Читать книгу "Антисемитизм в метапсихологических очерках. Бессознательная месть за необратимость антропогенеза"

Психическая эволюция

Как ни мал путь, пройденный бессознательным человека от антропогенеза, но прогресс все же очевиден. Отцеубийство, каннибализм, инцест еще могут иметь очень редкие индивидуальные проявления, но в целом правильно признать их окончательно изжитыми. Лидерство еврейского бессознательного в психической эволюции очевидно. Сознательные попытки оказаться впереди этого бессознательного паровоза в человеческой эволюции успехом не увенчались, но принесли много бед. Достаточно вспомнить послевоенную борьбу в СССР (по сути антиеврейский террор) с бессознательным «космополитизмом» за «научную» космополитическую идею. И это сразу же после Холокоста! Идея, дизайн этой эволюции – психическая устойчивость с исчезновением фаз 1, (6) – 3 в общечеловеческой диаспоре [3]. Жизнеутверждающий инструментарий, оставляемый в психической эволюции еврейским бессознательным первому культурно-историческому типу, естественно, создается не из альтруистических побуждений. Оно при этом занято решением исключительно собственных проблем. Рассмотрение этого инструментария и свойств еврейского бессознательного, его порождающих, уместно совместно с антисемитизмом и десакрализацией бессознательного первого культурно-исторического типа. Настоящая глава – только прелюдия к такому рассмотрению.

«Еврей в диаспоре – загадка и тайна человечества. Если угодно, в истории есть только одна тайна, и эта тайна, – пишет Б. М. Парамонов, – еврей» [2]. Если бы решение фрейдовской задачи [1] состояло бы из разгадок таких тайн! Разгадку первой из них нетрудно вычислить из изложенного, принимая во внимание множественность первого культурно-исторического типа бессознательного, универсальность второго и происхождение второго из первого [3]. Разгадка второй – того же свойства, что и тютчевское: «Умом Россию не понять». Но рассмотрение свойств еврейского бессознательного мы уже вынуждены вынести за скобки. Генезис его известен [3].

Психическая эволюция обременена конфликтами и драматична. Если бы задача, поставленная Фрейдом [1], была бы решена, то был бы решен и тяжелейший ближневосточный конфликт. От него не отсидеться ни в Западном полушарии, ни в Восточном. Путь к решению – не в повторении мантры о палестинском государстве и в бесчисленных заклинаниях о возобновлении «мирного процесса» с террористами и камнеметателями. С таким же успехом, соединяя клеммы (+) и (-), можно заклинать аккумуляторную батарею, чтобы не произошло короткого замыкания. Все равно произойдет! Влечения-антиподы длительно разделены в десексуализированном либидо [6]. При их сближении и аннигиляции, как было указано выше, оба культурно-исторических типа бессознательного разделяются по времени. У первого типа стрела времени получает обратимость, второй – с этой стрелой не связан и «первородного греха» не имеет [3]. Решение проблемы – в симбиозе двух райских деревьев [3], но не в библейском, а в секуляризованном (прости Господи!) Рае. Сим победиши!

Ни культурно (но не цивилизационно) оправданный бессознательный страх ислама перед женщиной [3], ни церковь, оставленная вифлеемским любителем α– и Ω– сингулярностей, притч и афоризмов – благочестивых чувств не вызывают! Евхаристия – манифестация присутствия «первородного греха» [3].

Литература

1. 3. Фрейд, «Будущее одной иллюзии», в кн.: Неудовлетворенность культурой, Московский рабочий, Москва (1990).

2. Б. М. Парамонов, Конец стиля, АГРАФ, Москва (1997).

3. М. А. Андронов, «Архаический смысл цикла культурного строительства», Философ, исслед., №3—4 (2002).

4. 3. Фрейд, «Человек по имени Моисей и монотеис тическая религия», в кн.: Я и Оно, ЭКСМО-Пресс, Москва (1998).

5. А. Т. Фоменко, Новая хронология Греции. Антич ность в средневековье, МГУ, Москва (1996), Том 1, с. 221.

6. М. А. Андронов, «Репрессивность культуры в ис торическом процессе и в постмодернизме», Созн. и физ. реал., 6 (5) (2001).

7. Л. Н. Гумилев, Этногенез и биосфера Земли, Гид– рометеоиздат, Москва (1990).

8. А. А. Боковиков, «Открытие кремниевой формы жизни на Земле», Созн. и физ. реал., 3 (6) (1998).

9. С. Н. Голубев, «Биоструктуры как фрактальное отображение квазикристаллической геометрии», Созн. и физ. реал., 1 (1 – 2) (1996).

10. К. Г. Юнг, «Символы матери возрождения», в кн.: Между Эдипом и Озирисом, Совершенство, Мо сква (1998).

11. М. А. Андронов «Обратимость центральной дог мы молекулярной биологии», Философ, исслед., №1 (2003).

4. Мифотворчество и демифологизация в постмодернизме

Миф – «щадящая зона» в болезненном переходе от принципа наслаждения к принципу реальности.

З. Фрейд.

Большинство мифотворцев до конца дней своих остаются в этой «щадящей зоне», так и не решаясь на действительно болезненный переход, указанный Фрейдом.

Эскапизм постмодернизма от репрессивности культуры уже отмечался [1], но его попытки устранить примат культуры над бытием, возникший в антропогенезе [2], могут только повышать и без того высокую изобретательность человека в бессознательном поиске средств прекращения своего существования как биологического вида.

Маргинальность, перенасыщенность метафорами, стилистическая игра смыслами, отсутствие какой бы то ни было стилевой концептуальности в постмодернизме преподносятся часто как следствие свободы и демократии [3].

В известной мере это так, поскольку тоталитарные режимы всегда строятся по художественному проекту с отчетливо выраженной стилевой завершенностью. Столь ли глубок разрыв с модернистским наследием в постмодернизме?

Горестные повторные открытия ницшеанской истины «по ту сторону добра и зла», «нерепрессивной» культуры и «эроса невозможного»2222
  К чести Вяч. Иванова он позже осознал свою личную ответственность за содеянное.


[Закрыть]! Те же самые грабли! Путь ведь уже был пройден! Через (П) устоту (хоть бы и (п) елевинскую) – в Рабство! Неподотчетность художников самому Господу Богу – (п) арамоновско-ницшеанский миф! Одни – Ницше, Юнг, Камилла Палья, Лени Рифеншталь от этой нудной обязанности освобождены, другим – Гитлеру, Берии, Сталину такая освобожденность не прощается! Художник вправе мечтать об «иной свободе» [4], как мечтал библейский Иосиф в застенке у Потифара и на службе у фараона. Advocatus diabolis вовсе не обязательно должен продаться с потрохами черту! Но об этом позже. А. М. Эткинда [4] можно дополнить. Пушкин освоил-таки «иную свободу», но своей личной, а не чужой судьбой!

В модернизме решающую роль играла массовая сексуальная девальвация. С известной грозностью этого природного феномена в канализировании гигантской психической энергии к антисоциальным целям читатель может быть уже знаком [1]. Судя по ситуации, он-то и начинает играть ту же роль в постмодернизме.

«Фактор икс»: рассеянная энергия Галактики или десексуализированное либидо?

«Фактор икс» – энергоноситель пассионарного толчка, относящегося к этнокультурным системам, «явно неземного происхождения». «Мы не одиноки в мире! Близкий Космос принимает участие в охране Природы» [5. С. 485]. Неужели всерьез можно думать о том, что первобытный анимизм «близкого космоса» заставит решать его наши проблемы? Слишком уж хорошо, чтобы быть правдой! Читатель сам может подтвердить или опровергнуть эту внеземную (как и противопоставленную ей) гипотезу, а мы остановимся на земной [1]. Отметим только, что в этих толчках Л. Н. Гумилев усматривает ницшеанскую «очистительную силу», а мы – танатальную дискретность культурно-исторического процесса. Короче, все, что у него за здравие, у нас – за упокой! Как в мифах и в действительности. В одном он прав: феномен пассионарности существует и приводит к мощным пассионарным толчкам!

В нашем случае это феномен Природы. Имеет размерность силы (как всякое влечение), действует во времени (размерность импульса), проявляется в индивидах и в социуме. Он – результат уклонения от цели прямого влечения части обычного сексуального либидо. Следствием такого уклонения служит включение в его содержимое первичного позыва-антипода – влечения к смерти. Такое десексуализированное либидо – реакция Природы (проявляющаяся в человеке) на его культурную (сексуальную) экспансию. Оно – совокупное представительство не только живой, но и неживой Природы в человеке и в социуме. Естественно, не в гумилевском понимании – много в ней лесов, полей и рек! Не имея возможности подробно описать все фазовые переходы десексуализированного либидо, тезисно отметим только три из шести:

– богославско-мужскую (в направлении роста репрессивности культуры);

– богоборческо-женскую (в направлении снятия репрессивности культуры);

– танатально-дискретную (резкий переход с изменением знака времени [2] из глубокого богоборчества через нулевую репрессивность в чрезмерно репрессируемое состояние; с массовым истреблением выразительных носителей десексуализированного либидо).

Между богославской (мужской) и богоборческой (женской) – всегда смена знака десексуализированного либидо в точке максимальной репрессивности культуры без изменения знака времени [1]. Наступление танатальной дискретности – момент уравнивания площадей под кривыми десексуализации на мужской и женской фазах. Сведение двадцати фаз к двум – суть Ветхозаветной истории [2]. Да усмотрит здесь знаток гегелевской диалектики Б. М. Парамонов что-то очень важное! «Викторианец» Фрейд давно усмотрел. Написать не успел. Для наглядности представим соответствующие этим фазам наиболее ранние библейские сцены: переход богоборческой (женской) фазы в танатально-дискретную – строительство Вавилонской башни; танатально-дискретная – Вавилонское столпотворение. В дальнейшем нас будут интересовать только женская и танатально-дискретная фазы и обслуживание мифотворчеством последней. Либидо на этих фазах десексуализации и есть гумилевский «Фактор икс». Названия фаз здесь имеют два источника: богославская, богоборческая, танатально-дискретная – Ветхий завет; мужская и женская – по наследованию детьми тотема в тотемическом сообществе [1, 2].

Финал Ветхозаветной истории – ось устойчивого равновесия маятника часов исторического времени. Любому уклонению маятника от этой оси, вызванному мифологемами энергии десексуализированного либидо, будет соответствовать своя референция архаического наследия иудаизма. Результатом бессознательного усвоения этого наследия должно было явиться другое бессознательное – определенный культурно-исторический тип людей. Суть его в одновременных предельных: культурной репрезентативности и репрезентативности внеположности культуре с колебаниями в жестко ограниченных пределах.

Библия – не конец еврейской истории, а всемирно исторический процесс, допускающий раскачку маятника часов исторического времени в широких пределах, а в завершенном иудаизме – в пределах только мужской и женской фаз. Фазы танатального дискретирования, избыточной репрессивности и невротического вымирания оказываются исключенными [2].

Метафоры

Б. М. Парамонов справедливо отмечает, что искусству противопоказано прямоговорение, требуется аллегория, в некотором смысле противопоставляя искусство реальной жизни во всей полноте бытия [6]. Но это самое бытие преподносит в виде устоявшихся понятий умопомрачительные метафоры2323
  В физике: «странность», «очарование», «кварк»; в теории чисел: «мощность».


[Закрыть], и во всей его полноте (включая гуманитарные, естественные и точные науки) прямоговорение тоже отсутствует. Оно внеположно не искусству, а бытию во всей его полноте. Однако толкование этих метафор должно обходиться, по возможности, без художественных образов. Может быть, это в какой-то степени послужит извинением автору за тяжеловесные психоаналитические трюизмы. Приведем только относящиеся к предмету исследования, отметив, что сеть условий этих метафор широко раскинута, чтобы в ней обязательно оказались жертвы. Какая из них будет притянута – зависит от конкретной культурно-исторической ситуации. Итак, вознесение Христа на небо, «призрак бродит по Европе» с середины позапрошлого века, «пролетарии всех стран», которым надлежало соединиться для мировой революции, «Эрос невозможного» Вяч. Иванова, «лучистое человечество» К. Э. Циолковского, «эфирные люди» В. И. Вернадского, «научный» коммунизм, новый мировой порядок (юденфрай), «штепсель, не подходящий ни к одной человеческой розетке» Камиллы Палья [7] суть метафоры массовых и индивидуальных проявлений десексуализированного либидо. К ним следует добавить приведенный Б. М. Парамоновым фрагмент (столь милый для Камиллы Палья) из шекспировской трагедии «Антоний и Клеопатра».

 
…Бывают испаренья
С фигурою дракона, или льва,
Или медведя, или замка с башней,
Или обрыва, или ледника
С зубцами, или голубого мыса
С деревьями, дрожащими вдали.
Они – цветы вечерней мглы. Их формы
Обманывают глаз…
…То, что конем казалось,
Внезапно растворяется во мгле,
Сливаясь с нею, как вода с водою…
Твой командир теперь
Такой же самый призрак, милый Эрос.
 

О психоаналитической символике этого фрагмента можно писать трактаты, но сейчас для нас важно лишь то, что «цветы вечерней мглы» еще не Танатос, притом что Эрос уже оставлен, а это значит, что опущены паруса и покинут руль, управляющий человеческой судьбой.

Пошел процесс деперсонализации личности, пока она не «растворяется во мгле, сливаясь с нею как вода с водою». Понимает ли «воительница» [7. С. 246 – 247], что от призраков «обманывающих глаз» до Холокоста – рукой подать? Возможен ответ: в Америке может произойти все, что угодно, но в одном можно быть уверенным, что Большой каньон не будет превращен в Бабий яр или в концлагерь. Но во всей полноте бытия концлагерю найдутся и другие эквиваленты. Копошась в мусорном бачке, конечно, трудно представить себе такие эквиваленты в своей, не говоря уже о более высокой, цивилизации. «Воительницы» в сочетании с рецепиентами вэлфера, естественно, не способны ни к сублимации, ни к вытеснению либидо, и их широкое распространение может дать на этот счет пищу для размышлений.

По ту (и по эту) сторону Атлантического океана они пишут не для «вящего анализа». Ну вот – скажет читатель – охота на ведьм! Есть, конечно, такой грех. Но грех небольшой, как не велики средства, которыми можно остановить массовый психоз. Против массы не попрешь, а против ее выразителей, ищущих семиотику для танатальных влечений, и приватных средств психоанализа достаточно. Ведьма-то не со штепселем, а с мечом! [7. С. 245]. Фрейд усмотрел бы здесь гигантский психический регресс взрослого интеллигентного человека к ранней инфантильной фазе. Но мы на нем останавливаться не будем. Отметим только, что пролонгация любых инфантильных психических потребностей в интеллектуальную сферу выносит смертный приговор жизнеутверждающим влечениям социума. В эру массовых коммуникаций персонифицированность этих потребностей значения не имеет. Юнгианка Палья – не лучшая компания для выхода в сверхлюди через заигрывание с ницшеанским инстинктом декаданса.

Авторы бессознательных метафор либидо (художники – по преимуществу сублимированного сексуального, мифотворцы – десексуализированного) были поглощены своими идеями нередко до полного самоотвержения. У них эти метафоры – нечаянный побочный (а по существу главный) результат их деятельности. Подавляющее большинство из них ни о каком либидо и не слыхивало. Автор же сознательных метафор (от «астрально-метеорных» до персонифицированных) – Юнг – знал, что, браконьерствуя ими на обширном апокрифическом материале Фрейда, он сорвет бурные аплодисменты у неразборчивой публики. Эти аплодисменты гремят и по сей день. К несчастью, даже у Б. М. Парамонова! К научной новизне художественные клише-метафоры Юнга имеют такое же отношение, как и бурные аплодисменты, а к мифотворчеству пассионарной публики, включая фашизм… – пусть оспорит меня читатель, если он не поэт-романтик, разумеется. Идее такой дискуссии не уступила бы и другая – рассмотрение вопроса в музыкальных аллюзиях. Имею в виду не убогое бормотание Ницше о рождении трагедии «из духа музыки» [9], а аннигиляцию природных психоаналитических конструкций: мажора (трансформированный в нарцистический либидозный приток) и минора (загрузка психического аппарата от либидозной утраты). Вот из какого десексуализированного «духа музыки» («по ту сторону» тональности) рождаются не художественные, а действительные трагедии. История ХХ в. – достоверное тому свидетельство. Музыкальное отображение десексуализированного либидо оказалось строже и выразительнее вербального. Шенберг – музыкальное кристаллографическое описание бессознательного маточного раствора Ницше. Последователям этого «музыкального» Ницше в постмодернизме несть числа. В отличие от вербальных юнгианских последователей они – только более строгие представители феномена2424
  «Черный квадрат на белом фоне» Малевича – более грубый, но тот же феномен – аннигиляция колориметрических характеристик.


[Закрыть]. Вредоносность их существенно ниже, чем вербальных из-за отсутствия у них (и в музыке вообще) клише-метафор – универсальной основы социальной художественной фантазии. Повсеместное отторжение психоанализа в его «ортодоксальной» форме – признак широчайшей мифологизации современного гуманитарного мышления.

Ницше, Юнг, Палья и другие в аспекте нравственности

Сама постановка этого вопроса вызовет отторжение как от «ортодоксального фрейдизма». В лучшем случае – снисходительно небрежную улыбку. Но основа его решения – крах любых гуманистических иллюзий.

Альберт Швейцер идет от Ницше? Разве он считал себя «сверхчеловеком»? Социально спроецированный идеализм Ницше, требующий человеческих жертвоприношений, – это строма, служащая идеологическим обеспечением раковой бластомы. В ней ведь тоже жизнь! Да еще какая! Только ницшеанская! Нерепрессивная! В сообщающихся со смертью сосудах! Ведущая к тотальной гибели! Ее инфантильные клетки не способны воспринять репрессивность культуры, предъявляемой организмом к больному органу. Для нее и необходимо преодоление моральных установок как «реликтов одностороннего сознания».

Человеческая жизнь шире морали, поэтому-то и можно разговаривать с ней языком раковой бластомы и ввести репрессивность ницшеанско-фашистско-большевистского типа культуры. Что общего между швейцеровским «благоговением перед жизнью» и ницшеанской «радостью об уничтожении индивида»? Марксистско-ленинской диалектикой здесь попахивает! Дело не в филантропии, а в разрушающем воздействии Лжи на косное вещество Планеты. Вот это-то Альберт Швейцер прекрасно осознавал. Он – антипод Ницше.

На разрушающее воздействие Лжи указывал и Л. Н. Гумилев, хотя он и не распознал дифференциацию действительных и фантомных исторических событий. Ницшеанская по сути, марксистско-ленинская по форме диалектика – проверенный широчайшей практикой итог (всемирно-исторического значения) преодоления «реликтов одностороннего сознания» с охватом целостности бытия.

«Сознательно» манипулируя сообщающимися сосудами «благоговения перед жизнью» и «радости об уничтожении индивида», она нарушила естественный баланс двух самых главных влечений человека и природный способ установления этого баланса в социуме.

ГУЛаг, экономические и экологические бедствия бэдленда – не природные феномены, а результат этого нарушения.

Не лучше ли такую «сознательную» манипуляцию доверить бессознательной Природе?

Приравнивание Добра к Злу без убедительных природных оснований для этого за пределами узкой полосы свободного волеизъявления человека (от «благоговения» до «уничтожения») равнозначно приравниванию Лжи к Истине.

Эта диалектика – хорошая лазейка для «сознательного преобразования (бессознательной) Природы» и новых «нерепрессивных» культурных ренессансов, будущие жертвы которых для переживания бытия во всей его полноте уже сейчас готовы довольствоваться суррогатами сублимации смерти.

Они не знают еще, что сублимации смерти не бывает! Низкая избирательная способность мощного либидо, стремящегося к разрешению, часто объясняет невзыскательность к достоинству объекта для его изживания. Применительно к обычному либидо индивида – сексуального, а к массовому десексуализированному – объекта временной фиксации – и делает фактор времени особенно важным. В обоих случаях – краткое по времени обнуление репрессивности культуры.

Ширина полосы тождественности Добра и Зла (полосы свободного волеизъявления человека) находится в обратно пропорциональной зависимости от ширины границы, разделяющей жизнеутверждающие и танатальные влечения социума в его десексуализированном либидо и в прямо пропорциональной – с увеличением влечения социума к самоистреблению, вызванном инстинктом декаданса2525
  Спроецированное на евреев собственное предчувствие Ницше катастрофы надвигавшегося ХХ в. Для упрощения понимания социальной ипостаси Танатоса можно оставить ей это ницшеанское название.


[Закрыть].

Пределы изменения культурного и внекультурного представительства Природы в бессознательном и определяют ширину разделяющей границы. Когда уровень десексуализации достаточен для компенсации «язв культуры», возникающих в мужской фазе, и мал в женской для перехода в фазу танатальной дискретности, можно уверенно вести речь о свободе совести. В этом – сакраментальный смысл отсутствия окончательного воплощения Богооткровенной истины в иудаизме. Графическая интерпретация феномена дана в работе [2]. В точке генезиса еврейского бессознательного (максимальная репрессивность) ширина разделяющей границы – предельно возможная из-за отсутствия Танатоса [1]. Вот почему ни один еврей, поставленный Б. М. Парамоновым под знамена «еврейского философа» Ницше (кроме самого знаменосца), указанную ширину границы в сторону Зла (танатальных влечений) не преступил. К Шестову, Эренбургу, Швейцеру, как и к их библейскому прототипу Иосифу, тяготеет и Пушкин, сказавший все, когда нельзя было говорить ничего! Угодил только в ссылку! Не в Бастилию же! Еврей – в ментальности, русский – в судьбе. Если уж собирать фамилии выдающихся евреев под знамена этого «еврейского философа», то зачем же обходить вниманием фамилию главного знаменосца и воплотителя его идей «во всей полноте бытия»? Для «вящего анализа»? Где притаилась базаровская «Царевна-лягушка», у десексуализированного Ницше искать не надо. Она лежит на поверхности. Ясно, «радость об уничтожении (какого) индивида» для Ницше будет особой! Бога! Но, чтобы обожиться, убитого Бога нужно съесть! Вот почему христианский евхаристический каннибализм его не устраивает. Ему нужен настоящий, за первичной тотемической трапезой! По части же человеческих жертвоприношений можно отметить, что они были сознательными (без кавычек) попытками уклонения от хаоса самоистребления. До понимания серьезности переживаемых праисторическими людьми проблем ни Ницше, ни Юнг, ни Палья не доросли. Казнь Спасителя – запоздалый феномен из той же обоймы, заменивший обряд обрезания Его Жертвой. Толкование Фрейдом обряда обрезания должно быть дополнено в этой связи заменой реальных человеческих жертвоприношений символическими. Но символические Ницше также не устраивают. Ему нужно созерцание первобытных, реальных, но в новых исторических масштабах! Вся философия Ницше (кроме метафорической символики) ничем не отличается от философии преступника, бессознательно чувствующего свою вину. Отсюда и самоидентификации с Христом («Се Человек», «Распятый») в эпистолярном наследии этого (сверх) человека и антихриста.2626
  Очерк «Бледный преступник» в «Так говорил Заратустра» очень примечателен.


[Закрыть]

Роза из навоза это не тот случай! Из навоза этих персонажей роза ну никак не получится! Трудно поверить, что Палья для такого опытного психоаналитика как Б. М. Парамонов, «неведома зверушка» [7. С. 249]. Десексуализированные либидуны бывают не только мужского, но и прекрасного пола! А теургическую ивановскую «Башню» она ему не напомнила? С ее «Эросом невозможного»? Палья – носитель того же самого явления, что и лидер русских символистов Вяч. Иванов. Феминизм за разумными пределами (когда «штепсель» загорающейся женщины уже «не подходит ни к одной человеческой розетке») – феномен из той же обоймы. Пусть же полюбуется Б. М. Парамонов также на аналогичный мужской феномен в США – Promis keepers (верность клятве, завету) с теургическими мистериями на стадионах. Здесь только нужно иметь в виду, что у женщин на Западе свой пол совпадает с виртуальным (в действительности «розетка для штепселя» Камиллы Пальи), а у мужчин виртуальный пол – противоположен. Вот и мечтают они на стадионах о виртуальной «Прекрасной Даме», забыв о своей, реальной. Феминизируются и те, и другие. Женщины – реально, мужчины – виртуально. Ситуация как в России в начале ХХ века. Не имею возможности полюбопытствовать, но на этих стадионах должен быть «цвет» американского общества, как в ивановской «Башне» – русского! Что такое юнгианская «самость, пребывающая во всем» «как психическая тотальность» в «целостности феноменального мира» [10], если это не высокохудожественный гимн превращению личностей в единое стадо? Спасибо Юнгу! В минуту уныния, когда автором овладевает тоска по твердой власти, он всегда возвращается к этим строкам!

А что за культурная позиция Пальи: «опредмечивание, экстерьеризация, объективация творческого духа» [7. С. 250]? А кладовщица на складе этот самый опредмеченный дух-то оприходовала? Вот уж поистине: «Красота спасет мир!» А на каком основании самку Наташу Ростову (только не «плодородную», а «плодовитую») Палья зачислила в андрогины? Ну, ей видней! На смысловое овладение юнгианскими «синхроничностями акаузальных смысловых отношений», вневременными и внепространственными «архетипами коллективного бессознательного» «опредмеченного духа» читателя явно не хватит.

Неколлективным бессознательное быть не может даже во сне [1]. Разве что в коме индивида или «вне времени и пространства» – в Вечности, в Боге! Царствие ему небесное! Вот куда Юнг его поместил! Вот она ницшеанская «радость об уничтожении индивида»! Вот для чего меч у Камиллы Пальи! Вот куда ведет миф о «нерепрессивной» культуре в постмодернизме! Культура – не социальный, а природный феномен, проявляющийся в социуме. Декларация отмены имманентно присущей ей репрессивности для юнгианского преодоления моральных установок «как реликтов одностороннего сознания, не способного охватить целостность бытия», равнозначна декларации отмены действия объективных законов природы. Это не означает, естественно, незыблемость моральных установок и соответствующих им культурных парадигм, смена которых – тоже природный процесс, проявляющийся в обществе. В периодах, соответствующих этой смене, репрессивность культуры действительно отсутствует. Но это опасные периоды, когда жизнеутверждающие влечения социума и его влечения к гибели наиболее близко подходят друг к другу для совместного изживания [1].

Следов поспешного преодоления моральных установок «как реликтов одностороннего сознания, не способного охватить целостность бытия», достаточно и их касаться больше не буду. Не возражаю против того, что жизнь шире морали (из изложенного здесь ясно, что в некоторые исторические периоды – существенно шире), но в усиленном педалировании этой темы можно всегда усматривать сознательную рационализацию какого-нибудь бессознательного феномена.

Бердяев был прав, назвав большевизм негативом христианской аскезы. Нетрудно заметить, что треугольник Кандавла, приведший к христианству, перевернут относительно такового, приведшего к большевизму. Мужское совпадение вершин его в христианстве и большевизме объясняется тем, что христианство было прямым образованием2727
  К иудеям не относится. Если бы оно у них состоялось, то было бы тоже реактивным.


[Закрыть], а большевизм – реактивным, вытеснившем женскую доминацию в комплексе и заменившем ее мужской. Вот почему христианство не было «прикровенным восстанием иудеев– гомосексуалистов». Иначе, по тем же «гомосексуальным» основаниям возник бы и большевизм. Что это не так, Б. М. Парамонов хорошо знает. Общим было только обнуление репрессивности культуры [1]. Но в разных фазах: при возникновении культа (конец фазы 3), а также в разделении церквей (как и в возникновении большевизма) – фаза 6 [2].

Создание новых мифологем неизбежно из-за неизбежной десексуализации либидо, но социально предпочтительные формы – не в реактивном (религиозно-культурном) изживании массового десексуализированного либидо, а в указанном несколько ниже. Иначе женоубийца Позднышев обязательно превратится в самоубийцу Федю Протасова у «зеркала русской (да и не только русской) революции». Резкий рост числа молодежных самоубийств в России в 1907 – 1913 гг. – известный факт. Что-то не улавливаются здесь инцестуозные мотивы юнгианского возрождения! Все с точностью до наоборот! Таковы реальные последствия юнгианского мифологического возрождения. Юнгу не мешало бы понять, что «символ Дерева, обвитого змеей, следует толковать (не) в значении матери, оберегаемой от инцеста» [11]. Для такого его значения в Раю было другое дерево – «Древо жизни». Не змей оберегал его, а Бог! И, как видим, уберег для универсального культурно-исторического типа бессознательной психической инстанции у человека, до которой юнгианские «архетипы» так и не возвысились. Если Юнг это знал (а ведь не мог же не знать!), то тем хуже для него! Что означают такого рода «нечаянности» в психоанализе объяснять не надо. Христианский крест – биполярная символика не деревьев вообще (мужская и женская, по Юнгу), а двух вполне конкретных запретных райских деревьев: отцеубийственной смерти с познанием добра и зла новой культурной парадигмы и вечной жизни2828
  Место пересечения обоих деревьев – символ нерепрессивной культуры и танатальной дискретности.


[Закрыть]. Иначе: двух культурно-исторических типов бессознательной психической инстанции у человека [2]. Юнг же символ дерева смерти преподнес в значении жизни. Все точь-в-точь, как у Ницше, и мотивация одна и та же – замещение собой Бога! Он надеялся на мощь всепобеждающего учения Фрейда, которое ради этой цели до неузнаваемости исказил и которым Ницше, естественно, совсем не владел. Такому мощному инструменту и такое убогое применение! Еще один реваншист из архаического осадка иудаизма! Мерило глубины залегания этого осадка по антропосфере планеты – антисемитизм – неосознанная зависть носителей инстинкта декаданса к свободным от этого инстинкта. Только там, в этом архаическом осадке (при односмысловых понятиях культа и культуры) и могли быть справедливыми культуртрегерские идеи мифотворчества Юнга. Единство генезиса культа и культуры первым завершил иудаизм. Последующее мифотворчество неизбежно стало внеположным культуре и враждебным научному мышлению, поставляя компенсирующее жизненные невзгоды удовольствие в указанную Фрейдом «щадящую зону» и снижая, тем самым, уровень вытеснения, требуемый жесткими условиями существующей реальности. Кровавая расплата за это удовольствие неизбежна!