Текст книги "Портрет Лукреции"

Выжженная земля

Fortezza, неподалеку от Бондено, 1561 год

Кто-то сидит у ее постели и ласково успокаивает. На лоб ложится рука, отводит волосы, подносит кубок ко рту, и в него льется вода, холодным ручейком скользит внутрь.

– Много не пейте, – просит голос. – Один глоточек.

Неужели София пришла о ней позаботиться, вновь ее спасти? Весть о болезни Лукреции донеслась до дома, София вскочила на коня и поскакала среди ночи по сугробам и льду; София, мстительная вакханка, вмиг позабыла о больных суставах и поехала верхом. Она заявит Альфонсо: Лукреция возвращается домой! Уж София от своего не отступится. И они вместе уедут во Флоренцию… Нет, не туда. В Урбино или в Рим. Поселятся далеко-далеко, в другом регионе или даже стране.

Но София никак не могла приехать. Лукреция и не надеется. Она через силу продирает глаза, щурясь от слепящего солнца.

У кровати сидит всего лишь ее камеристка Эмилия, обтирает губкой ей лоб, разглаживает ладонью свежие простыни.

– Мадам, бедная вы, бедная! Отравились? Выпейте воды, только понемножку, по глоточку, а то опять желудок расстроится.

Эмилия бросает грязное постельное в корзину. Лукреция смотрит на камеристку с тупым удивлением.

– Извините, что вчера не приехала, – продолжает Эмилия. – Мы думали, отправимся следом за вами, но нам запретили. Сказали, погода испортилась, на дорогах стало опасно. Я все переживала, как вы тут одна. Пыталась договориться с конюхом, а он ни в какую, у него был приказ от самого синьора Бальдассаре, ну и…

– Бальдассаре? – повторяет Лукреция. Рот ее пересох и потрескался, как выжженная земля.

– Да, мадам. Он велел слугам оставаться в Ферраре после его отъезда, так что…

– Он тоже поехал?

– Да, на рассвете.

– И куда?

– Сюда, конечно! Его высочество герцог без синьора Бальдассаре не ездит, вот и…

– Бальдассаре здесь?

– Да.

– В этой fortezza?

– Полагаю, что так. Он выехал рано утром с…

– Кто его сопровождал?

Эмилия вытирает пол тряпками, взятыми из-под кровати.

– Ой, дайте подумать…

– Кто? – торопит Лукреция. – Вспомни, Эмилия!

– Всего несколько человек, мадам. Синьор Бальдассаре, приближенные герцога, три стражника, один конюх. Повар отправил большой окорок, и…

– Ты поехала с ними?

– Нет, я же говорила… – Эмилия выжимает тряпку. – Нам не разрешили, а потом я узнала, что скоро отправляется еще одна группа, и тогда…

– Кто знает, что ты здесь, Эмилия?

– Ну, наверное…

Камеристка болтает без умолку, сыплет именами, подолгу все описывает; Лукреция никак не может сосредоточиться. Она пытается уследить за ходом событий, но голова будто набита сухим мелким песком – стоит наклониться, и он потечет из одного угла в другой.

– …так я и выскочила, – продолжает Эмилия, радостно намывая пол. – Вряд ли кто по мне будет скучать. Вам я, наверное, нужнее, вот и не спросила разрешения. Если не спрашивать, тебе и не откажут, правильно?

– Ты кому-нибудь рассказала об отъезде? – прерывает Лукреция поток слов.

– Нет, я же говорю!

– Кто-то видел, как ты выходила?

– Вряд ли. – Эмилия закусывает губу. – А почему вы спрашиваете, мадам? Вы…

– Подумай хорошенько, – настаивает Лукреция. – Клелия? Придворные дамы Нунциаты?

Нахмурившись, Эмилия качает головой.

– Сомневаюсь. Я собрала вещи и сбежала, пока…

– А конюхи? Ни один?

– Как же! – фыркает Эмилия. – Я слышала, они так напились вчера, даже…

– А твоя лошадь? Кто-нибудь заметил, что она пропала?

– Но я ведь уже сказала, мадам. – Эмилия поднимается с пола. – Я не брала лошади из castello. У них была лишняя, вот я и…

– Никто не знает, что ты тут?

– Нет.

– А Бальдассаре? А Его Высочество герцог?

– Нет. – Эмилия озадаченно хмурится, открывает окна и выливает грязную воду из ведра; слышится плеск о стену fortezza. – А почему вы спрашиваете? Вы такая бледная! Снова тошнит? Хотите…

– Некогда объяснять. – Лукреция закрывает глаза, собирается с мыслями. Альфонсо, fortezza, ужин… Бальдассаре выехал на рассвете, Эмилии запретили ехать за Лукрецией… Чем это для нее обернется? Как поступить? – Мне нужно… – Она шарит по кровати в поисках вчерашних набросков, платка, накидки, любого мостика между ночью и невероятным утром. – Мне нужно… – А что ей нужно? Лукреция с трудом приподнимается на подушке. – Я должна…

Эмилия кладет руку ей на плечо.

– Должны лежать спокойно. Отдыхайте. Я схожу к герцогу, расскажу о вашем недомогании, он пошлет за…

– Нет! – Лукреция цепляется за руку Эмилии. – Не ходи вниз! Оставайся в комнате, поняла? Никому не рассказывай, что ты тут! Мне надо подумать, надо…

– Мадам, вам нужен лекарь. Я попрошу…

– Эмилия… – шепчет Лукреция, притянув камеристку к себе. – Эмилия. Послушай. – С чего начать, как все объяснить?.. Не успевает она подумать, как слова сами срываются с ее губ: – Он хочет меня убить.

Лукреция удивляется ничуть не меньше Эмилии. Признание висит в воздухе, как клубы дыма. Тогда Лукреция и осознает: это правда. Она все поняла еще за ужином, однако сама себя убедила – или хитрый Альфонсо ее убедил – что ошиблась. Пора заглянуть истине в глаза. За ней пришла смерть. Уже стучится в дверь, проталкивает пальцы в замочную скважину, хочет протиснуться внутрь.

Эмилия задумчиво глядит на Лукрецию – не кричит и не ахает, только поглаживает по руке.

– Ваша светлость, при жа́ре появляются странные…

– Пожалуйста, выслушай! – сипит Лукреция, одолевая боль в горле. – Поверь мне, прошу! Он меня убьет. Понимаешь? Поэтому и привез сюда совсем одну, без тебя. Чтобы не осталось свидетелей, ясно?

– Мадам. – Эмилия переминается с ноги на ногу, нервно косится на дверь. – Вы немножко не в себе из-за болезни, может…

– Он меня отравил. – Лукреция изо всех сил сжимает ее руку. – Вчера вечером, я точно знаю. То ли олениной, то ли супом, то ли вином… Отравил. Верь мне.

В холодном зимнем свете комнаты по лицу Эмилии пробегает тень. Она смотрит на госпожу, свежевымытый пол, наброски на тумбочке, переводит взгляд на полоску реки за окном. Чуть нахмурившись, оборачивается к Лукреции.

– Не может быть. Герцог – человек чести, он вас любит. Он бы никогда так не поступил. Только не со своей женой! – Эмилия сама себя убеждает, однако слова Лукреции медленно, но верно пускают корни. Она понемногу начинает верить.

– Он же вас любит! – повторяет камеристка, на сей раз шепотом. – Любит, это всем ясно!

Лукреция молча не сводит глаз с Эмилии.

– Да как он мог!.. – восклицает та. – Разве… Кто ж на такое способен?

Она оседает на кровать и сжимает ослабшую руку Лукреции.

– Ох, мадам! Что же нам делать?

«Нам»! Как приятно звучит! Бальзам на измученный разум, лекарство для ноющего, опустошенного тела.

– Не знаю, – отвечает Лукреция, потирая лоб, словно это избавит ее от боли. – Понятия не имею.

Спит человек, правитель почивает

Палаццо, Флоренция, и Delizia[35]35
  «Отрада», одно из палаццо семьи д’Эсте.


[Закрыть], город Вогера, 1560 год

Подошел к концу день ее свадьбы; за окном так темно, что даже собственных рук не видно. Середина ночи, солнце давно зашло, экипаж стоит у закрытых ворот палаццо, под аркой. На улице слуги спорят, как ровнее поставить сундук, куда подвинуть мешок, как покрепче перевязать вещи, проверить упряжь.

На коленях Лукреции четки, букетик цветов и шерстяная шаль с гладкой бахромой. На сиденье лежит бархатная подушка с золотыми пуговицами, но деревянная скамья все равно слишком жесткая.

Скворцы на пьяцце оживленно щебечут: наверное, скоро рассвет. Их голоса проникают сквозь плотную пелену тьмы и тяжелые деревянные ворота палаццо. Лукреция думала, что после венчания сразу же уедет с Альфонсо навстречу новой жизни, но нет. Ей никто не сказал, что за церемонией идет бесконечный свадебный пир: длинные столы ломились от жареного мяса и хлеба с зеленью – Лукреция кое-как запихнула в себя несколько кусочков, а затем мужчины ушли смотреть колесничные бега, которые устроил ее отец, а затем, под конец пира, когда Лукреция уже надеялась встать из-за стола, мужчины вернулись, и лица их горели весельем; потом пришли музыканты и начали играть, вбежали акробаты, и nano Морганте затеял драку с одним из них, далее настало время танцев, и Альфонсо пригласил сначала Лукрецию, потом Элеонору, потом Изабеллу, потом опять Лукрецию – она к тому времени вымоталась и даже стоять на ногах не могла, но за ней наблюдали родители и все придворные, поэтому пришлось с улыбкой подать жениху руку, через силу шагать в такт с Альфонсо, держать голову прямо, не снимать с лица учтивой маски, двигаться изящно, однако без манерности, хотя она мечтала лишь об одном – вернуться в спальню, снять тяжелый золотой cintura и забыться сном.

Лукреция сжимает крест на четках, пока его уголки не впиваются ей в кожу, и закутывается в шаль. В экипаже очень сыро и холодно.

Она не успела ускользнуть в детскую и попрощаться с Софией. Как же так?.. Нельзя ведь покинуть ее молча, даже не взглянуть напоследок!

Свободная минутка выпала, только когда Лукреция вернулась к себе в комнату, однако позвать Софию все равно не удалось: сначала явился попрощаться отец и ушел как ни в чем не бывало, словно они встретятся наутро, потом мать велела служанкам поаккуратнее снять с Лукреции свадебное платье:

– Вот так! Нет же, осторожнее! Не тяни, порвешь! Через голову, через голову, я сказала, ты что, не слышишь?

И наконец сине-золотое платье с нее сняли… Какое это было облегчение! Будто солнышко выглянуло после долгого дождя. Можно дышать полной грудью и свободно двигаться. Изабелла стояла рядом, захватив с пира конфету, зевала и рассказывала матери про какую-то гостью на танцах: до чего уродливые у нее были туфли, а знает ли ее муж… Дальше Лукреция потеряла нить повествования. Потом сестра пожелала:

– Удачи, Лукре!

И вышла, позевывая. Лукрецию же не отпустили спать, только затянули в другое платье, красивое лавандово-серое, а мать наущала:

– Во всем слушай Альфонсо, веди себя благочестиво, сближайся только с людьми своего круга, а не с художниками, композиторами, скульпторами и поэтами – говорят, при феррарском дворе их много; следи за внешностью, одевайся согласно положению, ешь хорошо, но знай меру, не бросай музыку, уважай мать и сестер Альфонсо, будь с ними учтива, всегда улыбайся и вставай, когда Альфонсо заходит в комнату.

– Да, мама, – соглашалась Лукреция. – Хорошо, мама.

Мать поцеловала ее напоследок, и Лукрецию проводили вниз, а она думала лишь об одном: они с Софией не попрощались, нельзя же взять и уехать, что она подумает? Что Лукреция позабыла старую няню, небрежно отшвырнула, как собака отшвыривает обглоданную кость?

Лукреция объяснила придворным: ей надо вернуться в детскую! Они только качали головой или делали вид, будто не слышали.

– Мне нужно к Софии! – отчеканила она.

Но лестница уже закончилась, и впереди был внутренний дворик с фонтаном-дельфином, а рядом второй, где стоял экипаж.

Выхода не осталось. Увы. Ее не пустят обратно в детскую даже на минуту.

Она ступила на подножку экипажа, приподняв юбки, оглянулась – как бы убежать наверх, какой придумать повод? – и увидела чьи-то силуэты, но старой няньки среди них не было: это всего лишь конюхи попросили не стоять на холоде, закрыли за ней дверцу экипажа, и она осталась одна взаперти.

Лукреция напирает на ручку – можно обмануть охрану, что забыла наверху кое-какие вещи, и подняться к себе, – однако дверцу внезапно открывают с другой стороны, и Лукреция падает на пол.

– О! – восклицает голос. – Герцогиня лишилась чувств!

Желтый свет заливает пол кареты, обрисовывая темный силуэт.

– Нет-нет! – Лукреция пытается встать, покраснев от смущения. – Все хорошо, я…

– Подать фонарь!

Альфонсо придерживает ее за плечи, а команду отдает взвешенным, повелительным тоном. Голос, который подразумевает – нет, точно знает! – что ему немедленно подчинятся. Отец Лукреции в такой ситуации сорвался бы на крик, внезапно понимает она. Альфонсо же невозмутим и сдержан.

Слуги суетливо выполняют его повеление: приносят фонарь, помогают Лукреции подняться и усаживают на подушки.

Альфонсо, вот уже десять-одиннадцать часов ее муж, встает перед ней на колени. Трогает лоб, берет за запястье, будто проверяет пульс; он никому не позволит ее коснуться. Само его присутствие держит остальных на расстоянии, в нем читается уверенность настоящего герцога. Низким голосом Альфонсо велит:

– Отойдите, не толпитесь. Ей уже лучше.

– Я прекрасно себя чувствую, – объясняет Лукреция. – Нет, правда! Я просто хотела открыть ручку, и тут вы…

– Возьми, – приказывает Альфонсо какому-то слуге в сторонке и передает ему сумку. – Пожалуйста, приготовьтесь к отправлению.

«Пожалуйста»? Интересно… Мать и отец никогда не употребляют этого слова, когда говорят со слугами.

Приподнимая фонарь, Альфонсо наклоняется к ней: свет скользит сначала по его шее, по расстегнутому вороту рубашки, затем по горлу и подбородку, губам, носу, щекам, большим карим глазам, упавшей на лоб пряди.

Они внимательно друг друга разглядывают: Лукреция – Альфонсо, Альфонсо, в свою очередь, – Лукрецию.

Они впервые остались наедине.

– Выдержите поездку? – мягко спрашивает он.

– Да, конечно.

– Вам чего-нибудь принести? Что хотите?

– Ничего, честно!

– Возьмите еды в дорогу. Я заметил, вы почти ни к чему не притронулись за ужином.

На ее колени опускается узелок; вздрогнув от удивления, Лукреция касается его рукой. Под тканью прощупывается холмик хлеба, твердые уголки сыра, мягкая округлость какого-то фрукта – наверное, абрикоса.

– Спасибо.

Альфонсо подносит пальцы Лукреции к губам. Она наблюдает со стороны, будто это не ее рука вовсе. Прикосновение щекочет ей кожу, она ощущает губы, короткую щетину, горячее дыхание.

– Итак… – Альфонсо внимательно смотрит на нее, – раз вам ничего не нужно, можем ехать?

Не дождавшись ответа, он отдает слуге фонарь и распоряжается все подготовить, проверить, надежно ли погружены вещи, велеть открыть ворота.

Потом захлопывает дверцу и садится рядом. Лукреция старается дышать спокойно: вдох, выдох… Ворота медленно открываются. Близится рассвет. Она уезжает. Конюхи натягивают поводья, щелкает кнут. Альфонсо объясняет, что экипаж довезет их чуть дальше границ города, а там они пересядут на лошадей: иначе нельзя, на горной дороге сплошные камни. Отец уже предупреждал об этом Лукрецию, но она молчит, только вслушивается в голос Альфонсо, в его слова, описание горной дороги, красот Апеннин и Паданской равнины – конечной точки их путешествия.

Ворота скрипят, а Лукреция думает: толкнуть бы еще раз дверцу экипажа и прокричать «прощай» всему двору палаццо, белой статуе Давида, зубчатой стене вокруг кампанилы… Нет, решимости не хватает. Кучер присвистывает, вот-вот закрутятся колеса.

И тут – крик со двора:

– Стойте! Подождите! Стойте!

Альфонсо поворачивается на звук. В темноте не видно его лица, но он, конечно, хмурится: ничего подобного он не приказывал.

– Стойте-е-е!

В тот же миг распахивается дверца, а за ней стоит София; поверх ночной рубашки накинута шаль, волосы заплетены в косу. Лицо красное, грустное, глаза блестят от слез. Няня протягивает Лукреции руку, и та сразу ее сжимает. София забирается в экипаж, стискивает Лукрецию в отчаянных объятиях.

– Прощай, маленькая Лукре, прощай! – приговаривает она. – Пусть он будет тебе добрым мужем. Помни, ты заслуживаешь лучшего! – Из складок шали она достает нечто твердое и плоское, сует в руки Лукреции. – Ты оставила в детской. Я подумала…

– Это тебе, – выдавливает Лукреция и возвращает няне миниатюру. – На память, бери.

София кивает, тесно прижавшись щекой к щеке Лукреции, будто хочет впитать в себя хоть частичку своей маленькой подопечной.

– Живи долго, – горячо шепчет она в волосы девочки, – и счастливо.

Потом отстраняется и рассматривает Альфонсо, пристально и строго. Няня вот-вот откроет рот и что-нибудь ему скажет. Впрочем, нет, это лишнее. Она изучила его одним взглядом, как ученый – манускрипт.

И ушла.

Дверца закрывается, кучер щелкает кнутом, лошади пускаются в путь, экипаж выезжает из арочного прохода на опустевшую пьяццу, Альфонсо спрашивает, что это была за женщина, и лишь тогда Лукреция осознает: София впервые заговорила с ней на неаполитанском диалекте, а значит, она давно знала, что Лукреция его понимает…

– Что она хотела вам отдать? – спрашивает Альфонсо. Экипаж едет по городу; мимо скачет батальон отца, и цокот сотни копыт отдается в ушах.

Лукреция опять сжимает четки и вспоминает маленькую картину, над которой работала неделями: посреди ковра стоит ее няня и дерзко смотрит на высокого советника. У ее ног резвятся веселые зайцы, их серебристо-коричневые шубки блестят в отблесках свечей. Если присмотреться повнимательнее, то заметно, что пальцы няни скрещены за спиной. Лукреция написала эту картину в подарок Софии, хранительнице всех своих тайн.

– Ничего, – отвечает она.

Экипаж катит по опустевшей Флоренции. Лукреция прижимается к щели в дверце и глядит, как в тусклом свете мелькают дома, окна, ставни, маленькие площади, поилки, мосты, деревянные ворота церкви, спящий на крыльце пес, слабо горящий фонарь на чьем-то балконе… Папин город во власти сна.

Стены отбрасывают на улицы черные тени, лошади скользят под низкими проходами, и только по секундной темноте можно понять, что экипаж под аркой, и тотчас опять становится светло; Лукреция переплетает пальцы – свадебные кольца давят на них непривычным грузом.

Она думает о мужчине, что сидит рядом, откинувшись на подушки, а еще об узелке с едой, который он ей принес, а еще о картине с куницей, вчерашних танцах и музыке. Мысли путаются, в голове мелькают образы: сначала синий шелк, потом перевязанные лентой лилии, следом – горстка острых шпилек, движения кисти по бумаге, фонарь на балконе, тихая река посреди плодородной зеленой равнины…

Просыпается Лукреция многим позже, уже одна; пуговицы на подушке больно впиваются ей в шею. Яркий луч солнца проникает в экипаж через открытую дверцу. На улице кто-то тихо переговаривается, поют птицы, лошади щиплют траву.

– Альфонсо? – робко зовет Лукреция. Можно ли так запросто к нему обращаться? – Ваше высочество? – пробует она чуть громче.

Удивленное восклицание, стук шагов по камням – и перед ней появляется стражник, одетый не в красную ливрею отцовских солдат, а в серебристо-зеленый камзол. Стражник кланяется, что-то объясняя на незнакомом языке, и протягивает Лукреции руку. Судя по всему, ей нужно выйти из экипажа.

Она берет руку стражника, пока тот бойко лопочет на феррарском диалекте – а на каком еще? – и спускается.

Дорога здесь размыта прозрачным ручьем, лошади жадно пьют из него, позвякивая сбруей. Впереди раскинулись горы, череда вершин и склонов холодно лиловеет на фоне зимнего неба. Воздух постепенно наполняется дневным теплом. Фигура Лукреции отбрасывает на землю короткую тень – маленькую версию ее самой. От влажных камней у берега поднимается пар; птица с синей полоской на крыле выписывает узкие круги над водной гладью.

У экипажа стоят стражники и слуги, все до одного в серебристом и зеленом. Они оживленно переговариваются, кланяются перед Лукрецией и поглядывают на нее с любопытством, даже с радостью. Некоторые держат сундуки и сумки – похоже, с ее вещами. Она улыбается слугам и стражникам, приветливо склонив голову, и те жестом подзывают ее.

– Альфонсо? – На всякий случай она держит руку на дверце папиной кареты. – Герцог?

Слуги довольно кивают и знаками просят подойти.

– Его Высочество? Феррара?

«Да-да, – говорят их жесты. – Феррара, точно. Идите за нами, сюда!»

Альфонсо куда-то пропал. Лукреция оглядывается, поворачивается кругом. Навстречу ей идет стражник, ведет в поводьях лошадь цвета свежих сливок. С ее боков свисают две седельные сумки. Наверное, феррарский двор послал ей послушную кобылку в дорогу, потому что отцовских солдат нигде не видно, а его экипаж разворачивается обратно во Флоренцию без Лукреции.

Она переминается с ноги на ногу. Непонятно, как себя вести. Ни мамины советы, ни уроки Софии, ни школа не готовили ее к такому повороту событий. Ее бросили на дороге с людьми, которые говорят на чужом языке! Где Альфонсо? Как он мог взять и уехать один?

Светлая лошадка высокая, не так-то просто будет на нее забраться.

Сесть бы обратно в карету да вернуться домой!.. Конечно, ничего не выйдет. Лукреция окидывает взглядом знакомые сумки на земле, извилистый ручеек, оживленные лица слуг, их зеленую форму, уздечку лошади, расписанную грифонами и орлами.

– Феррара? – повторяет Лукреция волшебное слово, которое понимают все.

– Феррара! – кричат в ответ. – Феррара! – И снова яростно кивают, подзывают Лукрецию.

Один слуга выскакивает ей навстречу и куда-то ведет. Хлопнув в ладони, он повторяет какое-то слово, и тогда из-за угла экипажа выходит девушка. Поначалу Лукреция ее не узнает: кто это, родственница Альфонсо? Наверное, сестра? Решила составить ей компанию в поездке? Ее походка, коричневое платье и фартук чем-то неуловимо знакомы. Боже, так это ведь служанка из палаццо! Та, со шрамом!

– Ты, – выдавливает Лукреция. Как странно видеть ее здесь, в заброшенном уголке у Апеннинских гор.

– Ваша светлость, – приветствует девушка, отвесив поклон.

– Что ты тут делаешь?

– Я отправляюсь в Феррару, госпожа.

– Правда?

– Да, с вами, – почтительно добавляет служанка, потупив глаза.

– Кто тебе велел?

– Ваш папенька, госпожа.

Лукреция оглядывается. И слуги, и лошадь не отрываясь смотрят на нее, и она отворачивается.

– Как тебя зовут?

– Мать окрестила меня Эмилией, госпожа.

– Эмилия, – повторяет Лукреция. Приятно говорить на тосканском диалекте, родные слова так и льются. – Ты знаешь, где герцог?

Эмилия переминается с ноги на ногу и показывает в сторону гор.

– Он… – Лукреция умолкает. Почему Альфонсо бросил ее одну? – …поехал дальше?

– Да, госпожа. Очень торопился. Думаю, ко двору.

– А почему, не знаешь?

Замешкавшись, служанка отвечает:

– Ему передали письмо… – шепчет она, и Лукреция невольно пододвигается ближе, хотя их явно никто не понимает. – С холмов примчался гонец, очень беспокойный. Герцог прочел письмо и…

– И?..

– Не хочу показаться грубой, мадам, но он… – Эмилия подбирает нужные слова: – Рассердился.

– Из-за письма?

– Да. Он швырнул перчатки на землю, а потом… – Служанка снова умолкает. – Может, мне послышалось, но он обругал…

– Кого?

– Свою мать, госпожа, – потупившись, договаривает Эмилия.

Лукреция молча смотрит на служанку и кивает. Надо подумать, надо разобраться и ничем не выдать своих мыслей слугам, ибо они всегда сплетничают между собой. Несмотря на усталость, ей ясно, что своим поступком муж выказал ей неуважение, и множество глаз сейчас за ней следят; все гадают, как она себя поведет. Лукреция прячет взгляд, рассматривает дорожное платье, ноги в тонких кожаных туфельках на каменистой дороге, крепко сжатые ладони. «Его мать, мои ноги, гонец, ругательство… – мелькает у нее в голове. – Послушная кобылка, перчатки на земле, я совсем вымоталась, его мать…» Она встряхивает головой, прижимает пальцы к вискам. Думай, думай… Мать Альфонсо наделала феррарскому двору много бед, потому что… Что там рассказывал отец?..

…Она родилась во Франции, исповедовала протестантизм, но ради герцога отреклась от веры. Да, точно! А потом? На этом история не заканчивалась. Отец объяснял, а Лукреция слушала вполуха, разглядывала тайком диковинки и сокровища на полках: нечасто можно было попасть в святая святых – отцовский кабинет. Ах да! Несколько лет назад выяснилось, что мать Альфонсо посещала протестантскую мессу, водилась со сторонниками протестантизма.

– И в наказание, – добавил отец, к изумлению Лукреции, – герцог отнял у жены детей и заключил ее в темницу где-то в castello. – Отец пригрозил Лукреции пальцем и в шутку предупредил: – Так что смотри в оба, Лукре!

Они посмеялись вместе, а свита их слушала. Потом эта история не давала Лукреции покоя. Вопросов было больше, чем ответов. Как можно посадить собственную жену в темницу? Неужели дети герцогини не страдали от разлуки с матерью? Отец успокоил Лукрецию: герцогиню уже выпустили, потому что она поклялась навсегда порвать с протестантизмом, но вся эта ситуация казалась совершенно непостижимой. Как с герцогиней, предшественницей Лукреции, могло такое случиться? И как теперь ее приветствовать? Сделать вид, будто ничего не знаешь о ее религиозном протесте и заточении? А самое главное: что же было в письме, почему Альфонсо уехал, бросив Лукрецию одну?..

– Его высочество велел вас не будить, – нарушает молчание Эмилия. – Сказал, вам надо выспаться. Просил вам передать, что разберется с делами при дворе и встретит вас на вилле.

– На вилле?

Служанка закусывает губу и умоляюще смотрит на госпожу.

– Да, мадам.

– Но мы едем в castello, в Феррару! – срывается на крик Лукреция. Отец ведь ей обещал, не мог же он соврать! – Сначала будет официальный entrata[36]36
  Въезд (ит.).


[Закрыть] в город, затем его мать и сестры встретят меня и menare a casa[37]37
  Введут в дом (здесь) (ит.).


[Закрыть], потому что…

Девушка качает головой.

– Простите, ваша светлость. Мне очень жаль. Его высочество герцог решил, что вы поедете в delizia, загородную виллу. – Эмилия показывает на сливочно-белую кобылку. – Его высочество выбрал для вас лошадь. А еще у меня ваша картина.

Служанка держит в руке продолговатый сверток, который Лукреция сама перевязала в родном палаццо, спрятав куницу-белодушку под слоями ткани.

Дальше поездка по горам походит на сон – мимолетное, эфемерное событие, словно из другой жизни.

Следующие недели образы и впечатления будут являться к Лукреции непрошеными гостями. За письмом ли, за разговором с придворными – ее не оставят воспоминания о седле, его скрипучей коже, ямках на шее кобылки, за которые Лукреция держалась, о мерном стуке копыт по горной дороге. За ужином, перед тарелкой жареной свинины на ложе из артишоков, в голове промелькнет корочка хлеба, съеденная за камнем на ветреном перевале, пока стражники разминались и дули на озябшие руки. А в постели, когда Эмилия будет встряхивать и складывать одежду, она станет воскрешать в памяти, как через несколько часов езды Лукреция попросила посадить Эмилию на свою лошадь, и они ехали вдвоем весь остаток пути – госпожа и служанка; Эмилия держалась за талию Лукреции, и ее пальцы дрожали от страха. Оказалось, уснуть (или хотя бы задремать) на скаку ничуть не трудно. Едешь себе, поводья твоей лошади придерживает конюх, голова твоя медленно наклоняется и ты думаешь: «Закрою глаза на минуточку», а потом раз! – поднимаешь голову, а солнце уже скрылось за скалами, деревья укутались в шали тьмы, а ночное небо вас всех накрыло, как перевернутая миска.

Днем путешествие по Апеннинским горам продолжается. Лукреция держится за луку седла, Эмилия – за нее, а куница-белодушка спрятана в седельной сумке. Лукреция не раз рисовала горы, но только в миниатюре, на заднем фоне – для правильной художественной перспективы и композиции. Вблизи она их никогда не видела, никогда по ним не ездила и не подозревала: то, что издали кажется зеленым или серым, на поверку состоит из многообразия цветов и текстур: густой черно-коричневой глины, сочной зеленой хвои, дрожащей на ветру листвы с серебристыми «спинками», серых камней, рыжеватой воды из луж, откуда пьют лошади.

Эмилия сидит за спиной Лукреции, стучит зубами – то ли от страха, то ли от холода – и лихорадочно шепчет молитвы.

– Не бойся, – твердит Лукреция.

– Хорошо, мадам, – отвечает она.

Но вот они спускаются с гор, и их вновь накрывает темнота; Флоренция остается далеко-далеко позади, а впереди – вилла, где то ли ждет, то ли не ждет Лукрецию Альфонсо. Теперь уже не Эмилию, а Лукрецию подводит мужество. Где Альфонсо? Как можно бросить жену посреди дороги?

Пока лошади отдыхают, Лукреции дают сыр и сухую лепешку с кусочками оливок. Наконец, слуга жестами показывает, что пора продолжить путь, и в душу Лукреции закрадывается страх.

– Феррара, – опять говорит она, с трудом поднявшись, и слуги радостно кивают в ответ. – Его высочество? Герцог?

Они отзываются целым потоком слов, различимы в нем только «Феррара», «delizia», «герцог» и еще одно – то ли «сад», то ли «игра».

Лукреция берет Эмилию за руку, и служанка стискивает ее пальцы в ответ. Так они и стоят, взявшись за руки, перед людьми Альфонсо. «А ведь мы похожи, – замечает Лукреция про себя, – и волосами, и ростом». Одень их одинаково или накинь на обеих мантии, и не различишь со спины, кто есть кто. Однако Лукрецию это открытие ничуть не успокаивает, даже наоборот: это весьма странно, опять судьба расставляет ей непонятную ловушку.

– Что думаешь? – шепчет Лукреция.

– Здесь оставаться нельзя, – отвечает Эмилия. – Уже темнеет.

– Знать бы наверняка, что они отвезут нас к герцогу…

– Феррара? – в очередной раз спрашивает Эмилия громким голосом.

Да, да, кричат слуги в ответ, знакомое всем слово возвращается эхом. Они показывают на лошадь, чья грива сияет в сумерках, подобно белому мрамору. Лукреция идет к лошади, не выпуская руки Эмилии.

Лукреция теперь герцогиня, ей и решать.

– Поедем. Иного выхода нет.

Она ставит ногу в стремя. Слуги рвутся помочь, но она сама устраивается в седле и помогает Эмилии. Та ворчит, но Лукреция уже направляет лошадь в нужную сторону, бьет пятками по бокам и продолжает путь.

Ночь сгущается, темнеет, словно с неба льют черную краску. По обе стороны широкой дороги стоят бесконечные ряды фруктовых деревьев. Сначала были различимы ветви, тяжелые от округлых плодов – скорее всего, персиков, – и силуэты лимонов, похожих издалека на слезинки. Теперь же не видно ничего. Слуги в конце процессии окликают тех, кто впереди, они отзываются, и голоса стрелами проносятся мимо Лукреции. Влажное дыхание Эмилии и ее руки на талии хоть немного, но успокаивают. Вопреки всему Лукреция надеется: вот-вот из тьмы покажется арка – допустим, каменная, с факелами на стенах, – а за ней будут открытые ворота, залитые яркими отблесками свечей. А внутри ее ждут кровать, своя комната, ужин и теплая одежда.

Увы, они сворачивают на другую дорогу, поуже, и теперь рядом нет фруктовых деревьев, только молодые посевы шелестят и шепчутся на ветру; временами мелькнет черная крыша за оградой, и сердце Лукреции екает. Но нет, они проезжают мимо, да и сразу понятно, что родовитому герцогу не место в таком маленьком домишке.

И вдруг слуги разом сворачивают с дороги, обрамленной с обеих сторон кипарисами, и Лукреция понимает: сейчас решится ее судьба. Их с Эмилией схватят, надругаются над ними, похитят. Ей уже все равно, где Альфонсо, увидятся ли они вновь. Пришел коне…

Перед ними арка, открытые ворота, и люди с факелами подзывают всадников.

Чьи-то руки помогают Лукреции спешиться, потом ведут по внутреннему двору, и двое мужчин в простой одежде провожают ее вверх по лестнице в комнату, объясняя что-то на чужом языке. Они зажигают свечу на низеньком столе и уходят, непонятно улыбаясь.