизнь прожили с книгами Зенона Косидовского, поэт З. им про Ноя как символическое воплощение надежды на зерно добра в каждом человеке, они ему – про то, сколько тираннозавр съедает за день. Поэт З. – про то, что истории из Писания – это окно в мир прошлого, настоящего и будущего, они ему – про Пушкина, Горького и Нодара Думбадзе. Поэт З. даже готов был смириться с тем, что родители с утра до ночи смотрят Первый канал, – при всем своем к этому каналу отвращении – думал, может хоть оттуда наберутся чего; нет, крымнаш крымнашем, были великой страной и будем великой страной, а вот это вот все – это мракобесие, зря Путин с попами связался. И тут вся история с Крымом и пенсиями. И поэт З. звонит папе и ласково говорит: «Папа, а папа… Вот есть в Писании такая история: народ Израиля очень приуныл и начал терять веру, а Аарон прошел по всему народу и отобрал у всех золотые украшения, а из них отлил большую-большую статую и поставил на площади как символ, знаешь, единства и могущества. И народ та-а-а-ак приободрился!» А папа ему говорит: «Иди в жопу, Зося» – и вешает трубку.

* * *

…Вот, скажем, литератору Д. рассказывают, что представителей племени масаи не едят дикие звери. Масаи ходят через джунгли, а звери вообще ничего. И литератор Д. немедленно рассказывает об этом на ближайшем дачном сборище своему тестю К., большому патриоту в новом смысле слова. И говорит, что у масаи так проверяется национальная принадлежность. Как кого заподозрят в том, что у него, например, мама еврейка или дедушка дагестанец, так его выпихивают в джунгли ночью и смотрят, что будет. Собирают то есть консилиум диких зверей и советуются. И очень эффективно получается, в том числе в качестве, ну, воспитательной меры для наблюдающих за процессом детей. Чистота племени сохраняется удивительная, все масаи, знаете, голубоглазые блондины, два метра ростом, глаза голубые, свирель за поясом и вообще титаны духа (ну то есть про голубоглазых блондинов он не говорит, тесть же не идиот, но риторика такая). И начинает рассуждать о том, что во всех русских народных сказках Иванушке и медведь кланяется, и волк служит, и вепрь дикий под ним за золотыми яблоками скачет. И все зовет тестя в лес прогуляться, подышать. Зовет и зовет, зовет и зовет.

* * *

…Вот, скажем, журналист П. каждый день много лет подряд ездит на автобусе из тех едреней, где он живет, в те едреня, где он работает, и обратно – и все мимо здания на одном из центральных бульваров, поражающего журналиста П. очень внушительной вывеской «Центр психического здоровья». И вызывает это у журналиста П. совершенно понятные мысли и про едреня, и про собственную жизнь, и про то, что надо работать, работать, работать, а не вот это вот всё. Ну, он работает, потом переходит туда, куда почти все переходят рано или поздно, и там тоже с отвращением работает, потом еще раз переходит и с нарастающим отвращением работает, но теперь, конечно, в гораздо меньших едренях, – и так далее. И, как положено целеустремленному, стойкому к отвращению человеку в любой истории про Москву, журналист П. дорабатывает наконец до какого-то сносного дохода, покупает за не вполне человеческие, но терпимые деньги квартиру на одном из центральных бульваров и идет по этому бульвару пройтись. А на здании уже, естественно, написано: «Центр психического здоровья переместился». Без указания – куда, или что, или как. Но журналист П. очень четко чувствует, что лично он некоторым образом в происшедшем однозначно виноват. И все так чувствуют. И это он тоже чувствует.

* * *

…Вот, скажем, очень пожилая дама К., бывший артиллерист, между прочим, рассказывает, что в детстве и юности не научилась ни любить пирожные, ни играть с дорогими игрушками, ни носить красивые платья, ни курить, ни пить шампанское, потому что мама ей всегда говорила: «Вот ты привыкнешь к хорошему, а потом придут и заберут». «Мама», – говорила тогда еще юная К. – Ну сигарету-то у меня кто заберет?!» А мама ей говорила: «Дура ты».

* * *

…Вот, скажем, современному художнику Р. друзья из небольшого европейского города пару лет назад рассказали, что когда-то они жили в столице примерно напротив дома тамошнего президента. И в один прекрасный день они осознали, что у президента скоро закончится каденция, то есть, нормальными человеческими словами, что сосед скоро переедет, а когда они его в следующий раз увидят – бог весть. Они взяли и написали на бумажке: «Дорогой сосед, мы знаем, что ты скоро съезжаешь, – а ведь мы так и не познакомились. Приходи к нам в субботу часа в четыре, мы сделаем салат и покажем тебе нашего французского бульдога, он смешно пускает слюни. Твои соседи из дома такого-то, квартиры такой-то». Бумажку приклеили скотчем на забор президентского жилища и пошли на работу. Вечером приходят – у них тоже скотчем на калитку наклеена бумажка: «Дорогие соседи из дома такого-то и квартиры такой-то, что захватить и можно ли тоже привести с собой собаку?» Повидались, выпили, уронили на телохранителя остатки салата, отлично провели, словом, выходной. И вот современного художника Р. эта история так впечатлила, что он решил: а чо? Написал на большой бумажке крупными буквами: «Дорогой Владимир Владимирович! Я Ваш сосед такой-то, живу буквально за углом от Вас, на Варварке. У Вас, я знаю, через две недели выходит второй срок; вы вот съедете, а мы так и не познакомились, а теперь когда еще увидимся. Приходите в субботу часа в четыре, жена приготовит лазанью, а я покажу Вам дедушку, он смешно пускает слюни». А потом современный художник Р. взял эту бумажку, завернул в нее кирпич, повесил его себе на шею и медленно спланировал в Москва-реку с Большого Каменного моста. Нет, последняя фраза – это неправда, конечно. Но от этого в целом ничего не меняется. Ни от чего ничего не меняется.

* * *

…Вот, скажем, литератор Г., монархист и патриот, был приглашен в приличный дом, где ему показали человека, который в нашем государстве Главный По Икре. Этот человек, угощая собравшихся продуктами икорного производства, рассказал среди прочего, что растить осетра – дело дорогое и долгое, потому что у самки половое созревание наступает примерно на восьмой год («Во втором классе!» – охотно поддакнул литератор Г., которого обычно в приличный дом не пускают). Поэтому убивать самку осетра ради икры – чистое безумие, а вместо этого есть такая техника, как «доение». Рыбина весом в 20 килограммов – суровая, костистая, колючая – ростом вымахивает примерно с человека («Во втором…» – охотно начал литератор Г., но ему наступили на ногу). Доит осетрицу (осетруху? осетрину?) бригада из шести человек: двое держат, один подрезает яйцевод, еще двое проглаживают руками брюшину, а бригадир говорит рыбе ласковые слова, дышит с ней вместе на три счета и материт подопечных. Литератор Г. был от этой истории в восторге и почему-то узрел в ней что-то этакое, почвенное, могучее и громокипящее. «Какая страна! – повторял он весь вечер. – Какого осетра родит! Пять осетроводов доят одного осетра! Один осетр, родимый, кормит, значит, пятерых осетроводов, и бригадира их, и начальство этого бригадира, и директора завода – всех этот один осетр кормит, рыбонька такая, славная наша морская буренка». Но когда на столе появилась третья, а потом и четвертая порция осетрового продукта, литератор Г. стал скучнеть. Он думал о том, что осетры наверняка чувствуют себя отчужденными от процесса труда и его продуктов; что икра оказывается для осетра чем-то внешним, не принадлежащим к его собственной сущности. Что осетр при этом могуч, суров и темен, малограмотен, но самобытен и хищен и что ласковые слова бригадира – это всего-навсего «революция сверху», приходящая обычно слишком поздно. И что такую ситуацию мы уже имели в совсем недалеком историческом прошлом, и как она закончилась – все очень хорошо помнят, и что, между прочим, в прошлый раз все тоже началось какой-то корабельщиной. И чем дальше литератор Г. представляет себе судьбу, ожидающую в определенном случае этих самых пятерых осетроводов, их бригадира, начальника этого бригадира, директора завода, а особенно всяких литераторов-монархистов, тем сильнее, к сожалению, ему хочется взять еще этой мягкой русской икры.

* * *

…Вот, скажем, после круглого стола о том, как все страшно плохо в России с источниками достоверной информации, молекулярный биолог А. видит страшную очередь к двери библиотечного туалета, хватает мужа за рукав и в ужасе говорит: «Что-то ужасное произошло! Произошло ужасное!» «Почему?» – спрашивает перепуганный муж. «Не знаю, – честно говорит молекулярный биолог А. – Но почему-то же все зассали?»

* * *

…Вот, скажем, когда будущему филологу К. было пять лет, интеллигентная бабушка повела ее в Пушкинский музей смотреть на Давида. Давид был красивый, кудрявый, белый и будущему филологу К. вполне понравился. Интеллигентная бабушка захватывающе рассказала будущему филологу К. всю историю про Голиафа, про находчивость будущего царя, про то, какую силу даже совсем юному человеку может сообщить искренняя вера, – словом, все очень хорошо рассказала. Но вот тему того, почему этот кудрявый белый Давид такой голый, бабушка тактично обошла, а будущий филолог К., обычно задававшая бабушке шесть вопросов в минуту, ничего об этом не спросила – к большому бабушкиному облегчению. Вечером будущий филолог К. очень связно рассказала родителям про Голиафа, Давида, силу веры и находчивость будущего царя, который был очень юным, поэтом ему никакого оружия не давали и он задушил Голиафа мочалкой. Ну, шел голый в баню с мочалкой на плече, увидел, как Голиаф бесчинствует, смекнул, помолился, задушил Голиафа мочалкой и дальше пошел.

* * *

…Вот, скажем, телепродюсер Т. называет любимого сантехника «звездой канализации».

* * *

…Вот, скажем, культуролог Д. приходит в ужас, когда его молодая невестка предлагает потравить на даче кротов. Потому что культуролог Д. сам на дачу ездить не любил и ни разу в жизни крота не видел, но в детстве часто разыгрывал сам для себя сказку «Дюймовочка». Что такое этот «дюйм» – культуролог Д. в детстве, конечно, понятия не имел, а роль Дюймовочки в его труппе всегда играл советский игрушечный пупс ростом двенадцать сантиметров. Соответственно всю жизнь культуролог Д. полагал, что крот – это существо размером примерно с небольшую кошку. И вот он представляет себе, как стоит в огороде, а вокруг него лежат… Лежат. Раскинув эти свои розовые лапоньки. Под ногами, как у раскаявшейся Годзиллы, и вроде как даже в дыму пожаров, поскольку культуролог Д. сильно близорук и очень долговяз. И он очень резко сыну и невестке выражает свое недовольство идеей травить кротов и добавляет, что он, конечно, на дачу не ездит, но ноги его не будет теперь в этом проклятом огороде, потому что ему будет мерещиться гора трупов у ног. И вообще, как эти трупы потом хоронить? Тут сын не выдерживает и рявкает: «В баночках из-под йогуртов!» Словом, культурологу Д. объясняют про истинный размер крота, и он, сильно ошарашенный, осознает и про дюйм, и про то, и про се, и все смеются над папой, какой он у нас, папа-то, трогательный. И вечером рассказывают эту историю гостям, а назавтра невестка едет в Подмосковье и очень удачно травит там кротов, и историю про папу и кротов еще долго все пересказывают, хорошая история. А насчет травли культуролог Д. как-то совсем перестает переживать и даже ни разу не вспоминает. Он близорук, культуролог Д., а кроты-то махонькие, с высоты не видно.