Текст книги "Цветущий сад"
![](/books_files/covers/thumbs_240/cvetuschiy-sad-3605.jpg)
Автор книги: Маргарет Пембертон
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Его сторонники думают так же, а они – верные ему люди.
– А вы?
– Разумеется, – ответила Нэнси. – Ведь он мой отец.
Они снова коснулись больной темы. Между ними стояли их отцы со своей непримиримой враждой.
– Я никогда не понимала, почему наши деды относились друг к другу как братья, а отцы… – задумчиво произнесла Нэнси.
Рамон пожал плечами:
– Трудно сказать. Это давняя история.
– Ваш отец обязан жизнью О'Шогнесси. С другой стороны, О'Шогнесси обязаны своим процветанием Санфордам. Однако это имя до сих пор запрещено произносить в присутствии моего отца. Это выше моего понимания.
– Не стоит думать об этом. – Рамону совсем не хотелось продолжать эту тему.
– Санфорды считаются англичанами, а ваш отец – португалец. Как вы это объясните? – спросила Нэнси после небольшой паузы.
– Мой дед, висконд Фернандо де Гама, занимал пост министра в правительстве королевы Марии. Бабушка была на двадцать лет моложе его и очень красива. Лео Санфорд влюбился в нее, однако повел себя совсем не как англичанин. Вместо того чтобы проявить сдержанность, он похитил ее. Скандал взбудоражил все португальское общество, и они вынуждены были несколько лет скрываться в Америке, пока мой дед не умер. Во время побега моя бабушка, испытывая глубокие материнские чувства, захватила с собой своего сына. Это был мой отец. Тогда ему было два или три года.
– И именно тогда мой дед спас его, вытащив из воды?
– Да. У любовников не было времени дожидаться отправления подобающего им роскошного судна. Оскорбленный висконд преследовал их по пятам, и они отправились в Новый Свет на корабле, набитом ирландскими эмигрантами.
– Какая романтическая история!
Рамону до боли хотелось поцеловать ее.
– У них больше не было детей, – сказал он. – Лео Санфорд оставил моему отцу все свое состояние. Торговые суда для перевозки вин, предприятия в Америке и в Европе. При этом он выдвинул условие, что тот возьмет фамилию Санфорд. Он отправил моего отца учиться в Англию и делал все, чтобы воспитать его в английских традициях. – Улыбка тронула губы Рамона. – Но он явно потерпел неудачу.
– Однако Санфорды жили в Португалии свыше трех столетий, – возразила Нэнси. – Несомненно, они должны считать себя португальцами, а не англичанами.
– Вы недостаточно хорошо знаете их, – сухо заметил Рамон. – Опорто – настоящий аванпост Британской империи. Там всегда начиная с 1700 года жили самые крупные экспортеры вина: Кокберны, Сандеманы, Санфорды – никто из них не говорит по-португальски. Они играют в крикет на своих великолепных площадках, они застроили все побережье в Фоксе, посылают своих сыновей в частные английские школы и выдают своих дочерей за сыновей других виноторговцев.
– Ваш дед не был таким.
– Нет, не был, и это стоило ему нескольких лет изгнания.
– А ваш отец женился на американке.
– За что я ему очень благодарен. – Рамон протянул руку и взял бокал из ее пальцев, удивляясь, зачем он болтает всякую чепуху, когда единственным его желанием было заняться с ней любовью.
От его прикосновения вся легкость и непосредственность беседы пропали. Нэнси никогда так остро не ощущала близость чужого мужчины. Она почувствовала, как сжалось ее горло, не давая ей продолжить разговор.
– Я видела вашу мать еще несколько раз после той первой встречи.
– В Англии?
– Нет, в Бостоне. Сначала она навестила нас, когда мне было тринадцать, а потом, после смерти моей матери, заходила раза два на протяжении года. Она никогда не задерживалась подолгу, и мне всегда было жаль расставаться с ней.
Он был явно расстроен. Она поняла, что ни он, ни его отец не знали о визитах Зии в Бостон.
– Конечно, – сказал он невозмутимо, – Бостон был родным домом моей матери.
Глаза его были прикрыты непроницаемой маской, и Нэнси очень хотелось узнать, что за ней – гнев или ревность.
– Джек и я провели медовый месяц в отеле «Санфорд» на Мадейре.
– Почти все обеспеченные люди проводят медовый месяц в «Санфорде», – спокойно заметил он.
Его губы сурово сжались. Внезапно Нэнси поняла, что сказала глупость. Он выпустил ее руки и закурил сигарету.
– Зия по-прежнему живет на Мадейре? – спросила она, пытаясь снова восстановить ту легкость и непосредственность беседы, которая вдруг куда-то улетучилась.
Он протянул ей сигарету.
– Да, ей всегда нравился этот остров, и она живет там вот уже двадцать лет. – Тон его был вежливым, но настроение у него явно испортилось.
– А «Санфорд» по-прежнему больше похож на роскошный дворец, чем на отель?
Их беседа стала походить на разговор двух незнакомых людей.
– Последний раз я был там три месяца назад. Среди гостей не было никого по титулу ниже английского герцога.
– Значит, большинство гостей аристократы, – сказала Нэнси оживленно. – Любой английский герцог считает себя значительнее отставных королей, которые наводнили всю Европу.
На губах Рамона промелькнула улыбка.
– Как же тогда расценивается титул немецкого барона на страницах «Готского альманаха»?
Щеки Нэнси слегка зарделись.
– Я в большей степени американка, и меня мало это интересует. Мне достаточно, что он любит Верити.
– И свою политику?
– Это его дело.
Рамон заметил, как она сжала пальцы, и понял, что ее зять не сумел привить ей свои политические пристрастия.
– Ваша дочь совсем не похожа на вас, – сказал он.
В свое время свадебными фотографиями Верити и ее мужа пестрели все американские газеты.
– Верити очень мила.
– Но не так красива. – Это прозвучало как неожиданный комплимент в адрес Нэнси. Голос выдал Рамона. Он смотрел на нее, все больше смущаясь. Ей было тридцать пять – на два года больше, чем ему. Вообще он испытывал неприязнь к женщинам, которым за тридцать, с тех пор как его, пятнадцатилетнего мальчишку, совратила любовница отца. Он общался, как правило, с молодыми женщинами. Княгине Марьинской было двадцать пять, леди Линдердаун – всего восемнадцать, а Глории, несмотря на всю ее искушенность и пресыщенность, – только двадцать три.
Красота Нэнси не была для него чем-то необычным. Все женщины в его жизни были красивыми. Он внимательно рассматривал овал ее щек, веер густых ресниц. В ней чувствовалась какая-то беззащитность, с которой раньше ему не приходилось сталкиваться. Ее манеры и проблески скрытого темперамента – вот то, что, несомненно, привлекало его с такой необычайной силой. С самого первого момента их встречи Рамон понял, что полюбит ее. Однако не ожидал, что это произойдет так быстро. Ему не хотелось следовать обычной схеме: он добивается ее любви, и через некоторое время она сдается. Он жаждал ее так безрассудно, как ни одну женщину прежде. Его желание было настолько сильным, что все его тело страстно стремилось обладать ею, Рамон понимал, что Нэнси не из тех женщин, которые с легкостью вступают в любовные связи. Честолюбие ее мужа будет одним из мощных сдерживающих факторов. Кроме того, в запальчивости она призналась, что терпеть не может, когда ее трогают. В этих словах чувствовалась искренность, и он поверил ей. Тем не менее чувственный рот и каждое ее движение говорили о том, что она была страстной натурой. Рамон был заинтригован. Он многое отдал бы за то, чтобы узнать, как она провела медовый месяц на Мадейре.
Ресторан постепенно пустел. Усталые официанты позевывали, но терпеливо ждали. Нэнси посмотрела вокруг, понимая, что вечер неумолимо близится к концу. Воспоминания о счастливом детстве окончились. Выйдя на воздух, Нэнси взглянула на луну, освещавшую поля, покрытые снегом, и вздрогнула. Сейчас она находится в Нью-Йорке, а не в Каусе или Бостоне. Даже не на Мадейре. Всего двадцать пять миль отделяло ее от офиса доктора Генри Лорримера, где в кожаной папке хранится ее карточка, на которой жирными буквами напечатано: «Нэнси Ли Камерон. Диагноз – малокровие. Осталось жить – от трех месяцев до года».
Нэнси, как ребенок, боялась темноты. Сейчас ужас с новой силой охватил ее. Была ли эта темнота сродни смерти? Бесконечная черная пустота, из которой нет возврата.
– С вами все в порядке? – спросил он резко.
Она видела, как шевелятся его губы, но ничего не слышала.
На ней была шуба, его рука обнимала ее за талию, но пока он открывал дверцу своего «даймлера», она снова с ужасом посмотрела на снег. Снег и смерть. Эти понятия стали для нее синонимами. Она ненавидела снег. Внезапно Нэнси истерично захохотала. Она больше никогда не увидит этого…
Они сели в автомобиль, и Рамон крепко обнял ее за плечи.
– Что с вами? Что все это значит?
Она дрожала, глаза ее расширились, лицо побледнело.
– Я боюсь, – прошептала она. – О Боже, я так ужасно боюсь.
Его руки обнимали ее, тело напряглось, а выражение лица было почти жестоким.
– Я хочу научить вас никогда ничего не бояться, – сказал он и приподнял ее подбородок. – Я хочу любить вас.
Его губы крепко прижались к ее губам.
Глава 3
Они возвращались в город молча. Правой рукой Рамон сжимал руки Нэнси так крепко, что они побелели. Время от времени он отпускал ее ладони, чтобы переключить скорость, затем снова накрывал их. Левой он уверенно вел автомобиль, как человек, привыкший к скоростным трассам Европы. На виске чуть заметно пульсировала маленькая жилка. Рамон чувствовал, как напряжены его нервы. Страдания и беззащитность Нэнси вызвали в нем необычайное волнение. Все это было чем-то совершенно новым для него. Ему хотелось защитить эту женщину, сделать так, чтобы в ее взгляде больше не было страха, окружить любовью, чтобы все, что мучает ее, навсегда исчезло. Его охватывала сладостная дрожь от одного только воспоминания о ее поцелуе, о том, как раскрылись ее губы под его губами. Она приникла к нему со страхом и страстью, а он прижал ее к своей груди так крепко, что на ее коже остались следы от его пальцев.
Город встретил их ночной суетой, огнями, шумом улиц, движением автомобилей, толпами людей. Из дверей ночных клубов, горланя, вываливались подвыпившие гуляки и усаживались в свои «паккарды» и «райли». Он обогнул стоянку и рванул по 79-й улице, не обращая внимания на то, что мостовая сильно обледенела.
Нэнси не спрашивала, куда они едут, ей было все равно. Рамон плотно сжал губы, что придало его лицу почти свирепое выражение, и, казалось, его внутренняя энергия передалась и ей. Страх куда-то ушел. Напряжение спало, и она с какой-то необузданной радостью ощутила полную раскованность. Впервые в жизни ей захотелось прикоснуться к мужчине и ощутить ответное прикосновение. Это желание было настолько сильным, что она едва не теряла сознание, ее ногти глубоко впились в его руку, когда они повернули на Риверсайд. О Боже! Она никогда не испытывала ничего прекраснее… Пламя охватило все ее тело.
Может быть, именно этого ждал от нее Джек? Ничем не скованного ответного движения ее тела? Если так, неудивительно, что он был сильно разочарован.
Нэнси не вспоминала о муже уже несколько часов. Горло ее сжалось, и она почувствовала внезапное головокружение. Ведь она Нэнси Ли Камерон, а не какая-то нимфоманка или проститутка из клуба «Коттон». Может быть, другие способны легко заводить скандальные романы на радость газетчикам, но только не она. Не исключено, что ей предстоит вскоре носить титул первой леди Соединенных Штатов. Она громко и истерично расхохоталась.
– Это какое-то безумие. Пожалуйста, отвезите меня домой.
– Отвезу. Потом.
В его голосе прозвучала такая решимость, что сердце ее учащенно забилось.
– Нет, нет.
Приступ истерии прошел. Мощный вихрь подхватил ее, а затем безжалостно бросил на землю.
– Прошу, не надо делать этого. – Она успокоилась и безвольно сникла. – Я должна извиниться перед вами, Рамон. Мне совсем не нравятся случайные любовные связи. Сегодня что-то нашло на меня, и я дала вам повод… Очень сожалею.
– Не стоит извиняться.
Он убрал свою руку с ее ладоней, чтобы переключить скорость. «Даймлер», взвизгнув колесами, свернул на стоянку рядом со сверкающим огнями роскошным зданием. Лицо Рамона было бесстрастным, глаза – непроницаемыми.
– А мне не претят случайные связи, – сказал он, когда двигатель заглох и швейцар в униформе направился к большим стеклянным дверям теплого вестибюля. – Последние семнадцать лет у меня были только такие отношения с женщинами. Но сегодня вечером я вдруг почувствовал, что способен на нечто более серьезное. Невообразимое. И я не собираюсь отступать только потому, что вы вдруг испугались и вспомнили о правилах приличия. Вы хотите меня, как и я вас. Я вижу это по вашим глазам и чувствую, прикасаясь к вашему телу.
Он дотронулся до ее обнаженных плеч, и она вздрогнула, как от удара хлыста.
– Не понимаю, как все это могло случиться, – сказал он глухим голосом, прижимая ее к себе, – но я люблю вас, и будь я проклят, если отпущу сейчас.
– Я не могу…
Он удерживал ее, прижав к своей груди, и она слышала тяжелые удары его сердца.
– Можете, – сказал он тихо. Его губы коснулись ее век, уголков губ, шеи. Затем он наклонил голову и поцеловал ее в ложбинку на груди.
Она прижалась губами к его густым темным волосам, уткнувшись в них лицом.
– Нет… – прошептала она, и этот инстинктивный протест прозвучал как согласие.
Он молча открыл дверцу «даймлера» и повел ее через освещенный огнями вестибюль в роскошный, сверкающий позолотой лифт.
Нэнси вся дрожала. Она ни разу не изменяла Джеку и никогда не стремилась к этому. Пока лифт медленно поднимался, в ее ушах звучали гневные слова их ссоры пятнадцатилетней давности. Она тогда только что обнаружила, что у Джека роман с другой женщиной. Это было для нее неожиданностью. Она плакала и ждала, что он будет просить прощения. Но Джек даже не подумал сделать это, и ее слезы сменились сначала изумлением, а затем негодованием.
– Я не сплю с другими мужчинами! – кричала она.
Он повернулся к ней, и в его голосе прозвучало сожаление:
– Конечно, нет, Нэнси. Ты не получаешь удовольствия в постели со мной, так зачем же тебе спать с кем-то другим? Нет добродетели в воздержании от греха, если ты не желаешь его совершить.
* * *
Лифтер привычным движением распахнул дверцы.
– Все будет совсем не так, как вы думаете… – сказала она отчаянно.
– Все будет именно так, как я думаю. – Он улыбнулся, открывая дверь в свои апартаменты. – Почему мне все время приходится опровергать ваши предположения?
Она ничего не ответила.
На полу большой комнаты и в смежных с ней помещениях лежал белый пушистый ковер, в котором ноги утопали по самые лодыжки. Стены, потолок и кожаные кресла с необычной серебряной отделкой тоже сияли белизной. Даже цветы – орхидеи и лилии, доставленные самолетом из Флориды, – были белыми. Лишь на дальней стене выделялись ярким пятном на огромном холсте засушенные красные и оранжевые гвоздики. Ничего подобного Нэнси не приходилось видеть. Во всех окружавших ее вещах таилось то, чего ей не хватало, – страсть, сумасбродство и полная раскованность.
– Я не очень-то искусна в постели… – сказала она, не глядя на него. – Извините.
– Вы, кажется, говорили, что не терпите прикосновений, – заметил Рамон с улыбкой. Он начал гасить свет, не спеша передвигаясь по комнате. – Но я несколько раз касался вас, и вы не возражали.
– Это совсем другое дело. Я была расстроена, и вы утешили меня.
– У меня нет большого опыта в утешении дам, – признался Рамон, и это действительно было так. – Однако сомневаюсь, чтобы утешитель и страдающая женщина всегда испытывали такие чувства! – Он ласково улыбнулся ей. – Ничего не бойтесь, Нэнси. В этом нет ничего страшного. – Рамон легко и нежно подхватил ее на руки и понес в спальню.
Нэнси уткнулась лицом в его шею и почувствовала, как постепенно ее покидает ощущение собственной неполноценности и стеснительности. Она так страстно желала его, что в душе не осталось места другим чувствам. Он сбросил пиджак. Спальню освещала только одна лампа. Рамон подошел к окну. Его рубашка с кружевами была расстегнута до пояса, обнажая могучую грудь, поросшую темными вьющимися волосами.
Он потянул шнур, тяжелые белые шторы раздвинулись, и в комнату заглянула луна вместе со множеством звезд и городских огней. Рамон не хотел заниматься любовью в темноте. Ему надо было видеть ее глаза и убедиться, что она наконец не испытывает страха.
Он не спеша подошел к ней, и сердце Нэнси учащенно забилось. Он медленно спустил с ее плеч узкие бретельки вечернего платья, и золотистый материал, соскользнув с груди и бедер, бесшумно упал на пол. Едва сдерживаясь, Рамон старался своим мягким, нежным обращением успокоить ее, подобно тому, как наездник осторожно приближается к испуганной лошади.
Его рука скользнула по ее ноге, коснулась бедер и обхватила грудь. Нэнси вздрогнула, однако на этот раз вместо обычного отвращения ощутила блаженство. Он целовал ее шею легкими, как перышко, поцелуями. Она глубоко зарылась пальцами в его волосы, изнемогая от желания, и, раскрыв губы, прижалась к его губам.
– Люби меня, – прошептала она.
Он улыбнулся, продолжая ласкать руками ее высокую округлую грудь.
– Я буду любить тебя, Нэнси. Я уже люблю тебя.
– О Боже, – застонала она и, изогнувшись, прижалась к нему всем телом.
Теперь его поцелуи стали более жгучими, язык касался ее языка, руки скользнули вниз – туда, где она ждала их с нетерпением.
С каждым мгновением, пока он не спеша раздевался, ее страсть разгоралась все сильнее. В лунном свете его мускулистое тело казалось отлитым из бронзы. Нэнси учащенно дышала. Она никогда не предполагала, что мужское тело может быть таким красивым.
– Ну же! – воскликнула она с нетерпением.
Рамон тихо рассмеялся:
– А я думал, что тебе не нравятся прикосновения.
– Не нравились раньше, но не теперь.
Он опять ласкал ее тело руками и губами, затем прижал к себе и вошел в нее, почувствовав, как она с готовностью приняла его. Волна блаженства поднималась в ней все выше и выше. Они одновременно достигли экстаза, слившись воедино. До нее донеслись ее собственные стоны, лицо стало мокрым от слез. Он осушал их губами, дрожал и шептал слова любви, которых раньше никогда не произносил. Рамон еще долго не отпускал ее. Потом они молча лежали с закрытыми глазами, обняв друг друга. Приподнявшись, он благодарно поцеловал ее в лоб.
– Теперь все изменится, Нэнси. И для тебя, и для меня.
– Сомневаюсь. – Больше ей нечего было сказать. Она не хотела расспрашивать его ни о княгине Марьинской, ни о леди Линдердаун, ни о других женщинах, с которыми он часто встречался. Она не ревновала его, понимая, насколько ненадежны их отношения.
Наконец Рамон разомкнул объятия, встал и прошел нагишом в другой конец комнаты. Вернувшись, он принес ведерко со льдом и бутылку шампанского «Дом Периньон». Наливая вино, он обрызгал ее грудь и стал слизывать сладкие капли.
Она крепко прижала к себе его голову:
– Я чувствую себя семнадцатилетней девочкой.
Он улыбнулся:
– Ты выглядела такой и раньше. Не только сейчас.
– Что ты имеешь в виду? – Ее глаза расширились от удивления.
Он засмеялся и протянул руку к бокалу с шампанским.
– Я имею в виду, что у тебя невинный взгляд юной девушки, а не тридцатипятилетней женщины, которой в большей степени присуща зрелость.
– Неужели это так заметно? – Она отпила немного вина. Ее тело белело на атласных простынях.
– По крайней мере мне, но вряд ли кто-нибудь еще догадывался об истинных причинах твоей неувядающей девичьей миловидности.
Он обхватил ладонями ее лицо и крепко поцеловал.
– Незрелость часто проявляется именно таким образом.
– Разве я выгляжу незрелой женщиной? – Эта мысль поразила ее. Ведь она была матерью уже семнадцатилетней дочери и женой видного политического деятеля…
Он засмеялся:
– Я имею в виду – в сексуальном плане. Одному Богу известно, почему так произошло, хотя в тебе, несомненно, таится ирландская страстность. – Его мягкие губы тронула улыбка. – Просто раньше она никогда не проявлялась в полной мере. – Он взял бокал из ее рук. – Ты только теперь начинаешь познавать ее.
Позже, лежа рядом с ним в темноте, она спросила:
– Ты по-прежнему считаешь меня привлекательной? Мое поведение не изменило твоего отношения?
Незаметно для нее он усмехнулся.
– Все меняется, – задумчиво произнес он. – К тебе больше никогда не вернется тот невинный взгляд.
Нэнси закусила губу и невольно сжала его руку.
Рамон тихо рассмеялся и, обняв, взъерошил ей волосы.
– Теперь тебя не назовешь незрелой миленькой девицей, Нэнси. Ты стала настоящей, чертовски красивой женщиной. – В нем с новой силой вспыхнуло желание. – Невероятно, потрясающе красивой.
На этот раз он не стал сдерживаться. Его ласки были безудержно страстными, немного грубоватыми и резкими. Нэнси стонала, испытывая невообразимое блаженство и радость от своей раскованности. Она отвечала ему без всякого стеснения. Теперь скованная, диковатая, холодная Нэнси Ли Камерон исчезла навсегда.
– Никогда не представляла, что это может быть так прекрасно, – сказала она, когда Рамон разлил остатки шампанского по бокалам. Она слегка улыбнулась, как бы извиняясь. – Наверное, я говорю ужасные глупости?
– Ты говоришь вполне искренне. Таких женщин мне не приходилось встречать.
Они еще немного посидели молча. Ночное небо стало постепенно светлеть, приобретая жемчужный оттенок.
– Я никогда не спала ни с кем, кроме Джека. Впрочем, ты знаешь это.
Рамон действительно знал и продолжал молчать. Он мог бы легко доказать, что в ее прежних сексуальных неудачах полностью виноват муж, но, пожалуй, будет лучше, если она сама придет к этому выводу.
– Помню, однажды, вскоре после нашей свадьбы, я каталась на коньках со своей подругой. Лоретта была замужем уже второй раз и славилась своими многочисленными любовниками. Вероятно, она знала то, что для меня оставалось тайной, и я решила поговорить с ней. А вдруг она поможет мне? К тому времени стало ясно, что Джек не испытывал удовлетворения со мной, обвиняя меня в пассивности.
Рамон слушал ее с непроницаемым выражением лица. Он хорошо помнил Лоретту Детердинг. Это было лет десять назад. Из всех женщин, с которыми ему приходилось встречаться, она, пожалуй, больше всех была близка к нимфоманке.
– Лоретта похлопала меня по щеке и сказала, что большинство женщин считают секс ужасно неприятным занятием и я должна, как и все, притворяться.
Губы Рамона скривились. Уж если Лоретта притворялась, то она явно заслуживает «Оскара».
– И ты поверила ей?
– Ну да, мне ведь было тогда всего восемнадцать. – Нэнси тихо засмеялась. – Потом я прочитала в газетах о подробностях развода Детердингов и засомневалась в том, что она мне говорила. Какой же надо быть притворщицей, чтобы принимать в постели сразу двух мужчин. Такое трудно себе представить. К тому же притворяться мне было слишком поздно. Джек уже считал меня совершенно безнадежной.
Она откинулась на подушки и заложила руки под голову. Обычный жест, но при этом ее грудь слегка приподнялась, и у Рамона перехватило дыхание.
– Это произошло через месяц после рождения Верити. Через неделю после годовщины нашей свадьбы. Тогда Джек не был еще политиком. Он руководил банком в Нью-Йорке. Наш камердинер, по-видимому, собираясь почистить один из пиджаков Джека, начал выворачивать карманы и складывать содержимое на тумбочку у кровати. Умышленно или нет, мне до сих пор неизвестно. Мое внимание невольно привлекли следы губной помады на обратной стороне довольно неумело запечатанного конверта. Письмо было от одной из моих подруг. Мы обедали с ней прошлым вечером. – В ее голосе послышалась давняя боль. – Я не могла поверить. Когда же я показала Джеку это письмо, стало еще хуже. – Она немного помолчала, вновь переживая те давние события. – По своей наивности я решила, что он расстроится, как и я. Будет ужасно огорчен и пристыжен. Я полагала, что из благородных побуждений прощу его, и мы продолжим нашу жизнь, став теперь более мудрыми. Но все случилось совсем не так.
Комната казалась какой-то неземной в предрассветных сумерках.
– Он был раздосадован случившимся, однако даже не подумал прекращать свои любовные похождения. В конце концов я перестала плакать. Сначала меня удивляло его поведение, а затем я ужасно разозлилась. Помню, как я кричала, что напрасно не спала с другими мужчинами. – Нэнси печально улыбнулась. – Тогда я не поняла, что он произнес, но теперь мне ясно. Он сказал, что я фригидна.
Нэнси положила голову на грудь Рамона, и он обнял ее, как бы защищая от всех напастей.
– Так это и продолжалось. Одна связь за другой. Разумеется, он вел себя очень осторожно. Джек уже тогда знал, чего хочет, и к 1925 году стал сенатором.
– А что же сделала ты? – В его низком голосе чувствовалось сострадание.
Она слегка пожала плечами:
– Немногое. Набралась храбрости поговорить с врачом, но это ни к чему не привело.
К ней вернулось чувство юмора. Она обняла Рамона, наслаждаясь его теплом.
– Он сказал мне, что такого понятия, как фригидность, не существует. Что это новомодная чепуха, на которую он не желает тратить время. Затем добавил, что меня воспитали как настоящую леди, и я именно такая, и ему непонятно, зачем я хочу стать кем-то другим. – Нэнси засмеялась. – Он сказал также, что Рудольф Валентино мог бы, вероятно, ответить на многие мои вопросы, и мне не стоит беспокоиться, как к этому отнесется Джек, поскольку он слишком благоразумен, чтобы позволить своим, как он выразился, «взбрыкам» испортить его карьеру политического деятеля. Мне наплевать на его общественную деятельность. Меня беспокоила его личная жизнь, которая стала для меня адом. После Лоретты и доктора я уже не знала, к кому обратиться. Я стала проводить все больше и больше времени на Кейпе с Верити. Раза два в месяц Джек заезжал за мной и увозил в Вашингтон, где я должна была присутствовать на различных приемах. Мы демонстрировали блестящий образец счастливой американской семьи. Подобные шоу устраивались довольно часто, так что я сама почти уверовала в эту легенду. Кроме того, мы никогда не ссорились и не разыгрывали домашних сцеп, как это бывало в семьях большинства наших друзей. У Джека была своя жизнь, у меня – своя.
– Жизнь вдовы или незамужней женщины с ребенком? – В его голосе прозвучали гневные нотки.
Она хрипло засмеялась:
– Ты говоришь так, будто мне приходилось подрабатывать мытьем полов. Я жила в необычайной роскоши, дважды в год летала в Париж на демонстрацию мод, проводила время с Верити на Кэп-Антибе, бывала на приемах у президента Кулиджа.
– Но при этом спала в одиночестве.
– Президент Кулидж ни разу не предлагал мне переспать с ним, – сказала она.
Рамон засмеялся и прижал ее к себе.
– Ну а в промежутках между Парижем, Ривьерой и Кэлвином Кулиджем?
– Об этом не стоит говорить. – Ее руки скользнули по изгибам его сильной мускулистой спины. – Земляничные фестивали и пирушки на морском берегу, брусничные пикники и летние театры, праздники на воде и регаты, соревнования по софтболу и карнавальные шествия…
– О Боже! – воскликнул Рамон с искренней горячностью. – И этим ограничивается забота о ребенке в вашем кругу?
– Нет, не только этим. Для них существуют няньки, частные преподаватели и пансионы благородных девиц. А к тому времени, когда отпрыски достигают восемнадцати-девятнадцати лет, их знакомят друг с другом.
– Рад слышать это, – сказал Рамон.
Они снова любили друг друга, в то время как солнце поднялось уже довольно высоко над крышами сверкающих небоскребов.
* * *
Внизу кипела жизнь большого города, а они спали. Нэнси свернулась калачиком в надежных объятиях Рамона. Когда она беспокойно приподняла голову, он нежно поцеловал пульсирующую жилку на ее шее.
– Люблю тебя, – пробормотала она и снова погрузилась в сон, а он обнял ее грудь.
Был уже полдень, когда они начали одеваться. Слуга Рамона оставил им завтрак: паштет из гусиной печенки, холодное мясо и бутылку «Сотерна».
– Поедем со мной, – предложил Рамон. – У меня есть дома в Акапулько и на Тобаго.
– А в Португалии?
– Фамильный мавзолей. – Он усмехнулся. – Ну а Мадейра теперь полностью принадлежит Зии. Меня не впускают в семейные владения, пока я не изменю свой образ жизни и не женюсь на достойной женщине. Поедем со мной на Карибы, Нэнси.
Она даже не подозревала, что раньше он никого ни о чем не просил.
Нэнси отрицательно покачала головой. Недавняя легкость и непосредственность пропали. Осталась лишь нежность, но при этом она вновь стала независимой.
– Пока не могу. У меня дела. Надо увидеться с Джеком. А главное, мне надо побыть одной и подумать.
– Ты не можешь подумать вместе со мной?
Нэнси засмеялась:
– Нет. Когда ты рядом, я думаю только о тебе.
Рамон поцеловал ее, а она задумчиво коснулась кончиками пальцев его щек. Ей было тяжело расставаться с ним даже ненадолго.
– Я уезжаю на Кейп. Сегодня же.
– А когда вернешься, поедешь со мной. – Он заявил это так, как будто все уже было решено.
Она не ответила. Лишь когда он накинул ей шубу на плечи, тихо прошептала:
– Люблю тебя.
Выйдя на улицу, Нэнси вдохнула полной грудью бодрящий, морозный воздух. Она не позволила Рамону отвезти ее домой и настояла, чтобы это сделал его шофер. Нью-Йорк слыл рассадником сплетен, и ей вовсе не хотелось афишировать подобные отношения. Газетчики не задумываясь отдали бы их, как ягнят, на заклание, если бы узнали об этой связи. Пусть пока все остается в тайне. Она не хотела осквернять свою любовь разного рода намеками и слухами.
Рамон неохотно отпустил ее. Но прежде крепко обнял. Взгляд его был печален.
– Не поддавайся панике и не входи опять в роль жены сенатора, Нэнси. Если это произойдет, я силой умыкну тебя.
В уголках ее губ мелькнула улыбка.
– Как твой дед кондессу де Гама?
– Я никогда раньше не понимал старика Лео. А теперь его фотография займет почетное место на моем рабочем столе.
Они рассмеялись.
Шофер у раскрытой дверцы «даймлера» нетерпеливо откашлялся. Морозец уже пощипывал его ноги, обутые в сапоги. Ему довольно часто приходилось видеть леди в вечерних платьях, покидающих в полдень дом хозяина, чтобы проявлять к этому особый интерес.
– Прощай, – сказала она, перестав смеяться.
– До встречи, – поправил он, целуя ей руку, – Полагаю, недели на Кейпе вполне достаточно для размышлений. Если ты не вернешься к следующей субботе, я приеду за тобой.
По спине у нее пробежал холодок.
– Хорошо, – сказала она. На какое-то мгновение Нэнси задумалась. Она вполне могла бы остаться с ним сейчас. Через несколько часов они уехали бы в Мексику или на Карибы и никогда больше не разлучались бы. Она представила, какой скандал разразился бы при этом. Что стало бы с Джеком, с отцом. Впрочем, это не так важно. Затем она подумала о Верити. – Встретимся через неделю, – сказала она и села в «даймлер».
Пятью минутами позже Рамон вел свой «остин» в водовороте нью-йоркского уличного движения, направляясь в отель «Ритц-Карлтон», где располагались апартаменты мистера Чипса О'Шогнесси.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?