Читать книгу "Охотник"

Именно тогда Аксель торжественно поклялся себе, что никогда больше, под давлением любых обстоятельств он не станет переодеваться в женщину. Более того, именно тогда он решил, что станет носить бороду, несмотря на то, что таковые давно вышли из моды. Чтобы уж наверняка не спутали. Молодой человек оказался очень навязчив. Он не обращал никакого внимания на то, что обе подруги не горят желанием общаться, а та, что ему приглянулась, вообще не произнесла за все время дороги ни слова. Он списал такую необщительность на смущение от встречи со столь интересным джентльменом и вовсю старался развлекать дам – прежде всего мнимую Анну. После того, как он закончил со своей биографией (юный ловелас только что закончил университет по специальности инженерное дело, и теперь направлялся на практику в Фабричный район, где он, несомненно повергнет мастеров в шок своими талантами и глубочайшими познаниями), бывший студент перешел к обсуждению последних новостей, высказав нелестное мнение о бездельниках-охотниках, затем перешел к отвлеченным темам и наблюдениям. То и дело он как бы невзначай прикасался к локтю Акселя, а когда тот откинулся подальше на сиденье, переключился на колено. Он предлагал пересесть на его сиденье, дескать, там гораздо удобнее, предлагал на остановке сбегать за прохладительными напитками для дам и еще кучу мелких услуг. Получая молчаливый отказ, он не отчаивался. Он штурмовал крепость с настойчивостью, которой бы позавидовала муха, бьющаяся в стекло ранним утром. Никогда раньше Акселю не приходилось испытывать столь чистой, незамутненной ненависти – к концу поездки юноша знал, что чувствуют одержимые по отношению к своим жертвам, и нисколько не сочувствовал последним. Окончание поездки ученик охотника воспринял, как прекращение издевательств, и снова ошибся. Назойливый ухажер намеревался проводить понравившуюся «девушку» до дома или гостиницы, в которой они решат обосноваться. Кара, которая сначала посмеивалась, а, в конце концов, стала поглядывать на Акселя уже с некоторой тревогой, попыталась отделаться от ухажера, намекнув на усталость от дороги и желание остаться одним, на что тот не обратил ровным счетом никакого внимания. Аксель не выдержал. Он улыбнулся бывшему студенту столь многообещающе, что тот понял – эта крепость взята. Потом Аксель наклонился к воровке:

– Скажи ему, что нам нужен трактир, причем дорогой. И чтобы там были отдельные комнаты для посетителей, желающих приватности.

– Ты что задумал? – так же тихо прошипела Кара.

– Просто скажи ему это, – велел юноша и продолжил зазывно улыбаться.

Кара, послушно передала Акселя ухажеру. Ухажер просиял еще больше, хотя, казалось бы, это невозможно, и, тут же подхватив обоих дам под руки, куда-то их повел – да еще с такой скоростью, что Аксель несколько раз споткнулся о непривычно путающуюся под ногами юбку.

Трактир оказался рядом, и в нем даже нашлись свободные комнатки. Точнее, это были скорее дощатые закутки, отделенные от общего зала тяжелыми бархатными портьерами. Аксель выбрал ту, что была ближе всего ко входу, и решительно прошел внутрь. Инженер, вне себя от радости, последовал за дамой сердца, забыв о ее подруге – он не обратил внимания, что по-прежнему держит ее под локоток, в отличие от Акселя, который ушел вперед. Так что девушке, волочащейся за сердцеедом, пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы ее телом не снесли несколько стульев вместе с посетителями. Ситуация давно перестала ее забавлять, а теперь она тоже разозлилась на пылкого инженера и была готова поддержать Акселя, даже если тот решит его прикончить.

Троица расселась на диванчиках вокруг стола в ожидании официанта, и Аксель снова склонился к Каре:

– Закажи бутылку игристого вина в ведерке со льдом и накрытую полотенцем. Только непременно с полотенцем!

Молодой инженер, в глазах которого мелькнула растерянность после взгляда в меню – целая бутылка! За такие деньги! – быстро взял себя в руки и закусок к вину заказывать не стал, мотивировав это тем, что девушек, вероятно, укачало в дороге. Когда принесли вино и инженер, задернув занавеску, потянулся за бутылкой, Аксель остановил его нежным прикосновением к локтю и взял ее сам. Ловко обернув шампанское полотенцем, одним концом которого он заткнул горлышко, Аксель наклонился близко-близко к лицу ухажера и тихим шепотом попросил:

– Закрой глаза. Это сюрприз.

Ничего не понимающий инженер послушался, отчего тут же потерял сознание – бутылка встретилась с его черепом с глухим, едва слышным звуком – удар был смягчен полотенцем. Посмотрев на обмякшее тело, Аксель грустно произнес:

– Мало. Совершенно никакого удовлетворения. – И под изумленным взглядом Кары, выдернув из горлышка полотенце, надолго присосался к содержимому бутылки.

* * *

Нильса Гуттормсена дома не оказалось. Охотник жил в собственном доме, и когда Кара позвонила в колокольчик, их встретил пожилой чопорный дворецкий, который вежливо объяснил «девушкам», что хозяин отбыл на охоту, но скоро должен вернуться – очередной одержимый появился именно в Фабричном районе, так что гро Гуттормсен, если не случится каких-нибудь непредвиденных случайностей, вернется ночевать домой. Старик предложил посетительницам подождать хозяина тут же и даже расщедрился на чай с очень вкусным печеньем. Глядя, с какой скоростью печенье исчезает с тарелок, слуга не удержался и похвастался – печенье было плодом его стараний. Выслушав горячую благодарность и похвалу Кары (Аксель, по понятным причинам выражал признательность только красноречивыми взглядами), довольный старичок отправился на кухню, чтобы испечь добавку. В ожидании прошло несколько часов, печеньем наелись не только Аксель и Кара, но и Шушпанчик, который, кажется, определился для себя с любимым блюдом, но охотник все не возвращался. Дворецкий на беспокойные вопросы Акселя, заданные Карой, отвечал, что беспокоиться не о чем и хозяин не первый раз задерживается. Он опытный охотник, и ему не в первый раз приходится выслеживать одержимого. Так, видно, сложились обстоятельства, что гро Нильсу приходится задержаться. Ничего страшного. Лучше пусть юные дамы пройдут в гостевые комнаты, он как раз их подготовил, и ложатся спать, ни о чем не тревожась.

Аксель и сам все понимал, но терпения не хватало. К тому же он хорошо понимал, что охотники – такие же люди, а случайности бывают разные. С некоторыми можно и не справиться. Он подумывал о том, чтобы объяснить старику, зачем они ищут его хозяина, но не решился. Оставшись один в предоставленной ему комнате, он некоторое время смотрел за окно, глядя на едва угадываемые в сумерках силуэты домов и деревьев, а потом вышел из комнаты, решительно постучал в соседнюю и, дождавшись разрешения войти, хмуро попросил:

– Помоги мне, пожалуйста, развязать корсет и дай мне мою нормальную рубашку и плащ, – его вещи были у Кары, потому что лежали в той же сумке, что и косметика.

– Собрался искать Нильса? – мрачно спросила девушка.

– Я же все-таки охотник, – смущенно пожал плечами Аксель. – Пусть и начинающий. Моя помощь может оказаться необходимой. Сейчас ночь, и полицейских на улицах все равно нет – все боятся одержимого.

– Хорошо, – кивнула Кара. Только я с тобой. Если тебя там прикончат вместе с этим Гуттормсеном, я одна долго не пробегаю. Сам слышал Якова, меня ищут.

Аксель не решился протестовать. Он кивнул, молча вернулся в свою комнату, переоделся, проверил, легко ли достается метатель, и снова постучал к Каре. Та так же молча открыла дверь и указала на открытое окно, благо этаж был первый.

– И чего теперь? – спросила Кара, когда они выбрались на улицу. – Где ты собираешься искать этого Нильса?

Аксель неуверенно ответил:

– Теоретически я должен почувствовать, где находится одержимый. А где одержимый, там, наверное, и гро Гуттормсен. Но я не знаю, на каком расстоянии я вообще могу одержимых чувствовать.

– Я так и подумала почему-то. – Кивнула Кара. – С чего ты взял, что ты вообще можешь его почувствовать?

– Это не я взял, это мне Ида сказала, когда из полиции меня забирала. – Аксель пересказал свой скудный опыт общения с одержимыми. – Вот и все. Знаешь, давай просто походим по городу, и если мне не захочется куда-то идти, то пойдем именно туда. Другого плана у меня нет.

Кара скептически хмыкнула, но согласилась. Они отправились на ночную прогулку – довольно странную. Жилая часть Фабричного района сконцентрировалась вокруг железнодорожного вокзала. Рядом с железнодорожным была и станция дилижансов. С севера район через несколько километров упирался в горы. На западе, спустя полсотни километров, на которых расположились фабрики, давшие району название, он граничил с Чумным районом – еще одна язва на теле гигантского Пенгверна, гораздо более страшная, чем Пепелище. На востоке и немного на юге был Бардак – границей между районами на востоке служила полоса скал, выдающаяся от основного горного массива. Именно через нее проходила железная дорога, по которой на фабрики прибывали те, кто предпочитал путешествовать на паровозе. На юге граница была обозначена только в документах администраций районов. Западнее, там, где заканчивался Бардак, к Фабричному району с юга примыкала родина Акселя – Шахтерский район. Как так получилось, что жителям Шахтерского района приходилось добираться к горам, пересекая сначала Фабричный, кто-то, может быть, и знал, но вряд ли кому-то рассказывал – по той просто причине, что никого это не интересовало.

За те два часа, что они слонялись по городу, Аксель не почувствовал ровным счетом ничего. Сначала они прошлись по тем улицам, которые от вокзальной площади вели на север, к горам. Акселю было наплевать. Потом Аксель направился на восток – вдоль железной дороги. Они дошли почти до конца района, вдалеке за домами виднелись силуэты скал – и тоже ничего. То есть Акселю все меньше хотелось куда-то идти и все больше – спать, но, прислушавшись к этому чувству, он вынужден был признать – оно никак не относится к направлению, в котором они идут. Когда они в очередной раз вернулись на Вокзальную площадь, Аксель констатировал:

– Остается только запад. Фабрики. А я все-таки надеялся, что это будет где-нибудь поближе. Нужно было сразу туда идти.

– А почему ты пропустил ту сторону, откуда мы прибыли? На юге Бардак, бедные кварталы и даже трущобы.

Ученик охотника замедлил шаг и озадаченно нахмурился:

– Я просто подумал, что мы оттуда приехали и там нет совершенно ничего интересного. И еще – мне ужасно надоел Бардак, нас там ищут все кому не лень. Просто хотелось держаться от него подальше. Знаешь, а ведь может оказаться, что ты права. Пойдем.

– Интересная у вас, охотников работа, – констатировала Кара. – Идти туда, куда меньше всего хочется. Не думаю, что хотела бы оказаться охотником.

– Ты, конечно, не обижайся, – печально улыбнулся Аксель. – Но я совсем не уверен, что тебе сейчас хочется идти куда бы то ни было. А ты идешь. Так что дело здесь не в работе.

– Справедливо, – признала воровка. А потом расхохоталась: – Если не предположить, что я вынуждена так поступить из-за того, что связалась с охотниками. Только ты тоже не обижайся, – сквозь смех попросила она, – если бы не вы с Идой, я бы, скорее всего сейчас вообще уже никуда не могла пойти, по причине отсутствия ног и всего остального тела. Сидела бы на Пепелище в компании тех бесплотных и невидимых ребят, о которых ты с Идой разговаривал.

Они шли по той же улице, по которой утром проехали на дилижансе. Из-за назойливого инженера Аксель даже не мог смотреть в окно, так что ничего знакомого ему не встречалось. В прошлые свои посещения Фабричного района юноша никогда не был в этом месте. Может быть, из-за тишины и темноты, может, из-за холодного, пронизывающего ветра, город казался неприветливым и враждебным. Окна домов были плотно закрыты ставнями, сквозь щели не проглядывало ни одного луча света. Улица освещалась редкими газовыми фонарями – освещения едва хватало, чтобы различать камни мостовой под ногами. Как всегда, когда в ближайших окрестностях появлялся одержимый, на улицах было пусто – после захода солнца из дома решались выходить только те, у кого совсем не было выбора. «Интересно, откуда взялась такая боязнь темноты? – думал юноша. – Сколько я помню историй об одержимых, они никогда не соотносили свои зверства со временем суток».

Они приближались к перекрестку Дилижансовой и Пьяной улиц, о чем сообщил встреченный указатель, и Аксель уже знал, куда именно нужно будет повернуть. Та часть Пьяной улицы, которая шла на восток, к самой окраине города, казалась темнее и страшнее, чем остальные три направления перекрестка. Казалось, там затаилось нечто хищное, хладнокровное, готовое к броску – будто кошка, следящая за беспечными мышами, которые скребутся в норке, занимаясь какими-то своими мышиными делами, и не подозревают о смерти, притаившейся у выхода. Стоит только выйти, и на голову опустится мягкая, теплая лапа, скрывающая внутри острые когти. Секунда – и у тебя уже нет никаких дел, кроме как развлекать своей смертью высшее существо. Не потому, что оно голодно или испытывает к тебе ненависть – кошка просто удовлетворяет свой охотничий инстинкт.

Аксель даже встряхнул головой и, остановившись, резко выдохнул несколько раз, чтобы отогнать так ярко представившуюся картину. Это не помогло, и тогда он скинул капюшон плаща, подставляя лицо холодному ветру.

– Ты чего? – вполголоса поинтересовалась Кара.

– Нам туда, – махнул рукой юноша, указывая направление. – Я почти уверен.

– Ну так пойдем, чего стоять? – удивилась девушка.

– Страшно, – признался Аксель. – Может, здесь подождешь? Ты же все-таки не охотник.

– Не говори глупостей, – отрезала воровка. – Помощь тебе точно не помешает. И потом, мы ведь не одержимого ищем, а охотника. Ты ведь не собираешься сам прикончить чудовище, ученик? – она выделила последнее слово.

– Нет, конечно, не собираюсь. Просто… Мало ли, что могло случиться? И потом, почему гро Нильс до сих пор не убил тварь? Если уж даже я так ясно ее чувствую.

– Тем более моя помощь не помешает. – Пожала плечами девушка. – Ты ведь не стал просить меня остаться у него в гостях, когда отправлялся на поиски? Почему ты думаешь, что теперь более подходящий момент.

Аксель не стал объяснять, что, когда они отправлялись на поиски, возможность найти одержимого казалась ему слишком призрачной и нереальной. Что тогда он и не верил по-настоящему, что из его затеи что-то получится. Он просто кивнул, и повернул за угол, стараясь не выходить за пределы тени, отбрасываемой домом – не слишком надежное укрытие, особенно если учесть, что «освещенную» часть улицы можно было назвать таковой только с натяжкой.

На Пьяной улице фонари встречались еще реже, чем на Дилижансовой. Но, несмотря на совсем скудное освещение, сразу становилось понятно, почему улицу так назвали – уже через несколько десятков шагов она плавно изгибалась вправо. «Наверное, она и дальше прямотой не отличается, – предположил охотник. – А я-то надеялся, что здесь просто много кабаков». Как ни странно, это предположение тоже оказалось верным – после первого же поворота Аксель разглядел целых две вывески на домах, стоявших друг напротив друга. Из-за темноты определить, что же было на вывесках написано, не представлялось возможным – просто темные прямоугольники, поскрипывающие на ветру. Однако назначение зданий не вызывало сомнений – очень уж характерный у них был вид. Оба трактира были закрыты и таращились друг на друга закрытыми ставнями проемами окон. Аксель поравнялся с входом и заметил какой-то неподвижный предмет, лежащий под навесом коновязи трактира. Подойдя чуть поближе, он вздрогнул и с тихим вскриком подскочил поближе. Непонятный предмет оказался неподвижным телом. Преисполнившись наихудших ожиданий, юноша осторожно перевернул покойника и изумленно замер. Покойник дышал сильнейшим перегаром и к тому же обмочился.

– Не похоже, что это гро Гуттормсен, – скептически констатировала заглядывающая юноше через плечо Кара. – Если только он не решил прервать охоту и хорошенько поразвлечься.

Аксель ничего не ответил, он выпрямился, закрыл глаза и опять прислушался.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Кара.

– Дальше. Впереди. – Интуиция Акселя определенно указывала, что искомое находится впереди. Они прошли чуть дальше. Справа, из переулка тянуло такой жутью, что у ученика охотника даже не возникло сомнения, куда нужно поворачивать. Он выглянул за угол и окинул взглядом переулок, который почему-то освещался гораздо лучше, чем улица, с которой они сворачивали. Взгляд сразу натолкнулся на приоткрытую створку ворот в длинной стене. Аксель подошел к двери, стараясь держаться так, чтобы изнутри его нельзя было увидеть.

– Ох, как сладко! Не вздумай умереть раньше времени, я не хочу лишаться столь изысканного десерта! – отчетливо донеслось изнутри.

* * *

Гро Гуттормсен сидел за стойкой трактира «Веселый шахтер», время от времени делая крошечные глотки из деревянной кружки с пивом, ручка которой блестела, отполированная от частого использования. Занятие это было для охотника непривычным – он не любил алкоголя, не любил трактиров, особенно таких. Неопрятное, грязноватое помещение, слишком часто стоящие столики, тусклое освещение и неприветливый хозяин. Официантов не было – хозяин не видел смысла расходовать деньги на оплату работника, как не было повара, и даже самой кухни. В этом заведении все было подчинено одной простой задаче – обеспечить как можно большее количество посетителей дешевым пойлом. И получить максимальную прибыль, конечно. Посетители в трактире были соответствующие – и их было много. На Пьяную улицу стекаются со всех окрестностей те, кому удалось раздобыть немного денег, чтобы купить на них чего-нибудь крепкого и забыться до следующего утра, когда придется просыпаться, ощущая всю серость и мерзость мира, и, главное, собственную мерзость и никчемность. Когда нужно будет как можно скорее найти еще немного монет, чтобы поскорее забыть об этой никчемности. Поэтому трактир процветал, несмотря на то, что он был грязным, тесным, в нем нельзя было заказать еду, максимум – закуску, виски было отвратительным и воняло сивухой, а пиво – разбавленным. Никому из посетителей до этого дела не было, и даже водянистое пиво никого не возмущало. Пиво здесь заказывали только для того, чтобы добавить в него виски – так меньше чувствовался мерзкий вкус последнего, а опьянение приходило быстрее и выключало сознание резче и на больший срок.

Обычно гро Гуттормсен такие места обходил стороной. Это не было проявлением снобизма или брезгливости, просто много лет назад, в детстве, маленького Нильса постоянно избивал пьяный отец. Его, двух его младших сестер и брата, и его мать. Отцу было, в общем, все равно, на ком вымещать досаду за свою жалкую жизнь. Когда он наконец умер, Нильс так и не смог понять, почему мама плачет. И даже не сразу смог простить ей эти слезы. Сам он испытывал только огромное облегчение и таких же масштабов сожаление, что этого не случилось раньше. С тех пор прошло больше пяти десятков лет, Нильс стал охотником, его заработков хватило на то, чтобы дать хорошее образование брату и сестрам, и даже на то, чтобы обеспечить достойную старость матери, и, конечно, он почти не вспоминал отца. Но он по-прежнему ненавидел алкоголь. Ненавидел трактиры и ненавидел пьяниц. И не только ненавидел, он их боялся и ничего не мог с этим поделать. Страх никак не проявлялся – по крайней мере, ничего такого, что могли бы заметить посторонние, но у него всегда пробегали мурашки по спине, когда он видел угрюмое, опухшее лицо и чувствовал запах перегара. Точно такое же ощущение, какое возникало при виде одержимого. В этом-то и крылась проблема.

Одержимый был здесь, в трактире. Охотник это чувствовал, но не мог определить, кто именно из посетителей одержим. Они все казались ему одержимыми, а может, это так и было, но только один из них был одержим не виски, а злобным духом, целью существования которого является причинять мучения разумным.

Охотник сидел в «Веселом шахтере» третий час и уже отчаялся вычислить убийцу. Он точно знал, что одержимый – не трактирщик, потому что последний не употреблял спиртного и не вызывал у Нильса отторжения – только раздражение из-за занятия, которое он выбрал для зарабатывания на жизнь. А посетители выглядели одинаково – угрюмые, с сальными волосами и нечистыми руками, они сидели за столиками, бессмысленно уставившись в одну точку, или вели бессвязные разговоры с собутыльниками. Трактир почти никто не покидал – завсегдатаи не привыкли выходить из-за стола до закрытия. Даже если деньги кончались раньше, чем удавалось потерять сознание от пьянства, страждущий оставался на месте, в надежде разжиться спиртным у тех, кому сегодня повезло больше. Когда заведение прекращало работу, трактирщик просто выволакивал уснувших на улицу, под коновязь, снабженную небольшим навесом, никогда не использовавшуюся по другому назначению. Отсюда посетители постепенно разбредались сами, разбуженные холодом или сыростью. Некоторым помогали более крепкие товарищи, но нечасто – в этом обществе были редки проявления заботы или дружеских чувств.

Гро Гуттормсен заказал очередную кружку пива и влил в нее щедрую порцию виски из ополовиненной бутылки мутного стекла, которая стояла перед ним. Как и всякий опытный охотник, он знал множество трюков, которые могут помочь в опасной профессии. Например, он время от времени виртуозно подсовывал полную кружку пива своему соседу по стойке, взамен забирая его опустевшую так, что этого не мог заметить никто в зале, даже сам «обманутый» посетитель. Когда Нильс зашел в трактир, тот уже сидел на своем месте, цедя последнюю порцию, на которую хватило денег, и появление охотника для пьяницы стало настоящим даром небес. Он не задумывался, почему его кружка все никак не опустеет, он просто радовался чуду. Охотник не мог нарадоваться устойчивости своей жертвы. Неизвестно, сколько он выпил до его прихода, но за последние три часа Нильс споил ему не меньше четырех кружек крепкого ерша, и пьяница оставался при этом в состоянии поднимать кружку и делать глотательные движения. Гро Гуттормсен, наконец, смирился с тем, что здесь вычислить одержимого у него не получится. Придется ждать закрытия и притвориться пьяным. Он почти не сомневался, что одержимый окажется среди тех, кого уложат под коновязь. Дождавшись, когда разбредутся все свидетели, он перенесет двух собутыльников в какое-нибудь укромное место, которых здесь хватает, и, может быть, у него хватит наглости сделать еще один рейс за оставшимися. Отличный улов за одну ночь для одержимого. Остается дождаться, когда жертвы придут в себя достаточно для того, чтобы чувствовать боль, и можно приступать к развлечению. Не слишком надежный план, но других идей у него не было. В любом случае, одержимому не удастся уйти.

Нильс снова незаметно поменялся кружками с безымянным пьянчугой справа. Тот перестал выказывать даже вялое удивление тому, что напиток в его кружке чудесным образом не кончается. Он, кажется, твердо решил достичь-таки дна посудины и с маниакальным упорством вливал в себя глоток за глотком. Его уже дважды вывернуло прямо под стойку, благодаря чему и без того не радующая приятными запахами атмосфера в таверне стала совсем уж невыносимой – ни хозяина, ни окружающих это не возмутило. Обычное дело в этом заведении.

«Помрет от перепоя, пожалуй, – отстраненно подумал охотник. – Туда ему и дорога».

Наконец, хозяин поднялся из-за стойки и проследовал к двери.

– Все, выметайтесь отсюда, подонки грязные. Мы закрываемся, – хрипло проворчал он. Те, кто был в состоянии, без возражений выбрались из-за столов и побрели к выходу. Некоторым это даже удалось, другим помог хозяин. Остались только те, на кого внешние раздражители уже не действовали. Хозяин выругался и привычно ухватил двух ближайших, волоча их к выходу. Сегодня постояльцев у коновязи набралось всего пятеро – даже посетители Пьяной улицы знали о появлении в окрестностях одержимого, и большинство предпочли остаться дома или хотя бы не набираться до потери сознания. Остались только самые храбрые или равнодушные к собственной судьбе. Гро Гуттормсен позволил трактирщику перетащить себя на улицу – он внимательно прислушивался к своим ощущениям, все более убеждаясь, что не ошибся в своих предположениях. Среди тех, кто ушел самостоятельно, одержимого не было. Охотник позволил сбросить себя на землю. Ощущая спиной холодные мокрые камни брусчатки, Нильс думал, что в его возрасте такие приключения перестали быть безобидными. В молодости ночевка на голой земле не была чем-то из ряда вон выходящим. Даже простуда не цеплялась, а теперь, после десяти минут согревания своим телом булыжников, ему наверняка предстоят несколько неприятных дней – нужно будет лечить застуженные почки. Ему подумалось, что рано или поздно ему придется отказаться от своего ремесла, если он не хочет быть однажды убитым одной из тварей, на которых охотится. Собственно говоря, он уже и так давно не уезжал из дома, чтобы поохотиться в других районах – путешествия отнимали слишком много сил, да и охота давалась все труднее. Одержимые быстрее и сильнее, чем обычные разумные, и с возрастом эта разница только увеличивается. В деньгах он не нуждался, но игнорировать тварь, появившуюся в непосредственной близости, тоже не мог.

Последние из «ходячих» клиентов, пошатываясь, скрылись за поворотами Пьяной улицы, и почти сразу в ряду «лежачих» началось шевеление. Краем глаза Нильс Гуттормсен наблюдал, как один из пьяниц, лежащий справа, принял сидячее положение и осмотрелся. Вот он поднялся на ноги и повернулся к товарищам по несчастью. Нильс сжимал под плащом рукоять метателя. Торопиться было нельзя. Во-первых, существовала небольшая вероятность, что это все-таки не одержимый. Пьяница мог не вовремя прийти в себя от холода и сырости. Да и в любом случае, стрелять было еще нельзя. Далеко не всегда одержимого убивал первый выстрел. Попасть из такого положения в голову Нильс не надеялся, а ранения в другие части тела редко сразу приводили к смерти одержимого. Если выстрелить сейчас, раненый одержимый успеет прикончить охотника и, скорее всего, скроется. А может, даже осуществит свой замысел – боль от раны его не остановит. Если они вообще способны чувствовать боль, в чем охотник сомневался.

Пьяница повернулся к лежащим телам и потряс одного за плечо:

– Эй, парни, – хриплым голосом позвал он. – Давайте-ка уходить отсюда. Холодно же! Я тут знаю хороший сарайчик совсем не далеко. Хозяева не запирают на ночь.

Парни остались равнодушными к столь заманчивому предложению, и тогда пьянчуга взгромоздился на ноги и принялся поднимать одного из соседей. Нильс больше не сомневался. Слишком легко одержимый поднял мужчину раза в полтора тяжелее себя. Такое непросто провернуть даже трезвому разумному, а для нормального пьяного это вообще непосильная задача. Тем не менее, через пару секунд грузное тело уже стояло на ногах, прислоненное к стене, а одержимый поднимал следующего – это оказался тот самый сосед, которого весь вечер поил Нильс. Охотник незаметно перехватил поудобнее метатель. Он следил за удаляющимся одержимым, волочащим под руки свои будущие жертвы, и никак не мог выбрать момент для выстрела. Одержимый будто специально держал между собой и оставшимися у коновязи более крупного мужчину, так, что выстрелить наверняка было невозможно. Наконец троица свернула в переулок, и Гуттормсен не мешкая поднялся с земли, с неудовольствием отмечая, как хрустят замерзшие суставы. Он поспешил вдогонку за одержимым, стараясь не шуметь – сапоги на многослойной кожаной подошве позволяли двигаться достаточно тихо. Охотник всегда надевал такие на охоту – очень удобная обувь, жаль только, что быстро изнашивается. Нильс быстро достиг переулка и осторожно заглянул за угол. Никого. Переулок был достаточно хорошо освещен, но никаких следов прошедшей минуту назад троицы здесь не было. Гуттормсен осторожно прокрался дальше, прислушиваясь к своим чувствам и приглядываясь к щелям между домами. Откуда-то справа еле слышно раздалось пьяное мычание. Охотник осмотрелся внимательней. Справа никаких проходов не было, была сплошная стена конюшни здания пожарной охраны с воротами, выходящими в переулок. Именно оттуда и донесся звук. Нильс осторожно потянул за створку, и она без скрипа приоткрылась на несколько сантиметров. Несколько мгновений он прислушивался, но больше ничего не услышал. Тогда он тихонько проскользнул в щель, внутренне готовый к нападению. Ждать возвращения твари на улице охотник не стал – во-первых, одержимый мог и не вернуться за двумя оставшимися пьяницами, во-вторых, он может почувствовать охотника, и тогда справиться с ним будет труднее. В конце концов, в конюшне мог ведь быть и другой выход, и тогда все усилия этого дня окажутся бесполезными. Оказавшись внутри, Нильс быстро отошел на несколько шагов от двери и остановился. В конюшне было темно. Тусклая полоска света из приоткрытой двери ровным счетом ничего не освещала. Гуттормсен с трудом различал очертания стойл и даже увидел перекладины лестницы, по которой конюхи поднимались на сеновал – на нее как раз падала полоска света. Конюшню наполняли обычные для таких строений звуки: сонное дыхание и фырканье лошадей, глухие, еле слышные удары копыт о мягкую подстилку – кони во время сна имеют привычку время от времени переступать с ноги на ногу. Одержимого и его жертв слышно не было. О том, что здесь находятся разумные, свидетельствовал только едва слышный запах алкоголя, пробивавшийся сквозь обычные лошадиные запахи.

«Ну же! Промычи еще что-нибудь!» – мысленно умолял охотник. Тщетно. Глаза уже успели привыкнуть к темноте, и окружающее стало видно чуть лучше – охотник еще раз безрезультатно осмотрелся и решил для начала проверить сеновал. Нильс осторожно начал взбираться по лестнице, сжимая в правой руке метатель. То, что решение было ошибочным, он понял уже в самом конце подъема – обостренный слух уловил слабый свист, который издает быстролетящий предмет. Охотник, даже пожилой, имеет отменную реакцию. Еще до того, как осознал, что происходит, Нильс развернулся, одновременно вскидывая метатель. Хорошая реакция не раз спасала ему жизнь, и в этот раз случилось так же. Тяжелый, четырехгранный железный штырь, который принято вколачивать в землю, чтобы привязать к нему лошадей, пущенный с чудовищной силой, попал не в спину охотника, а всего лишь пригвоздил левую руку к тяжелой перекладине, пробив насквозь не только тело, но и толстую деревянную доску лестницы. Выстрел самого Нильса тоже оказался результативным. Пущенная навскидку, почти наугад, стрелка, оснащенная широким острием, сорвала кожу с виска твари. Одержимые равнодушно относятся к боли, но некоторые рефлексы, оставленные прежним хозяином тела, у них остаются. Тварь дернула головой и замешкалась, что позволило Гуттормсену выстрелить еще раз. Этот выстрел оказался менее удачным. Резкая и очень сильная боль заставила охотника дрогнуть, и вместо того, чтобы разнести твари голову, он всего лишь прострелил ему колено. Этот сомнительный успех стал сегодня для Гуттормсена последним – тварь, хоть и потеряв изрядно в скорости и ловкости, беспрепятственно укрылась в стойле. Охотник выругался, и осмотрел рану. Нечего было думать освободиться от металла, пригвоздившего его к лестнице. Он теперь прикован, как жук в альбоме энтомолога-любителя. Штырь заканчивался широкой шляпкой, так что протащить себя по всей длине «булавки», чтобы освободиться с другой стороны, тоже нельзя. Он буквально прибит к лестнице. В стойлах заржали лошади, напуганные шумом. Незавидное положение.