Подобный подход проявляется во многих мужских стратегиях обольщения. Им иногда следуют даже те, кто на словах выступает в защиту прав женщин. В январе 2018 года в феминистском блоге Babe.net девушка рассказала о свидании с известным актером и звездой стендапа Азизом Ансари (113). Тот предстает перед нами дешевым пикапером, а вовсе не прогрессивным сторонником равенства полов. А ведь именно таким он пытался изобразить себя, написав книгу о том, как в современном мире должно быть устроено романтическое общение молодых людей. Согласно материалу, представленному в блоге, Ансари вел себя как «похотливый и наглый юнец». Любое женское «нет» он воспринимал как сигнал «продолжай настаивать, попробуй еще раз», а вовсе не как «нет, серьезно, прекрати». Когда девушка говорит ему, что еще не готова к сексу, он все же отступает, но только для того, чтобы потом бесцеремонно поцеловать ее, пробежаться пальцами по ее шее, а затем попробовать стащить с нее брюки.
Возможно, поведение актера не стоит расценивать как сексуальное насилие, но уважительным его тоже не назовешь. Маловероятно, что Ансари действительно стремился доставить удовольствие той, которую пригласил на свидание. Похоже, он думает только о том, чего хочет сам, а чувства женщины его не волнуют. Увы, такое отношение – не редкость. В 2015 году Шарлотт Шейн написала статью для онлайн-ресурса Matter, в которой заявила, что готова на все махнуть рукой и «удариться в моногамию» (114). И все оттого, что постоянное мужское хамство отвратило ее от секса без обязательств. «Когда я иду на разовое свидание, то хочу немного тепла и милого общения, а также приятного и легкого секса, – пишет она. – Вроде мои запросы невелики. Но мне нечасто удается найти то, чего я ищу». Стоит честно высказать свои намерения, и ты получаешь в ответ дешевое приставание, даже от кавалера, который, казалось, только что был вежлив, обходителен и заявлял, что уважает прекрасный пол.
= Словесное подтверждение – важная часть осознанного согласия на секс, но одних только слов недостаточно
Для Жаклин Фридман очевидно, почему столь неприятное сочетание навязчивости и нахальства преобладает в разных техниках «соблазна». Это очень выгодно мужчинам. «Многим парням нравится думать, что «нет» значит «да», потому что они нацелены на секс и размышлять о желаниях женщины и ее человеческих правах тут неуместно, – говорит писательница. – Они считают, что не стоит все усложнять, и даже предполагают вероятность отказа. Но они не ждут, что кто-то всерьез будет предъявлять к ним претензии». Их философия такова: лучше потом, в случае чего, извинюсь, чем заранее спрошу разрешения. Да и вообще можно особенно не расстилаться, ведь оправдание всегда наготове: женский словесный отказ слишком двусмысленный и ненадежный, на него нельзя полагаться. Никто не берет слова в расчет. Но как же тогда достичь пресловутого взаимного согласия, без которого невозможна по-настоящему качественная физическая близость?
Мы часто говорим о сексуальном женском освобождении как о чем-то практическом, зависящем только от нас самих (скажем, как о мастурбации). Может, кому-то покажется, что правило об однозначном согласии на секс уже почти действует в нашем социуме, надо только просветить всех женщин, чтобы они о нем узнали и пользовались им. Мол, стоит только захотеть, и приятная половая жизнь тут же наладится: надо только отбросить ложный стыд и заявить миру о своих желаниях, наплевав на общественное мнение. Но на самом деле женская свобода (то есть гетеросексуальная близость на равных и секс по согласию) очень сложно устроена и труднодостижима.
Самое простое определение гласит, что взаимное согласие на сексуальный акт – это когда все участвующие в нем стороны сказали «да». И хотя вербальная часть (или какая-то другая форма подтверждения) есть важный компонент консенсуса, ее все же недостаточно, чтобы считать секс приемлемым для обоих. Скажем, если человек пьян, то он, как известно, не может осознанно и взвешенно выразить свое намерение, сколько бы ни твердил, что страстно желает воплотить его в жизнь. Кроме того, надо учитывать такой фактор, как возраст: даже если ребенок сам предложил взрослому заняться любовью, он будет считаться жертвой, а не равноправным партнером, так как слишком юн, чтобы предвидеть возможные последствия.
Помимо прочего, дополнительные сложности возникают, если партнеры не равны по социальному положению или должности. Именно поэтому сексуальные отношения между учеником и преподавателем или начальником и подчиненным так часто считаются неприемлемыми. Если у одной стороны есть власть над другой в профессиональной, образовательной или даже в бытовой сфере, это неизбежно будет влиять на согласие, менять его рамки, располагать к злоупотреблениям.
Хардинг приводит еще один пример неоднозначности согласия, указывая, что женщина, состоящая в отношениях с деспотичным, склонным к насилию партнером, нередко добровольно идет на интимную близость, которая фактически ей навязана. Представительницы слабого пола делают это, чтобы избежать гнева или физической расправы со стороны своей половины. «Разве можно тут говорить об однозначном согласии?» – спрашивает писательница. И продолжает: «Множество женщин ложатся в постель, только чтобы усмирить разбушевавшегося мужчину. На самом же деле они не хотят секса». Правда, подобный контакт, по ее словам, все же нельзя считать изнасилованием. Скажем, девушка, принимающая условия игры, чтобы ее не били, в какой-то мере действует по собственной воле. С другой стороны, никакой свободы тут нет и в помине: вся ситуация свидетельствует скорее об отсутствии выбора.
= Последствия многовекового угнетения женщины не преодолены, и до подлинного равноправия полов, в том числе в постели, еще далеко
Согласие как ответ на угрозу – типичный американский бытовой сюжет. Многие годы патриархальная культура игнорировала женщин, подавляла их личность. Столетиями их угнетали, и лишь последние несколько десятилетий в США начали охранять их права и признали наличие у них простых человеческих потребностей. Однако нельзя забывать, что еще недавно представительницы слабого пола были буквально собственностью либо отца, либо мужа[94]94
А рабыни были собственностью рабовладельца. – Прим. автора.
[Закрыть]. Они не могли сами распоряжаться своей жизнью и не имели возможности и шага ступить без мужского дозволения.
В мае 1980 года Кэрол Пэйтмэн опубликовала в политологическом журнале Political Theory статью, в которой говорилось, что в годы бесправия «женщин ни во что не ставили и даже полагали, что те в принципе не способны на осознанное согласие» (115). И в то же время парадоксальным образом считалось, что они каждый раз охотно одобряют все, что делают с ними их мужья, в том числе тираны и насильники. За сорок лет, прошедшие со времен этой публикации, общество сделало значительный шаг вперед, однако последствия былого угнетения все еще дают о себе знать. Акционистка Эмма Сулкович, раскрывшая несовершенство принятого в социуме представления о согласии в своей статье «Истина внешняя и внутренняя» (116), во время беседы со мной отмечает: «Из-за длительного неравенства мужчин и женщин теперь «да» не может звучать как «да». Сейчас баланс сил между полами постепенно уравновешивается, но Жаклин Фридман продолжает настаивать, что старые стереотипы никуда не делись, и, согласно им, мужчина остается активным участником секса, а женщина – пассивным объектом. И такое положение вещей закрепляет ситуацию женского бесправия. В качестве иллюстрации она приводит слова одного из свидетелей Стьюбенвилльского преступления[95]95
Групповое изнасилование, произошедшее в 2012 году в небольшом городке Стьюбенвилль в штате Огайо. Двое несовершеннолетних членов футбольной команды средней школы Big Red накачали наркотиками и алкоголем 16-летнюю девушку, а затем возили ее, бездыханную, по различным домам, где совершали многократные акты сексуального насилия, а также записывали их на видео с молчаливого согласия или даже одобрения многих свидетелей. История не сразу получила огласку, так как руководство школы, наставники команды, местная полиция и правоохранительные органы старались скрыть происшествие. Кроме того, они обвиняли жертву насилия в аморальном поведении и в провокации, а также пытались запугать ее родственников. – Прим. ред.
[Закрыть]. «Когда наблюдавшего за действиями насильников спросили, почему он не вмешался, юноша ответил: «Я не понял, что это изнасилование. Я не знал, что оно выглядит именно так». С другой стороны, герои другой истории – свидетели-велосипедисты (шведы по национальности), проезжавшие мимо маньяка Брока Тернера, когда тот надругался над лежащей без сознания женщиной, сразу почувствовали, что происходит сексуальное насилие, и сообщили об этом.
= Женщина пассивна, мужчина активен. Она дает, а он берет. Таков консервативный, патриархальный взгляд на близость
С точки зрения Фридман, здесь мы видим диаметрально противоположные реакции на очень схожие обстоятельства. Все дело в том, что в разных культурах различаются представления, как должно выглядеть нормальное сексуальное взаимодействие. «Свидетель из Стьюбенвилля вырос в Америке, а потому привык думать, что секс – это когда мужчина активно совершает действия над пассивно лежащей партнершей. Нечто подобное он и увидел: двое парней трудились над не подающей признаков жизни девушкой, – поясняет эксперт. – А вот шведы отнеслись к похожей картине совсем иначе: Тернер почти так же, как в описанном выше случае в Огайо, совершал сексуальные «манипуляции» с неподвижной женщиной. Но те, кто жил в Швеции, с детства знают, что секс есть процесс, в котором участвуют обе стороны. Поэтому они сразу поняли: что-то здесь неладно».
Итак, мы выяснили, что в идеале близость предполагает согласованное взаимодействие двоих равноправных партнеров. Но если женщину систематически унижают и лишают возможности проявлять свою волю и в быту, и в постели, как же в этом случае возможно заниматься любовью по обоюдному согласию? Я не хочу сказать, что «всякий гетеросексуальный секс есть изнасилование» (эту фразу часто ошибочно приписывают радикальным феминисткам – то Кэтрин Маккиннон, то Андреа Дворкин). Некорректно было бы видеть в женщине исключительно жертву. Мы постепенно обретаем право жить по своим правилам и самостоятельно выбирать пути развития собственной сексуальности. Однако, с другой стороны, нельзя утверждать, что мужчины и женщины в наши дни всегда на равных входят в сексуальный контакт. Прекрасный пол часто сталкивается с ограничениями, давлением, унижением, так что каждая из нас вынуждена учитывать все эти факторы, что, конечно, ужасно осложняет жизнь.
Обсуждать аффирмативное согласие и при этом не признавать, что женщине все еще приходится считаться с множеством проявлений сексизма и патриархального доминирования, значит, по словам Фридман, совершать серьезную ошибку. «Когда мы говорим о женском освобождении и о том, что теперь мы можем активно участвовать в сексе и открыто заявлять о своих желаниях, то забываем, что есть масса культурных традиций и институций, по-прежнему препятствующих женщине в поиске себя и затрудняющих сексуальную самореализацию, – утверждает Фридман. – Сама по себе идея, что нужно просто «пойти и взять то, что тебе положено», озадачивает многих. Мысль, что только ты сама и есть единственное препятствие на пути к сексуальной свободе, – полная чушь».
«Нам не нужны слова ободрения, нам нужны права и власть!» – декларирует Фридман в беседе со мной. А чтобы все это обрести, необходимо не только во всеуслышание заявить о своих желаниях и обосновать их, но еще и что-то делать, прикладывать усилия для достижения цели. Иными словами, чтобы женщины получили власть, нужно изменить систему.
= Притворяясь и обманывая, чтобы подстроиться под женоненавистническую систему, мы укрепляем ее
«Патриархат обесценивает женские потребности, стремления и ставит под вопрос нашу автономию, так что для воплощения в жизнь наших задач приходится искать обходные пути», – констатирует Кейт Хардинг. В этом мире удовольствие женщин ценится меньше, чем наслаждение их партнеров-мужчин. Травма, которую получает представитель сильного пола, если столкнется с отказом, считается более болезненной, чем переживания, вызываемые у женщин сексуальными домогательствами. Слабому полу твердят: не молчите, признавайтесь в том, что вас волнует. Но когда это происходит, мужчины возражают: мол, женщина не в состоянии понять, чего она на самом деле хочет. Уж они-то, мужья и любовники, лучше знают, что нужно их партнершам, и по странному стечению обстоятельств это в точности соответствует мужским приоритетам.
«Для того чтобы сохранить рассудок в ситуации постоянного давления, приходится иногда обманывать того, кто на тебя давит» – так Хардинг говорит о стратегии, в которой жертву пытаются заставить усомниться в собственной правоте, настаивая, что навязываемая ложь и есть единственно возможная правда. Принято думать, что мужской взгляд на любую ситуацию авторитетнее (даже в вопросах, которые вроде бы вне их компетенции). Мужчины агрессивно внушают всем, что непогрешимы, а женщины вынуждены в это верить или хотя бы делать вид, что верят.
По мнению Хардинг, женщинам остается лишь постараться выжить в обществе, которое постоянно унижает их – и в прямом, и в переносном смысле слова. Ложь в каком-то смысле становится оружием в борьбе за власть. Как краткосрочная тактика она может быть вполне успешной. Женщина, имитирующая оргазм, чтобы поскорее завершить неприятный ей сексуальный акт, казалось бы, поступает вполне рационально. Столь же разумным тактическим ходом можно считать выставление защиты от приставаний в виде несуществующего бойфренда, а также умалчивание о том, что она принимает контрацептивные таблетки, чтобы партнер все-таки использовал презерватив.
Однако одно вранье накладывается на другое, растет, как снежный ком, и вскоре оказывается, что так больше жить невозможно. Девушке, привычно симулирующей наслаждение, секс вскоре вообще перестает доставлять какую-либо радость. Мы притворяемся, будто находимся в отношениях, а их в реальности нет; скрываем свою подлинную историю, чтобы избежать осуждения и соответствовать несправедливым стандартам, а в итоге выходит, что всячески укрепляем женоненавистническую систему, играя по ее правилам (или делая вид, что подыгрываем ей).
Женщины привыкают ко лжи ради самосохранения, но в то же время подрывают свою репутацию. Им перестают доверять.
Чем больше примеров того, как женщины лгут о сексе из прагматических соображений, тем больше материала под рукой у тех, кто использует женскую нечестность, чтобы оправдать женское бесправие. Притворство может быть вполне невинной попыткой оградить себя от опасности, но в перспективе оно приводит к худшим последствиям: женщины становятся еще более уязвимы.
«Представление о женщинах как о патологических обманщицах, особенно в том, что касается интимных отношений, открывает большие возможности для сексуального насилия, – считает Фридман. – У мужчин появляются основания, чтобы ставить под вопрос очерченные женщиной границы, все ее слова вызывают сомнения, да и вообще можно не прислушиваться к сказанному ею, даже в ситуациях, когда вроде ей совсем невыгодно говорить неправду».
* * *
Говоря о сексе, нечестности, критериях согласия, невозможно не упомянуть о так называемых ложных обвинениях в изнасиловании. Стоит любой представительнице прекрасного пола заикнуться о том, что она подверглась сексуальным домогательствам или кто-то злоупотребил своей властью, как все вокруг начинают обвинять ее во лжи. Считается, что псевдожертвы кричат «караул» по поводу и без повода, чтобы отомстить бывшему парню или мужу. Общество верит, что почти всегда секс происходит по добровольному порыву, но потом одна сторона начинает жалеть, что согласилась. Многие думают, что таким образом девушки просто пытаются привлечь к себе внимание или вымогают деньги, в общем, всеми силами стремятся одержать верх над врагом.
= Считается, что обманщицы кричат «караул» по поводу и без повода, пытаясь отомстить бывшему парню или мужу
Даже те, кто называет себя феминистками, иногда склонны попадать в эту ловушку. К примеру, когда актриса Аврора Перрино публично обвинила сценариста сериала «Девочки» Мюррея Миллера в том, что тот ее изнасиловал, сопродюсеры проекта Лина Данэм и Дженни Коннер опубликовали совместное заявление (117), в котором говорилось, что они обладают «инсайдерской информацией» и потому уверены, что «обвинение относится к числу тех 3 % ложных свидетельств о насилии, которые, по статистике, фиксируются ежегодно»[96]96
Заявление более чем странное и жестокое, особенно с учетом того, что за несколько месяцев до инцидента Данэм писала в Twitter: «Женщины никогда не врут об изнасиловании». Lena Dunham (@lenadunham), Twitter, August 4, 2017, twitter.com/lenadunham/status/893566035638407168. Впрочем, вскоре после того, как Данэм выступила в защиту Миллера, она снова изменила свое мнение. Она написала еще одно сообщение, в котором заявила поклонникам и подписчикам: «Я наивно полагала, что важно высказать свое мнение о том, что в кулуарах происходило с моим другом в течение последних нескольких месяцев и что совсем недавно всплыло на поверхность. Теперь я понимаю, что в тот момент мои высказывания были неуместны, и приношу свои извинения». Lena Dunham (@lenadunham), Twitter, November 18, 2017, twitter.com/lenadunham/status/932050109121970176. – Прим. автора.
[Закрыть].
И это не единичный случай: очень многие скорее готовы допустить, что женщина бьет ложную тревогу, и не склонны верить фактам, выставляющим знакомого им мужчину в дурном свете.
Обвинения в изнасиловании действительно бывают ложными, хотя это достаточно редкое явление. Большинство людей вряд ли правильно представляют себе, кто именно выступает обычно с такими претензиями. Сандра Ньюман, автор статьи на портале Quartz, проанализировала исследования, посвященные этой теме, и пришла к интересным выводам (118). Реальные жертвы насилия могут принадлежать к самым разным слоям общества и демографическим группам. А вот фальшивые иски обычно подают люди вполне определенного типа. Ньюман пишет, что они, как правило, уже бывали уличены в мошенничестве или в фабрикации нанесенного им ущерба. В общем, эти личности неблагополучны, ведут беспорядочный образ жизни, имеют некоторое уголовное или околоуголовное прошлое и связаны с криминальной средой[97]97
Ньюман отмечает, что в данном случае речь идет о взрослых. Подростки иногда «придумывают» истории об изнасиловании, однако их мотивация иная. Как правило, они делают это, чтобы оправдать свое участие в сексе. Нередко они соглашаются на него добровольно, но при этом боятся гнева старших и пытаются уйти от ответственности. В большинстве случаев подобные жертвы вымышленных преступлений вовсе не стремятся к огласке и обращаются в полицию, только если на этом настаивают их родители. – Прим. автора.
[Закрыть]. Кроме того, они в большинстве случаев склонны приводить в качестве доказательства «факты», которые в коллективном сознании твердо ассоциируются с противоправными действиями и преступным насилием. Анализ не нашедших фактического подтверждения заявлений об изнасилованиях, поданных в полицию Лос-Анджелеса, показал, что в 78 % были указаны отягчающие обстоятельства: жертве якобы угрожали ножом или пистолетом, в насилии участвовала целая банда, были зафиксированы другие телесные повреждения, не связанные с сексуальными действиями».
= Женщины притворяются, потому что общество не принимает их правду
«В придуманных историях об изнасиловании обычно фигурирует вооруженный незнакомец, потому что именно такому сюжету верят окружающие», – сказала в беседе со мной Хардинг. Когда женщины лгут о насилии, они редко сочиняют сложные обстоятельства, в которых согласие может рассматриваться как нечто двусмысленное и неопределенное. А вот сценарии, вызывающие много вопросов, в большинстве случаев оказываются правдивыми (речь идет, скажем, о многочисленных историях, когда изначально женщина была согласна на секс, но в процессе все пошло совсем не так, как ей того хотелось бы; или о распространенных, почти анекдотических ситуациях, когда двое сильно выпили и вечер закончился нежелательным для женщины интимным приключением). Нужно учитывать: тот, кто хочет уничтожить репутацию другого человека, обвинив его в изнасиловании, не станет выставлять себя самого в невыгодном свете. Настоящие обманщицы скорее будут изображать идеальную жертву и не дадут публике поводов усомниться в том, что все рассказанное – истина. Стратегически невыгодно замутнять картину, рассказывая: «Я сначала согласилась, а потом передумала». И наоборот: когда жертва все же делает такое заявление, вероятнее всего, она говорит правду.
Ложь обычно продумана и логически выстроена. Женщины лгут из чувства самосохранения. Ради этого они иногда имитируют оргазм, выдумывают несуществующего бойфренда или скрывают свое прошлое. Они притворяются, потому что общество не принимает их правды. Правда несет в себе риск, а социально приемлемая ложь – это наилучший способ приспособления к обстоятельствам.
Женщины лгут, ибо в ряде случаев ложь – единственная возможность выразить более глубокую истину. Алиса Шварц, для одной из своих книг исследовавшая документы, связанные со сфабрикованными обвинениями в изнасилованиях, сказала мне: «Конечно, дело могло обстоять не так, как жертвы пытались представить его полиции. Но в любом случае за этими обращениями стоят вполне реальные боль и насилие, присутствовавшие в их жизни».
«Что же это за истина, которая не находит себе иного выражения, кроме как в ложном обвинении?» – задается вопросом Шварц. В другом интервью, которое я брала у Жаклин Фридман, я нахожу нечто вроде ответа на него. «Если кто-то говорит, что ощущает давление, – полагает моя собеседница, – значит, в его жизни что-то действительно происходит, и этот человек глубоко травмирован». Даже самое беззастенчивое вранье об изнасиловании, которого не было, метафизически свидетельствует об отчаянном положении женщин, вынужденных жить в обществе, где им никогда не верят и где их мнение систематически игнорируют.
Когда мы анализируем женское притворство, то обычно концентрируемся на том, что оно говорит нам о самих представительницах прекрасного пола, а не о социуме, в котором они существуют. Но если как следует разобраться в причинах, стоящих за этой нечестностью, нам откроются совершенно неожиданные истины. Женщины лгут, потому что им постоянно твердят, что их правда неприемлема. Как ни парадоксально, лучший способ покончить с ложью и заставить нас не прибегать более к ней – проявить открытость, уважение и доверие.
