Читать книгу "…Вот, скажем (Сборник)"

* * *

…Вот, скажем, в кафе «Стрелка» хрупкая девушка неторопливо переговаривается с подругой поверх «макбуков»: «…А вы?» – «А мы ему подарили кожаную куртку и заказали профессиональную фотосессию». – «А-а… А Катя с Пашей?» – «А они ему принесли какой-то гаджет, так он от счастья чуть с ума не сошел. А вы-то сами что?» – «А мы его накурили». Подружка аж захлопывает ноутбук от изумления: «А?» – «Мы, говорю, его травой накурили». – «…» – «Слушай, а что еще подарить на день рожденья коту, у которого абсолютно все есть?..»

* * *

…Вот, скажем, бойкая интеллигентная богомолка торгуется на подворье Лавры за шитый красивою гладью белый платочек. Продавец платочка, матерый человек с марксовской гривой и маслеными глазами, чувствует, что платочек богомолке очень нравится, и поэтому просит за него большую цену – тысячу двести рублей. Богомолка тоже не лыком шита и старается как может: «Уступи триста рублей, батюшка, я за тебя в Успение помолюсь!» – «Не могу, матушка, у меня чада малые пропитания просят». – «Уступи, батюшка, хоть двести, на поклон к мощам пойду, свечечку за твое здравие поставлю». – «Рад бы, рад бы, матушка, да только какие мои доходы? Еле перебиваюсь, уж не обидь человека». – «Ну так уступи, батюшка, хоть сто, порадуй бедную женщину платочком к празднику, а я за твои грехи помолюсь!» – «Марина Викторовна, да, в конце-то концов, я тут что, индульгенциями торгую?!» – «Не надо на меня огрызаться, Юлиан Семенович! Вот же человек! Был в НИИ фарцовщик – и здесь остался фарцовщик!»

* * *

…Вот, скажем, пасмурным утром понедельника мрачный посетитель московского зоопарка, одетый в строгий костюм с галстуком, пытается дразнить палкой совершенно равнодушных обезьянок бонобо. При этом мрачный человек печально говорит в телефон: «Да просто так устроил себе праздник, гуляю вот, сосиску какую-то съел. В остальном – как в офисе».

* * *

…Вот, скажем, в одном большом торговом центре, на этаже с вредной едой и гламурными девушками, стыдливо прячущимися у дальних столиков «Макдоналдса», проходят одновременно два детских дня рождения. Один день рождения – для богатых детей: именинница, с длинными светлыми волосами, в простом-простом платье до самого пола, яростно дерется айпадами со своей лучшей подружкой; снисходительные родители в очочках «Paul Smith» (vintage) тяжело вздыхают: «Боже мой, Кристина, с завтрашнего дня – одна морковка; мы хотели устраивать в „Эларджи“, но пусть уж дети оторвутся один раз в году…» Другой день рождения – для бедных детей: именинник сосредоточенно возится с игрушками из «Киндер-сюрприза» в кругу приятелей, усталые мамы в широких черных, синих и красных кофтах тяжело вздыхают: «Боже мой, Катя, с завтрашнего дня – одна морковка; мы хотели устраивать дома, но пусть уж дети оторвутся один раз в году…» На богатом дне рождения – похожий на свадебное платье веганский торт с марципановой фотографией именинницы; на бедном – ярко-розовые пончики, присыпанные ярко-розовыми конфетами. На богатом дне рождения играет «детский джаз» – новая разновидность лабухов, адаптирующих хиты сада «Эрмитаж» для самых маленьких. На бедном дне рождения большой магнитофон играет песню «Учат в школе». На богатом дне рождения смешарики в полном составе тяжело пыхтят, пытаясь оторвать детей от телефонов, чтобы увлечь их веселыми играми и занимательными конкурсами. На бедном дне рождения переодетый ослом папа именинника катает детей на загривке – к всеобщему счастью. Словом, все идет своим чередом, пока богатые родители внезапно не обнаруживают удивительный феномен: их дети постепенно слились в сторону бедного дня рождения, несмотря на заполошные вопли смешариков, и детские джазисты, не переставая лабать, уже бросают на родителей вопросительные взгляды: может, мы выйдем на сигареточку, раз так?.. Богатые родители с интересом следуют за детьми: там веселый визг, все, кажется, счастливы, бедные мальчики потрясенно глядят на длинноволосых принцесс в платьях до пола тем взглядом, который в зрелые годы позволяет человеку стать довольно успешным, но очень невротизированным художником. Родители именинницы с интересом спрашивают сильно растрепавшуюся дочь: «Лилечка, ты не хочешь торта?» – «Нет!» – «А ты, Пашенька, не хочешь поиграть со смешариками?» Пашенька, дожевывая розовый пончик: «Н-н-н-нет!» «А ты, Катенька, не…» Но Катенька уже держится обеими лапками за уши вспотевшего, но выносливого осла. Тогда папа именинницы с интересом спрашивает младшего сына: «Санечка, а почему вы пришли играть здесь, а не там?» Санечка с удовольствием оглядывает обалдевших от айпадов бедных детей, потом своих длинноволосых подруг, сосредоточенно отрывающих ноги каким-то несчастным «киндер-сюрпризам», и, наконец, отвечает басом: «Нас тут уважают, папа».

* * *

…Вот, скажем, зубной техник Н. в середине девяностых выдрессировал свою собаку так, что, когда он шел в районный магазинчик за хлебом и кефиром, собака шла рядом и несла в зубах пустую хозяйственную сумку. Это всех умиляло, а зубному технику Н. было приятно. Потом он научил собаку нести сумку с хлебом и кефиром обратно домой, а сам шел рядом со свободными руками. Потом он смекнул, что можно просто класть в сумку десять рублей, сумку давать собаке, и девочки в магазине, всегда восхищавшиеся умным песиком, будут брать из сумки эти десять рублей и класть в сумку половинку нарезанного хлеба «Берегиня», трехпроцентный кефир и сдачу. Это сработало, и вся система доставляла участникам огромное удовольствие. Пока зубной техник Н. не обнаружил, что в сдаче каждый раз не хватает семидесяти копеек. Он тайком проследил за девочками в магазинчике: нет, они ссыпали собаке в сумку всю положенную сдачу до копеечки. Он раз за разом шел следом за собакой, но так и не понял, куда каждый раз девались эти семьдесят копеек, и почему семьдесят копеек, и вообще что это все такое. Но еще больше, чем любопытство, зубного техника Н. мучила горькая обида. Потому что если бы собака сказала, что ей нужны деньги, – он бы дал, не задумываясь и ни о чем не спрашивая. Потому что друг. А так вся ситуация оказывалась болезненной и унизительной для него. Так что когда начался кризис 1998 года, он ничего собаке не сказал.

* * *

…Вот, скажем, школьная учительница Р., женщина патриотических взглядов, часто рассказывает, что должна была, по мнению своего дедушки, стать совсем не школьным учителем, а выдающейся советской шпионкой (дедушка и сам был непрост). Поэтому дедушка тренировал и готовил маленькую Р. к служению Родине буквально с пеленок. Учил запоминать всю информацию о всех знакомых людях, бесшумно ходить по скрипящему паркету, переводить «Трех мушкетеров» азбукой Морзе и довольно бегло болтать на немецком, который дедушка, в силу обстоятельств, неплохо знал. И среди прочего дедушка учил маленькую Р. собирать автомат Калашникова. То есть дедушка в любом часу ночи вынимал из кроватки семилетнюю Р., ставил ее, босую, в пижамке с поросятами, на ковер, и она за шесть секунд должна была надеть трофейный противогаз, а еще за сорок семь – разобрать и собрать калаш. И маленькая Р., уже тогда имевшая довольно патриотические взгляды, выдерживала эту жесткую подготовку, потому что понимала, что стране нужны герои. В остальном же она была обычной маленькой девочкой – такой же, как все маленькие девочки. Верившей, например, в Деда Мороза и очень ждавшей его прихода в новогоднюю ночь. Дед Мороз (то есть старый дедушкин друг, ветеран разведки дядя Женя) пришел, и все дети, наряженные зайчиками, снежинками и мушкетерами, ломанулись показывать Деду Морозу свои таланты. И маленькая Р. в придуманном дедом костюме чертика (черные колготки, черный гимнастический купальник, каракулевый хвост и поролоновые рожки) тоже ломанулась. И вот один мальчик на фоне ковра прочитал стишок про зимушку-красавицу и получил мешочек конфет, другой мальчик прочитал стишок про мороза, красного носа – получил мешочек конфет, потом девочка какая-то что-то снежиночье станцевала, потом опять мальчик со стишком… Ну и у маленькой Р. тоже был заготовлен стишок, но она чувствовала, что стишок – это дешево и массово, и вообще недостойно великой будущей шпионки. И вот посреди чьего-то очередного чинного стишка в комнату вдруг врывается крошечное существо, затянутое в черное. С хвостом. В трофейном противогазе. И в абсолютной тишине собирает и разбирает автомат Калашникова за сорок семь секунд. А потом наставляет его на дядю Женю. И на этом месте дядя Женя, человек, прошедший всю войну, герой, удостоенный многих орденов и медалей за некоторые не подлежащие разглашению подвиги, как-то так вздрогнул, что повзрослевшая школьная учительница Р. до сих пор вспоминает эту сцену с неловкостью и раскаянием. И говорит, что никогда не простит происшедшего своим родителям. Потому что кем же это надо быть, чтобы невинного ребенка наряжать нечистью, врагом рода человеческого.

* * *

…Вот, скажем, экономист К., немолодой, но женившийся молодым и даже юным, был вынужден съехаться с родителями невесты, совершенно ему чуждыми людьми. По молодости юный экономист К. с наслаждением культивировал свою неприязнь к тестю и теще. Среди прочих грехов он приписывал теще неумение готовить. В двух шагах от нового жилища располагалась студенческая столовка. В этой столовке юный экономист К. демонстративно питался, тем самым показывая, что столовская еда очень даже вкусна и полезна, не то что домашние пережаренные котлеты. Теща же, женщина добрая и сердобольная, любила зятя отраженной любовью и была ему благодарна за счастье дочери. Поэтому она готовила еду и потихоньку носила в столовую, где юному экономисту К. эту еду продавали. То есть ежедневно на прилавок ставили пятьдесят пожаренных тещей домашних котлеток с яйцом, кастрюлю пюре с грибочками, три подноса капустного салата с огурчиками, поднос шоколадного печенья, – ну что там еще юный экономист К. особенно любил. Словом, теща каждый день кормила полсотни человек. Пока юный экономист К. не начал в очередной раз рассказывать своей юной жене о том, как он хорошо и дешево пообедал. Юная жена вышла из себя и нарушила данную маме клятву: ты эгоист! Ты слепой! У тебя сердца нет! А ты знаешь, что мама ради тебя… Тогда юный экономист К. пошел в столовую, где еще оставались восемнадцать котлеток с яйцом, четыре порции пюре, девять капустных салатиков и три овсяных печеньки. И все это купил и съел. И конечно, перестал в этот день быть юным экономистом К., а стал просто экономистом К., потому что многое понял. Но домашние котлетки с яйцом стали с этого момента вызывать у него отвращение. Как и пюре с грибочками, капустный салат с огурчиками и шоколадное печенье. Но он, будучи взрослым человеком, не признался в этом тещи до конца ее мирных, полных ласковыми заботами дней.

* * *

…Вот, скажем, травматолог У. признается, что впервые почувствовал себя пожилым человеком, когда произнес фразу: «Весь вечер пытались собраться посмотреть порнографию».

* * *

…Вот, скажем, у входа на «чертово колесо» в парке имени Горького красивый толстый мальчик в кепке рассудительно говорит своей красивой толстой сестре-близнецу: «Если ты, Соня, отложишь все деньги со своей бат-мицвы, а я отложу все деньги со своей бар-мицвы, мы сможем купить X-Box. А если мы сразу потратим все деньги на глупости, то родители решат, что мы безответственные, и нам придется ехать в Израиль учиться жизни».

* * *

…Вот, скажем, литератор Г. рассказывает друзьям, что каким-то волшебным образом оказался среди тех россиян, которым выпало счастье нести олимпийский огонь. И друзья, конечно, говорят ему, что это очень здорово, once in a lifetime, и вообще, нечего стыдиться, что Родина тебя любит – мало ли кто кого любит, ты же не отвечаешь за чужие эмоции, мужик. Литератор Г. говорит, что с этой любовью он уже смирился, беспокоит-то его теперь другое: а ну как человека, принесшего людям олимпийский огонь, каждый день начнет посещать олимпийский орел и выклевывать ему печень? Друзья литератора Г., конечно, тихонько думают, что, если орел сам себе не враг, он к печени этого человека даже и подступиться не рискнет, но вслух принимаются литератора Г. утешать. Спрашивают, в частности, какой именно олимпийский орел должен к нему прилетать – наш, российский, или их, исконно классический? Потому что если наш, то и бояться нечего: заблудится, упадет в море, промахнется мимо печени, забудет адрес, потеряет номер заказа. Словом, все обойдется.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Д. в детстве был очень плохо социализированным ребенком. Математического склада ребенком, непростым. И у него была собака, большая такая помесь дворняги с овчаркой, умная. И будущий предприниматель Д. дружил в основном с ней. Ну как дружил? Так, как дружат мальчики математического склада: учил ее быть хорошей, послушной собакой. Удовлетворительной. Приносить там всякое, уносить, сидеть, лежать. Лазить по деревьям. Он очень изолированно жил, будущий предприниматель Д., и не знал, что собаки не лазят по деревьям. И научил собаку довольно бодро залезать на дерево, на высоту второго этажа, и подавать ему палку, брошенную с балкона. И уже даже договорился с соседом, живущим на третьем этаже, что продолжит учить собаку достигать новых высот. У соседа, однако, обнаружилась маленькая дочка, тоже достаточно одаренный ребенок, но совсем в другом плане: она будущего предпринимателя Д. социализировала в два счета. И он, среди прочего, узнал, что у других детей собаки по деревьям не лазят. И что вообще собаки по деревьям не лазят. И сейчас предприниматель Д. иногда очень жалеет, что жизнь его так резко переменилась под влиянием этой талантливой девочки и что с тех пор он хорошо социализирован. Социализация – дело хлопотное, а собака была способная, многообещающая.

* * *

…Вот, скажем, молодая мать Ш. собирается отправлять ребенка в детский сад и придумывает, как ей кажется, отличный трюк: на всех его вещах рисует несмываемым фломастером кружочек. К вечеру первого дня выясняется, что этот трюк придумали все, что фломастер не такой уж несмываемый, что посмотрите, папаша, это не ваш пенал с кружочком, а наш с точечкой ― и так далее. Молодая мать Ш. на следующий день рисует птичку; вечером в саду начинается спор о том, что это вовсе не птичка, а рыбка, папа девочки Ани сам ее рисовал с натуры, вот посмотрите: у нее зубы, так что это наше полотенечко, а не ваше. Тогда на следующий день молодая мать Ш. смывает со всех вещей ацетоном выцветшие остатки кружочков, птичек и прочих глупостей и вместо них рисует на кофточке, бутылочке, формочках и коробочках убедительный православный крест. И больше никаких покушений, ничего.

* * *

…Вот, скажем, менеджер Ч., выскочив между встречами проветриться, вдруг видит «Макдоналдс». Менеджер Ч. – правильно питающаяся молодая дама, она помыслить не может засунуть в себя такую гадость, но запах вызывает у нее сладкую ностальгию по собственной юности и студенческой свободе. И вот менеджер Ч. замирает возле вывешенного у окошка меню и ностальгически его изучает. Время идет, многое изменилось, какой-то «греческий ролл» появился, мы уже не те, вот это все. И вдруг у нее за спиной кто-то спрашивает: «Девушка, можно я вас покормлю?» И в ответ на ее растерянный взгляд приятный человек небогатого вида говорит, что все понимает, что иногда и у него денег нет, что он же видит, какая она голодная, не надо стесняться. И менеджер Ч. говорит: «Огромное вам спасибо, купите мне, пожалуйста, чизбургер». И этот человек покупает ей чизбургер и колу и говорит, что времена переменятся, все станет хорошо, он нашел работу – и она найдет. И до самого офиса менеджер Ч. несет с собой этот чизбургер, не может выбросить. Ну потом выбрасывает, конечно.

* * *

…Вот, скажем, с продюсером П. случилась понятная трагическая история: была у ее детей черепашка, которая много спала, черепашку кормили огурчиками и морковочкой, ела черепашка без энтузиазма, но что-то все-таки ела, в солнечный день дети выносили ее поспать на травку; потом продюсер П. все-таки напряглась и тайком отнесла черепашку к ветеринару. Ну, короче, понятно, что черепашка уже полгода как умерла, а огурчики с морковочкой просто слегка усыхали на солнышке. Но дело не в этом, а в том, что можно представить себе, как продюсер П. парилась, готовясь преподнести детям эту тяжелую новость. Пришла домой, черепашку положила в коробочку: «Дети, вот помните тетю Катю? Вот и все живое со временем…» – ну и так далее. Чуть не докатилась до обещани рая, где черепахи – ну не знаю – варятся в теплом-теплом супе. И тут дети продюсера П. перебивают маму и спрашивают: «Мама! Она мертвая?» «Да», – говорит продюсер П. подобающе приглушенным голосом и раскрывает объятья, готовясь принять рыдающих детей. И тут младший как завопит: «Вася, я тебе говорил!» А старший как завопит: «Это ты, Петя, мне говорил?! Это я тебе говорил!» Короче, они полгода пытались научно доказать, что хорошо обеспеченный салатиком и морковочкой зомби человечины не требует и даже солнца не боится. Вели дневник наблюдений. «Давай, – говорят, – мама, ее сюда. Переходим ко второму этапу эксперимента».

* * *

…Вот, скажем, журналист Щ. рассказывает, что в молодости хаживал к одной проститутке, которая никогда не брала денег с края стола, а только с середины. «На середину стола, – говорила, – положи, я возьму. А то примета есть – вся жизнь не так пойдет».

* * *

…Вот, скажем, молодая талантливая преподавательница Н. из города Курска переезжает по специальной программе для молодых преподавателей жить и работать в США. Выигрывает конкурс, у нее есть собственные разработки про творческое развитие, в которых главная идея ― детское творчество должно быть прикладным. Ребенок должен видеть, как созданные им предметы приносят радость, пользу, осколки на полу, скандалы на тему «я тебе говорила, что это упадет», – ну понятно. Живая жизнь предметов быта. И вот молодая талантливая преподавательница Н. попадает в довольно приличную школу штата Иллинойс, небольшую, но бодрую, и там ей поручают учить по этой самой инновационной системе шестилеток-семилеток. И вот на первом же занятии молодая талантливая преподавательница показывает детям настоящую глину, настоящую печь для обжига и другие восхитительные предметы и говорит, что сейчас они сделают для пап и мам пепельницы. Ну пепельницы. Ну пепельницы, в которые курят. Тут выясняется, что дети не очень понимают слово «пепельницы», потому что мамы и папы, прямо скажем, не курят. И в результате у молодой талантливой преподавательницы Н. начинается паника, потому что она вспоминает свой учебный план на полугодие. В каковом плане на каждом примерно втором занятии дети делают папе и маме пепельницу. То из папье-маше, то из полимерки, то из мозаики. Потому что пепельницу очень легко делать ― шмяк-шмяк, плоский блинчик, детали не важны. А кроме того, пепельница же не бывает лишней. Она же всегда в центре этой самой живой жизни предметов быта, будь этих пепельниц хоть миллион. Над ними рыдают, в них кладут выпавшие из стены гвозди, ими кидаются в кота, из них начинаются пожары. И тогда молодая талантливая преподавательница Н. понимает, что надо что-то придумывать, очень быстро причем. И ничего ей в голову не идет. Тарелки нельзя, они будут получаться кривыми, и протекать, и идти пузырями. Пепельнице пузыри к лицу, в этом есть какая-то экзистенциальная рифма, а с тарелками выйдет кошмар. И тогда она говорит детям в последней надежде, что они сами ей подскажут что-нибудь: «Дети! Угадайте же, что мы сегодня будем делать в подарок мамам и папам! Это такое небольшое… Такое плоское… В него можно что-нибудь положить… И в доме его нужно много-много штук…» И дети радостно кричат: подставка для мобильника! Подставка для мобильника! И они стали делать подставки для мобильника. В конце концов, почему бы современному человеку не кидать в кота подставкой для мобильника?

* * *

…Вот, скажем, филолог Т. перехватывает на детской площадке своего сына и его подружку Лизу, распаренных беготней, и предлагает им передохнуть, попить водички, остыть и оправить одежду, тем более что Лиза вышла гулять в таком нарядном платье, а теперь вся помятая. Выясняется, что Лиза помятая из-за того, что они с сыном филолога Т. играли в свою любимую игру ― в доктора. Филолог Т. вовсе не ханжа, но начинает волноваться: может, надо с детьми поговорить, то-се, пятое-десятое, убедиться, что все происходит по-человечески, что нет в этом ничьего грязного влияния, ну и вообще. И он спрашивает своего сына и девочку Лизу, во что еще они играют. Играют они, оказывается, в «Angry Birds», в «города» ― ну и в доктора. Филолог Т. говорит, что «Angry Birds» у него в детстве не было, «города» он очень любил, а вот в доктора как-то не довелось. В доктора ― это как? Ну и оказывается, что девочка Лиза ложится на спину на скамеечке, а мальчик Т. садится у нее за спиной, и девочка Лиза говорит: «Бла-бла бла-бла-бла бла-бла-бла, бла бла бла бла-бла-бла-бла», а мальчик Т. у нее за спиной говорит: «Ага… Ага…» – и чиркает в альбоме, а потом мальчик Т. говорит, что время кончилось, а девочка Лиза говорит «спасибо» и платит ему рубль.