Читать книгу "Их безумие"

41. Рэй

– Рэй, амиго, – голос Мигеля звучит развязно, лениво, и это вообще никак не совпадает с его внимательным взглядом, сканирующим Рэя так, что тот еле сдерживается, чтоб не начать ерзать. Или сразу бить. Но надо держаться. Надо. – Что случилось? Не устраивает твоя доля?

– Не в этом вопрос. Я хочу выйти из сделки, – коротко отвечает Рэй, и лицо Мигеля делается нарочито задумчивым и удивленным.

– Почему? Если вопрос в деньгах, то обсудим. – Миролюбиво говорит Мигель, и Рэй ощущает позади себя движение воздуха. Подручный Мигеля, коротколапый мекс, подошел ближе. Это напрягает. И Рэй очень боится, что сорвется. И опять уговаривает себя держаться.

– Вопрос не в деньгах. Просто не люблю, когда меня используют втемную.

– О чем ты, малыш?

Мигель откидывается на спинку кресла, закуривает.

Рэй выдыхает. Будет разговор, значит. И это хорошо. Он чувствует сзади человека, но уже опять в отдалении. И это тоже хорошо. А то так и сбиться недолго.

Он переводит взгляд с Мигеля на стол, прихватывает сигареты, тоже прикуривает и неосознанно, чисто на интуитивном уровне, зеркалит его позу. Свободную позу хозяина положения.

В этот раз они встречаются не в многолюдном баре. Нет. В том самом месте, где держали его девочку не так давно. И народу здесь немного. По крайней мере, Рэй видел четверых, вместе с Мигелем. И это с одной стороны хорошо, а с другой – не особо. И настораживает.

Но ему надо завершить разговор. И выйти отсюда. Живым и здоровым.

За эти несколько дней, не неделю даже, потому что Шон, засранец, обернулся раньше, Рэй успел и на стену залезть от тоски по своей девочке, и сто раз передумать их последний разговор, по-мазохистски перебирая в голове все минуты.

Ее взгляд. Ее дрожащий от негодования и напряжения голос. Нервное подрагивание ресниц. Сдерживаемые слезы. Свою беспомощность. Потому что не мог ничего сказать. Не мог.

Он делал на автомате какую-то работу, даже отчеты Лю отправлял, и созванивался с ним по телефону, но на самом деле вообще был не здесь. И силой воли заставлял себя не срываться к универу, чтоб хотя бы издали посмотреть на Керри. Как она там? Что делает? Скучает по нему? Переживает? Или… Насчет «или» он думать не хотел. Не мог, потому что сразу же в глазах все заливало красным, а мозги буквально отказывали. Никаких «или». Он все решит. Он уже решает. И брат в этом плане оказался очень к месту, как ни странно.

Но Рэй осознавал, что, даже если бы Шон не появился так вовремя (и случайно ли, вот в чем вопрос. Но задать его некому, этот засранец не ответит, само собой), то Рэй сам бы не смог ждать. Не выдержал бы все время быть в таком напряжении. И то, что он, скорее всего, пошел бы в полицию, тоже понимал. Или к Лю. И после летел бы в полицию уже на пинках от прямого работодателя. Потому что, чем больше все это варилось в его голове, тем яснее становилась собственная тупость, и то, что решения он принимал глупые и детские. И слова его малышки, его девочки, не последнее место в этих умозаключениях занимали.

И вот теперь, когда решение принято, осталось только довершить работу. И вытащить себя и Керри из дерьма.

– Я о том, что вы перевозите в коробках, Мигель.

– Так и знал, что ты – хитрый мальчик, – смеется Мигель, нисколько не удивленный словами Рэя. Словно ожидал от него такой активности. – Ну хорошо, сколько ты хочешь?

– Нисколько. Я хочу, чтоб вы собрали свои игрушки, а особенно те, что могут взорваться в любой момент и разнести полгорода, и свалили нахер из моей мастерской.

– Рэй, мальчик мой, я не понимаю, о чем ты говоришь…

Мигель делает знак, и Рэя тут же выдергивают из кресла. Мекс, подобравшийся незаметно, фиксирует его руки и ловко ощупывает. Его уже щупали перед тем, как запустить сюда, поэтому Рэй, дернувшийся сначала, потом расслабляется и усмехается внимательно наблюдающему за всем происходящим Мигелю.

– Хочешь меня раздеть?

– Да, пожалуй…

И Рэя просто в одну секунду вытряхивают из одежды. Он не сопротивляется, остается в одном белье, поводит плечами.

Мигель смотрит на его грудь с шрамами от папашиного ремня, кивает:

– А у тебя было веселое детство, малыш?

– Не твоя печаль, – Рэй, удивляясь внутренне тому, что не заводится от вопроса, за который он раньше бы глотку перервал, опять садится в кресло, закуривает очередную сигарету.

– Я надеюсь, твой приятель не извращенец и не собирается дрочить на мое шмотье?

– Не надо обижать Лукаса, твою одежду тебе вернут на выходе. Если ты выйдешь отсюда, конечно же.

– О как! То есть, разговора не будет?

– Мы сейчас говорим.

– Но ты мне угрожаешь.

– Да, конечно. Ты же не дурак, должен понимать свою ситуацию.

– Вот потому, что понимаю, и отказываюсь. На второе одиннадцатое сентября я не подписывался.

– Мальчик, о чем ты? Мы – обычные продавцы. Твой бокс – всего лишь транзит. Ни о чем таком речи не идет.

– Ну да, а доху*ща пластида в коробках – это просто товар.

– Конечно, малыш. Просто товар. Мы продаем, мы покупаем…

– Я не хочу в этом участвовать. Это пожизненное.

– Малыш, ты уже в этом. И девочка твоя в этом. Поздно давать заднюю.

– Вот только ее не приплетай.

– Да как же не приплетать? Она уже попала. Еще в прошлый раз, когда гостила здесь.

– Когда вы ее похитили, ты хотел сказать. Давай своими именами. Похитили, напугали, чуть не изнасиловали…

– Согласен. Это издержки. Но больше-то мы ее не трогали. И не собираемся. Пока. От тебя только все зависит, малыш.

– Мигель… – тут Рэй подается вперед, стараясь максимально открыто смотреть в глаза мужчине. Так, чтоб тот увидел, что Рэю страшно, стремно, и что он колеблется. Короче говоря, все то, что и должен увидеть. – Я не хочу в этом участвовать. По крайней мере, за такие смешные бабки.

– Ну так я об этом и сказал сразу же, малыш.

Мигель какое-то время изучает его напряженное лицо, а затем расслабляется ощутимо.

– Говори, сколько хочешь.

Рэй откидывается назад, выдыхает дым, стараясь, чтоб не было видно, что пальцы его подрагивают.

– Втрое больше. Каждую неделю.

– Хорошо, малыш. Мог бы сразу сказать. Не пришлось бы упоминать твою девочку.

После этого разговор завершается, Рэй выходит из помещения, одевается и идет прочь к байку. Медленно, не торопясь. Чтоб все, кто за ним наблюдает в этот момент, думали, что он спокоен. И удовлетворен.

И только заехав в город и остановившись на заправку, Рэй дергает себя за мочку уха и громко говорит в пространство:

– Все.

После этого он едет на работу. И выходит из бокс-офиса, только когда требуется его присутсвие при обыске.

А вечером приезжает Лю.

Неожиданно. Заходит в бокс-офис, оценивающе смотрит на вставшего из-за стола Рэя.

Рэй, стремительно соображая, что может означать тяжелый взгляд работодателя, успевает только отойти от стола и машинально прижать руки к кропусу. Это, само собой, не спасает от удара, потому что Лю пробивает с такой силой, словно Рэй – не парень девяностокиллограммовый, а котенок, которого легко отшвырнуть с дороги.

Без разговоров и замаха бьет его кулаком в солнечное сплетение так, что Рэй просто на какое-то время вырубается и падает на бетонный пол.

А Лю тем временем хватает его за шкирку и тащит к диванчику. Роняет, словно куль, и припечатывает парочку отрезвляющих оплеух.

– Какого, бл*, хера тут у тебя происходит??? – рычит он, встряхивая Рэя на каждом слове так, что у него клацают зубы.

Рэю неожиданно приходит в голову мысль, что он за последние несколько дней слишком часто получает по морде, и это нихера не радостная перспектива, и надо бы такое прекращать, но пока это сделать нереально. Лю взбешен, а когда Лю взбешен, на него очень сложно оказывать влияние.

– Придурки Уокеры, так и знал, что на вас, скотов, ни в чем полагаться нельзя… Уехать незозможно, буквально отвлечься на пару недель от дел, как уже в самое дерьмо по макушуку макаете, дебилы, бл*!

– Эй, дядя, ты бы про всех Уокеров не говорил так, – раздается от дверей веселый голос Шона.

– Еще один, – рычит Лю и, оставив полубесчувственного, хватающего воздух ртом Рэя, медведем движется на Шона.

– Лю, погоди, Лю!

Шон резво отпрыгивает в сторону и быстро говорит, стараясь укладываться в короткие емкие фразы, чтоб сразу доходило:

– Все нормально уже. Обыск провели, даже не разворошили ничего. Этих козлов мы сдали. Прям в ФБР. Так что все в шоколаде.

И, видя, что слова все же начали доходить до Лю, потому что он останавливается, Шон закрепляет результат:

– А еще нам, за содействие в раскрытии положен диплом. И этот, как его… Почет и уважение, вот. И тебе, как владельцу мастерской, в первую очередь.

Лю стоит, какое-то время смотрит на Шона, переводит взгляд на уже раздышавшегося Рэя, а затем сплевывает.

– Да… Говнюки. Не на того Уокера я сделал ставку, кажется.

42. Керри

Керри смотрит, как Рэй стремительно движется к ней через стоянку универа, и испытывает мощное чувство дежавю. И даже наличие рядом парня этому способствует. Правда, это не Мартин, тот шарахается от нее даже в коридорах, предпочитая десятой дорогой обходить на всякий пожарный. В этот раз ее остановил один из недавно переведшихся к ним студентов. Он в курсе про бешеного парня Керри, но, видимо, не принял всерьез предупреждение. Зато теперь во всей красе это прочувствует. Керри, поняв, что неосознанно сжимает локоть новенького, тут же отпускает его и спешно отходит на метр назад.

И открывает рот, готовясь перехватывать бешеного Уокера, по выражению лица которого вообще непонятно, что он собирается сделать: прибить беднягу, по несчастью оказавшегося рядом с Керри, прибить Керри, за неделю, по его мнению, успевшую позабыть его и замутить с другим, или…

Тут Рэй подходит к ней, и сходу жадно врезается в ее губы, в открытый рот, бескомпромиссно и грубо. И сразу же подхватывает на руки, рывком впечатывая в себя и заставляя обвить торс ногами. Он не останавливается, поглощая ее дыхание, не оставляя ни секунды на размышление, на попытку отказа, на возражения.

Какие возражения, какой отказ?

Да Керри мокреет сразу же! Она, кажется, стала такой, еще когда только увидела этот бешеный ураган, несущийся на нее.

Керри обвивает его руками, зарываясь пальцами в отросшие на затылке волосы и только стонет сладко и тихо.

Она скучала, Боже, как она всю эту неделю скучала! Как она переживала! Как мучилась! Ни одной ночи нормально не спала. Все порывалась позвонить, узнать, как дела, как он там, без нее. Даже не про ту ужасную ситуацию, в которой они оказались, а про него самого. Что делает он там?

Ее бешеный, не прекращающийся кошмар. Главный кошмар ее жизни.

Но терпела, ждала. Верила. Он обещал разобраться. Он не бросает слов на ветер! Никогда.

И вот он здесь. Он рядом. Он держит ее, так крепко, словно никогда больше не планирует отпускать.

– Не могу, Кер, не могу… – бормочет он, и Керри знает, что для него это просто верх разговорчивости. Как и обычно, понимает его с одного слова.

Поэтому только обнимает его, отрываясь от жадных губ, смотрит в глаза, проводит пальцами по лицу.

Он похудел. Или ей кажется? И тени под глазами. И черты стали острее, жестче обозначилась линия скул.

– Люблю тебя, – шепчет она неожиданно для самой себя. Просто потому, что не может этого не сказать. Неизвестно, с какими вестями он приехал, неизвестно, что будет через пять минут.

Поэтому надо сказать сейчас. Чтоб знал. Чтоб помнил.

Рэй замирает на секунду, вглядываясь в ее склоненное лицо, а затем только выдыхает коротко. И несет ее в сторону парковки, к байку.

Прямо на глазах у студентов, под завистливыми взглядами однокурсниц, удивленно-непонимающими – преподавателей. И Керри в этот момент абсолютно плевать, кто и что подумает про нее. Плевать. Потому что она понимает, что то, что сейчас происходит, бесценно. Это самое главное, самое важное. А все остальное – это фон. Белый шум. Ерунда.

Пока они летят на байке через осенний город, укутывающий их желтыми листьями, Керри не думает ни о чем. Сознательно отключает мозг, давая себе возможность насладиться мгновением.

Эта дорога, этот бьющий в лицо ветер, твердость и тепло тела Рэя под пальцами, его неповторимый запах, все это она хочет оставить навсегда в своей голове, в своей памяти. Как самое лучшее, что с ней происходило когда-либо.

А потом они приезжают. На то самое место, где жарили барбекю неделю назад. В будний день тут, как всегда, пусто. Рэй снимает шлем с себя и Керри, ссаживает ее с байка, опять глубоко и уже очень нежно и неторопливо целует. Это до того потрясающе на него не похоже, что Керри дуреет от контраста. Стонет, подается к нему всем телом.

– Малыш… Я должен тебе сказать… – бормочет Рэй, расстегивая на ней куртку и блузку заодно, добираясь до белья и облизывая сухие губы, – все получилось, малыш, как я и обещал…

– Потом, – Керри смотрит в его серые глаза, которые когда-то пугали, вызывали оторопь. А теперь она видит в них столько любви и нежности, что ей даже слова не нужны дополнительные. Ее кошмар не умеет говорить. Он умеет действовать. – Потом все. Потом.

Рэй смотрит на нее, а затем резко подхватывает на руки и несет в беседку.

И, когда Керри уже лежит на столе, обхватывая ногами своего мужчину и охает от первого, самого жадного, самого острого проникновения, ей даже не приходит в голову, что это общественное место, и что их могут застать, и будет стыдно. Потому что не будет. Потому что безумным не бывает стыдно. Рэй тяжело обводит ее распластанное тело ладонями, сжимает грудь, совсем не нежно, не умеет нежно, только учится еще, но Керри и такой ласке рада, открыта, подается к нему, уже не постанывая, а вскрикивая от каждого сильного движения в себе, смотрит в темные глаза, жадно отслеживающие изменения в ее лице, и умирает, тонет в их общем сумасшествии. И это сладко, и порочно, и невозможно разнузданно. Но правильно. Единственно правильно. Рэй наклоняется, подхватывает ее, тянет к себе, чтоб быть ближе, чтоб почувствовать ее всю, угол проникновения меняется, становясь болезненней, и именно этого, оказывается, не хватает Керри, чтоб взорваться. Неожиданно и ярко. Она даже предупредить Рэя не успевает, просто кричит и бьется в его руках, и чувтсвует, как он ее догоняет, тихо и так возбуждающе матерясь. Он больше не молчит во время секса, напоминая бездушного робота. Нет. Он научился отпускать себя, научился забываться. С ней. Одновременно.

Они какое-то время прижимаются друг к другу, ловя взаимные спазмы удовольствия, а потом Рэй говорит, глухо и надтреснуто:

– Я тоже тебя люблю, Кер. Пиз**ц, как люблю. Сдохну без тебя, жить не буду.

А Керри только сильнее жмется, не пытаясь отвечать. Она ему уже все сказала. И он уже все понял.

Они сидят на траве, смотрят, как к самому берегу подплывают утки, выпрашивая хлеб. Керри кидает шумным кряквам булку, под бормотание Рэя, что не надо их кормить, а надо подстрелить и сожрать.

– И что Шон? – возвращает она Рэя к рассказу о том, каким образом им удалось все решить.

– Да ты прикинь, этот мудак еще в тюряге заключил соглашение с наркоконтролем… И его выпустили по программе. Тайный агент, мать его. Джеймс, мать его, Бонд.

– Но ведь у него далеко не безупречная репутация… Как же его смогли завербовать? Да и как поверили…

– Да хер их знает, Кер… – пожимает плечами Рэй, – они же там психологи какие-то, мать их… Не знаю, короче. Но Шон согласился. Вышел, помотался по старым хазам… А там тухляк. Ну он и приехал ко мне. Думал, немного отдохнет, отъестся, а потом и поедет туда, куда скажут. А тут такой сюрприз… Не по его профилю, но он сразу своему куратору стуканул, и на следующий день со мной уже ребята из ФБР разговаривали. А дальше дело техники. Надо было туда пойти и вызвать на разговор о взрывчатке, чтоб подтвердили, что в курсе, что знают. Ну и про тебя. Что похищение было. Чтоб до кучи уже.

– Но ведь… Тебя могли убить? – Керри, от внезапного осознания, какой опасности подвергался Рэй, становится плохо. Голова кружится, тошнит, в горле ком, который она не может проглотить.

– Да неее, ну ты чего, – лениво тянет Рэй, буквально на глазах превращаясь в непоколебимого ублюдка Уокера. – За мной же присматривали… А Мигель, как чувствовал, раздеться заставил, прикинь?

– Но как же ты сумел записать?

– Да мне в сережку запихали и микрофон и передатчик, – морщится Рэй.

– Какую сережку? У тебя же ухо не проколото?

– Теперь, бл*, проколото, – с досадой говорит Рэй, – как у пидора, бл*.

Керри только теперь замечает в верхней части правого уха Рэя маленькую дырочку от сережки. Гладит ее пальчиком, и произносит задумчиво:

– А знаешь… Мне бы хотелось посмотреть, как ты выглядишь с этой сережкой в ухе…

А потом наклоняется ниже и добавляет, пристально глядя в глаза замершего от ее неожиданной инициативы и откровения Рэя:

– И больше чтоб ничего на тебе не было…

И прихватывает уже зажившую дырочку от сережки губами, мягко и нежно посасывая.

– Кер… – Рэй говорит почему-то шепотом, хотя никого рядом нет, кто бы услышал их. Но происходящее настолько интимно, настолько откровенно, что кажется, любой громкий звук разрушит это.

Керри облизывает его ухо, потом спускается ниже, по шее, к груди, дурея от собственной смелости, прикусывает сосок, вымогая стон.

Но Рэй не стонет, он гладит ее по голове, растерянно и немного напряженно и все повторяет:

– Кер…Керри… Малыш…

И Керри так заводит его хриплый, необычно беззащитный голос, что она идет дальше и делает то, чего давно хочется, расстегивает джинсы и поглаживает уже напряженный и готовый член. Смотрит она при этом вниз, неосознанно закусив губу, и не видит глаз Рэя, его одержимого, бешеного и в то же время беззащитного взгляда.

– Я хочу… Рэй, можно мне…

Она неосознанно облизывает губы, не подозревая, насколько это эротично, а затем опускается и обхватывает напряженную головку губами. Рэй откидывается на локтях назад, не сводя взгляда с ее губ на своем члене, идеально растянутых, скользящих вверх и вниз. Для него это откровение, это что-то нереальное, то, чего не ожидаешь, к чему не готовишься, чего не может быть в принципе. Все разы до этого он свою девочку к минету принуждал, можно сказать. Направлял. Удерживал. И считал это нормальным. Но сейчас… Керри не торопится, двигаясь в удобном ей ритме, но чутко отлавливая перемены в его состоянии. А Рэй не может их контролировать.

Вот она замечает, что, если проводить языком внутри по уздечке, одновременно насаживаясь поглубже, то он начинает дрожать. И делает так еще раз. И еще. И еще. А затем несколько раз берет глубоко, до горла, задыхаясь от непроизвольных слез, но умирая в этот же момент от возбуждения. Неосознанно тянется ласкать себя, и у Рэя буквально в глазах темнеет, когда видит это.

Он уже не шепчет ей ничего, просто неотрывно глядит, как она все быстрее и быстрее погружает его член в рот и как сильнее и хаотичнее двигаются ее пальчики на клиторе, стремясь успеть за ним, получить свое удовольствие.

А потом она не сдерживатся и стонет. Низко и возбужденно. И это служит спусковым крючком. Рэй выгибается и дергает бедрами ей навстречу, кончая прямо в отрытый рот, а Керри, насадившись в последний раз, глубоко, до слез, брызнувших из глаз, дрожит в оргазме.

Рэй тут же, едва кончив, утаскивает ее на себя, и долго целует мягкие распухшие губы, сходя с ума от произошедшего. Слизывает слезы с мокрых щек, что-то шепчет утешительно и восхищенно.

И это тоже сродни откровению.

Как и все в этот день.

Эпилог

Дебби сидит в коридоре, возле кабинета гинекологии и разглядывает висящие на стене постеры с беззубыми розовощекими младенцами. Настроение не так чтобы очень хорошее, и вообще нахождение в этом месте вызывает тревогу. Еще большую тревогу вызывает то, что этот негодяй не позвонил ей сегодня ни разу. Прямо настораживает. Как бы не придумал чего-нибудь. Он на всякие неожиданности мастер. Вечером накануне отзвонился, пошлостей в трубку наговорил.

А с утра молчок.

Только фотку интимную прислал. Днем. Как раз на лекции по социологии. А Деб исключительно сдуру не убрала звонок, и была вознаграждена укоризненным взглядом преподавателя, когда телефон неожиданно заорал бодрым бешеным рэпчиком, который этот негодяй поставил ей на себя.

Пришлось спешно выключать, краснеть и извиняться. И так репутация изрядно подмочена за последний месяц, а тут еще больше добавляется градуса.

А потом она краснела второй раз, когда после лекции открыла ммс. И тут же закрыла. Но из памяти такое не сотрешь, конечно. Кубики пресса, разрисованные татуировкой, широкая резинка боксеров, татуированные пальцы, оттягивающие ее, чтоб выпустить… И все. Она тут же удалила.

Огляделась украдкой. Но, вроде, никому не было дела до краснеющей отличницы. Керри весь день ходила напряженная и грустная. Она вообще последнюю неделю не в себе слегка была. Поругалась с Рэм, съехала обратно к ним в общагу. Бешеный дурной Уокер, само собой, просто так не сдавался, карауля ее у универа, но опять не подходя, сверля только издалека таким взглядом, что всех особей мужского пола буквально отбрасывало на пару метров в сторону. Дебби пыталась поговорить с подругой о причинах конфликта, и о том, что хорошо бы с Уокером пообщаться все же, чтоб людей не пугал, но она ни в какую. Молчала и глаза на мокром месте были постоянно. Ну, теперь-то причины понятны.

Деб переводит взгляд с розового младенца на постере на периоды развития плода и чувствует, как по спине ползет предательский холодок.

Кер заговорила с ней сегодня, после третьей пары.

– Деб… Мне надо в больницу… – Она говорила так тихо, практически шептала, но у Дебби буквально ноги дрогнули.

– Что с тобой? – она отвела подругу в сторону и усадила на скамейку.

– К гинекологу надо…

Керри после этих слов тихо и горько заплакала, а Деб замерла от шокирующего известия.

– Беременная? И какой срок?

– Три недели уже…

– А Рэй… Вы поэтому поссорились?

Неужели этот гад заставляет избавиться от ребенка? Деб не могла в это поверить. Только не Уокер! Вот вообще на него не похоже!

– Нет… – Керри сидит, сгорбившись, подавленная и несчастная, – что ты… Он не знает ничего.

– А в чем дело тогда? Ты… Ты сама не хочешь? – осеняет Деб, и она с недоверием смотрит на подругу. Этого тоже не может быть. Просто не может!

– Ну что ты! Конечно, хочу! – Керри вытирает слезы, смотрит на нее зло, – дело не в этом…

– А в чем? Почему ты поругалась с ним?

– Не поругалась… Сказала, что мне надо подумать про отношения наши…

– Нормально…

Дебби смотрит на Кер, качает головой. Теперь понятно, чего на Уокере лица нет. Оказывается, ее подруга может быть очень жестокой.

– То есть… Поправь меня… Ты подозревала, что беременная, но не сказала про это Уокеру, а вместо этого просто срулила из вашей общей квартиры, ничего ему толком не объяснив? Ты от него заразилась косноязычием что ли?

– Ты не понимаешь! – Керри повышает голос, слезы пересыхают, глаза злые и напряженные, – мы с ним уже три недели вместе живем, и он мне все эти три недели уши прожужжал, как будет круто поехать через пару месяцев развлечься в Вегас, на байках, типа, весело. А потом еще надо будет деньги откладывать на дом, у него, оказывается, есть что-то, давно копил, у Лю лежит, а потом еще он хочет долю у Лю выкупать и заниматься своим бизнесом… Планов – полно! И ни в одном из них семьи нет! Словно мы с ним просто двое влюбленных, и еще вагон времени впереди! Он только жить начал нормально, только вкус почувствовал, знаешь, какой довольный ходит? Разговаривать начал! И с Шоном не дерется практически! А тут… Я с ребенком… Я понимаю, что он будет рад… Наверно… А если нет? Деб? А если нет? Я же не выдержу! Просто не выдержу! Вот как я так могла опростоволоситься? И он хорош… «У меня все под контролем, все под контролем, малыш», – передразнила она его, а потом опять всхлипнула, посмотрела на Дебби, – я дура, да?

– Дура, – со вздохом согласилась Дебби, прекрасно понимая, что проблема не стоит выеденного яйца, что Уокер за эту неделю чего только не передумал, и, зная его паранойю, как еще их комнату штурмом не взял, учитывая, что Кер ему так и не удосужилась ничего объяснить… Растет парень, не иначе… Но про него потом, когда сведения будут достоверными. Странно только, что она этого раньше не узнала. Из более надежного и близкого к Уокеру истчника… Чертовы Уокеры! Когда не надо, молчат ведь, как на допросе КГБ!

– Я так понимаю, ты только тест делала?

– Да, записалась сегодня к врачу. Пошли со мной, Деб? Я боюсь чего-то…

– Конечно сходим, обязательно. Не волнуйся только.

И вот теперь она сидит, ждет подругу и смотрит на входящее ммс от своего наглого грязнули. Поколебавшись, открывает.

Ну конечно, слайд-шоу.

Вот пальцы тянут резинку боксеров вниз, вот татуированные пальцы на возбужденном члене, вид сверху, так, чтоб захватить рифленый живот… Между ног становится горячо и больно… Так остро, что Деб шипит, непроизвольно сжимая ноги. Ну вот почему этот гад такой сексуальный? И зачем ей это все? Зачем? И никуда не денешься теперь. Никуда. Она выдыхает, косится на дверь кабинета и быстро набирает сообщение. Приличное очень.

«Мне некогда. Это неприлично.»

«Моя чистюля не хочет грязного парня?»

«Я занята. Хочет.»

«Оу! И чем ты так занята? И куда мне подъехать, чтоб получить сладкую киску?»

«Пошляк. Я в больнице.»

Телефон тут же взрывается трелью, но Дебби отклоняет вызов. Тут так тихо, что отвечать на телефонный звонок кажется кощунственным.

«Я не могу говорить, прекрати мне названивать.»

«Что с тобой?»

«Все ок. Я здесь с Керри.»

«Что с Керри?»

«Не твое дело.»

«В какой больнице?»

«Отвали.»

«В какой больнице???»

«В нашей, возле универа.»

После этого телефон замолкает, а Дебби какое-то время сидит, соображая, не совершила ли она ошибку. Но пусть лучше так. И побыстрее. А то, зная эту парочку, все затянется черти до чего.

Керри выходит от врача минут через десять. На лице ее улыбка.

– Мне сделали узи. И там маленькая точка, Деб… Он там, внутри. Он живой!

Дебби ничего не говорит, только обнимает ее. Керри явно лучше, у нее хорошее настроение и блуждающая улыбка на губах.

Правда, она исчезает, когда они выходят на крыльцо и слышат рев подъезжающих байков. Двоих. На дикой скорости.

Керри смотрит на происходящее а потом разворачивается к Дебби.

– Зачем?

– Чем раньше вы поговорите, тем лучше. Хватит уже с ума сходить.

У Рэя, соскочившего с байка, кажется, еще в движении, дикий вид и безумный взгляд. Он несется к крыльцу, хватает Керри за плечи.

– Что с тобой? – рычит он, вглядываясь в ее бледное осунувшееся лицо, – Кер, что с тобой? Кер?

Он неосознанно сжимает ее плечи сильнее, а потом обнимает, впечатывая в себя со всей силой и бормочет с такой мукой в голосе, что у стоящей рядом Дебби буквально волосы дыбом встают:

– Кер, Кер… Я дурак, дурак! Ну прости меня! С тобой что-то… А я не замечал… И потом… Все передумал, все! Что разлюбила, что надоел, что бросаешь… Не могу без тебя… А ты… Что с тобой? Скажи, ты болеешь? Чем? Ты поэтому ушла? Да? Да? Кер… Я же помру без тебя, о чем ты думала…

– Да не больна она, Уокер! – Дебби, наконец, надоедает этот цирк, она смотрит на Керри и понимает, что та в ступоре и по своей воле рта не раскроет. – Она беременна! И, предвосхищая тупейший вопрос, если вдруг у тебя хватит мозгов его задать: от тебя! Отпусти уже ее, задушишь!

– Ну нихера себе, братух! – присвистывает старший Уокер, нахально стреляя глазами на Дебби, – успел раньше меня! Круто, че!

Рэй острожно отпускает Керри, внимательно смотрит в ее глаза, словно ищет подтверждения словам Дебби. И находит, судя по всему. Потому что его основательно ведет в сторону, он поворачивается и, пошатываясь, идет обратно к байку. Садится прямо на землю возле него и закуривает дрожащими руками.

– Ну вы, телки, и еба**тые, – ржет Шон, – это ж надо? Такое устроить! Да он чуть не сдох, пока ехал сюда. Три раза из-под грузовика выворачивался! Думал, тут его малявка концы отдавать собралась. Вот веселуха была бы, если б по дороге разбился!

– Уокер, – сурово прерывает его Дебби и повелительно машет головой в сторону, – пошли. Им надо поговорить. И нам тоже.

Шон тут же замолкает и послушно идет туда, куда она ему показала. А Дебби смотрит на опустошенную, словно из нее выжали всю жизненную энергию, фигуру Рэя, потом на испуганную, так пока и не пришедшую в себя от такого количества эмоций Керри, и тихо говорит:

– Иди уже к нему, а? Сил нет смотреть на вас.

И потом ждет, пока Керри подойдет к Рэй, пока он поднимет на нее взгляд. И только после этого уходит в сторону нетерпеливо пристукивающего ногой Шона. Тот радостно тянется сгрести ее в свои лапы и расспросить, как ей понравилось его слайд-шоу, но она сурово отстраняется. Это все потом. Сначала разговор. Серьезный.

Но Керри этого всего не видит. И Рэй не видит. Они смотрят друг на друга, молча, долго. Он по-прежнему сидит на земле, словно сил нет подняться, а потом говорит, тихо и спокойно:

– Кер… Ты прости меня. Опять. Я мудак. Я знаю, что нихера… Нихера тебе не пара… И что ты из-за меня плачешь. И прости меня за это. За эти слезы. И за будущие слезы. Потому что я, наверно, так мудаком и помру. И ты еще не раз из-за меня расстроишься. Но, бл*, я буду делать все, чтоб этого… Не было. Все. И прости меня еще за то, что я тебя больше никуда, никогда не отпущу. Никуда и никогда.

Керри стоит какое-то время молча, а потом просто садится ему на колени, уперевшись прямо в землю, по обе стороны от его бедер.

– И правильно, Уокер, – шепчет она, – не отпускай. Хватит уже. Отпускать.

* * *

Темноту комнаты разрезает тихий плач ребенка.

Керри сквозь сон постанывает, смотрит на часы. Три ночи. Рэй-младший поел час назад и вроде не должен проголодаться… Значит, животик… Или сон плохой… Надо вставать, укачивать…

А потом плач стихает, и доносится тихое бормотание.

Керри прислушивается и с удивлением понимает, что Рэй поет. Она не видит его, но этого и не требуется. И так можно представить себе картину.

Высокий лохматый крепкий парень, голый по пояс, с расчерченной шрамами и татуировками спиной, ходит по их небольшой детской и укачивает маленького пухленького младенца. И поет, неумело и не в такт, хрипловато и успокаивающе, что-то совсем простенькое, без слов, только мычание.

И Керри от этой картины накрывает невозможным, безграничным сладким покоем.

Она засыпает, спокойная и счастливая, с мыслью, что безумие, сумасшествие – это очень плохо. Когда ты один. А когда вас двое – это уже не безумие.

Это уже любовь.