Текст книги "Портрет Лукреции"

«Ему нужна только победа, признание других, – думает Лукреция, разглядывая себя в зеркале. Это точно она, не Мария?.. – Никогда и ни за что он не признает поражения».

Она вспоминает, как Мария целыми днями лежала в постели, мучимая жаром, захлебываясь смертоносной мокротой. Если бы этого не случилось, если бы не болезнь, то в этой комнате, в этой кровати, в этом браке и в этом зеркале была бы Мария. Лукреция жила бы в палаццо, дышала свежим воздухом на зубчатой стене, бегала бы в детскую к Софии, каталась бы с братьями во дворе, разучивала бы мелодии на лютне, смотрела бы с балкона гостиной на маскарад.

И все же в глубине души она понимает, что на месте Альфонсо мог быть кто угодно: другой герцог, знатный вельможа из Германии или Франции, троюродный брат из Испании. Отец нашел бы ей выгодную партию, ведь для того ее и вырастили: выйти замуж, связать знатные дома, рожать наследников мужчинам – например, Альфонсо.

А вот ее братьев готовили к будущей власти: учили сражаться, спорить, обсуждать, договариваться, хитрить, переигрывать, выжидать нужного момента, плести интриги, манипулировать, укреплять свое влияние. Им давали уроки риторики, правильного изложения, убеждения – как в устной речи, так и на письме. Каждое утро они упражняются в беге, прыжках, борьбе, тяжелой атлетике, фехтовании. Они умеют обращаться с мечом, кинжалом, луком, копьем, дротиком; готовы сражаться, изучили военное дело. Они подкованы в рукопашном бою: могут драться и кулаками, и ногами, на случай если на них нападут в помещении или на лестнице, или придется защищаться на улице. Им преподали самые быстрые и действенные способы убийства врага, противника и вообще любого, кого нужно устранить.

Разумеется, ее муж прошел ту же подготовку. Как братья Лукреции – как и все правители, – Альфонсо умеет вычислять слабые места, знает, где посильнее нажать пальцами, а где покрепче стиснуть, между какими ребрами вонзать нож, какая часть шеи или позвоночника наиболее уязвима, какие вены быстрее изойдут кровью.

В густом, как сироп, свете фонаря Лукреция видит странное отражение – наполовину свое лицо, наполовину – Марии. Как поступила бы умершая сестра? Как вела бы себя в этом браке? Неужели горделивая, выдержанная Мария терпела бы такую жизнь, такого мужчину? Невозможно! С другой стороны, сестра и не любовалась бы молниями у открытого окна, она бы спокойно сидела в кресле, завернутая в шали и пледы, листала бы религиозную книгу или вышивала бы сцену охоты цветными шелками. А значит, куда лучше подошла бы Альфонсо.

Лукреция понимает с внезапной ясностью, что есть в ней непокорный, свободолюбивый дух, и эта часть души никогда не повинуется чужой воле. Так уж она устроена, ничего не попишешь. И Альфонсо, при его остром уме и сообразительности, конечно, почувствовал в ней это качество. Чем еще объяснить его ярость, как не желанием сломить стены этой неприступной крепости, захватить ее и объявить себя полноправным властелином?

Если ей хочется жить – тем более жить хорошо, – следует беречь эту часть себя и держать в тайне от Альфонсо, за семью замками. Она окружит свою крепость колючим терновником или высоким забором, как сказочный замок, поставит у ворот когтистых чудовищ с острыми клыками. Альфонсо никогда не узнает о ней, не увидит ее, никогда в нее не проникнет. Нет, туда ему не ворваться!

На следующее утро Эмилия будит ее и сообщает, что подмастерья оседлали пони и уехали с рассветом.

Лукреция, Альфонсо и свита выезжают после полудня. Воздух дышит чистотой с легкой ноткой осенней прохлады. Альфонсо скачет на своем жеребце, а Лукреция, накинув изысканную шерстяную шаль, покачивается на белоснежной кобылке: мулицу, сказал Альфонсо, позже приведут слуги. Не подобает герцогине ехать на муле на глазах у придворных и горожан.

Сидя на длинногривой кобылке, Лукреция оборачивается назад, на виллу: хочется запечатлеть в памяти квадратные алые крыши, безупречную симметрию садов с фонтанами. К ней пришла странная уверенность, что она здесь в последний раз и никогда уже не будет так свободна и счастлива. Впереди жизнь при дворе, а с ней и обязанности герцогини.

Гордо голову подняв

Fortezza, неподалеку от Бондено, 1561 год

Эмилия кладет на постель бархатное платье и украшенный драгоценностями cintura, но Лукреция качает головой.

– Нет, другое.

– Мадам, вас ждут гости – придворные, художник и…

– Не важно. Подай шерстяное, мне холодно.

Резко взмахнув юбкой, Эмилия отворачивается от бархатного платья и приводит в порядок вчерашнее, шерстяное. Неужто Лукреция его сняла лишь несколько часов назад? Кажется, прошли долгие недели, даже месяцы. Лукреция уже не та, что вчера, не девушка, прискакавшая из Феррары, не герцогиня, что прошлым вечером села за ужин. Она изменилась бесповоротно, сбросила прежнюю оболочку. Ее зарисовали сверху новой Лукрецией. Или же перерисовали прежнюю.

– Надо поторапливаться. – Лукреция берет у Эмилии корсаж и впопыхах надевает. Затем убирает волосы под scuffia и, не дав служанке надеть на нее cintura и серьги, хватает накидку и идет к двери.

Она выйдет из комнаты, гордо подняв голову. Именно так. Жар еще цепляется к ней, словно туман к озерной глади: пленка пота холодит лоб, тупая боль не отпускает поясницу и суставы. От спуска по винтовой лестнице лодыжки гнутся, как губки. Но Лукреция сможет. Ее поддерживают шершавые каменные стены и неподдельный праведный гнев.

Сестры Альфонсо Второго с расстояния

Castello, Феррара, 1560 год

По дороге из delizia муж скачет рядом. Он надел кожаные перчатки и сдвинул шляпу на затылок, и Лукреции хорошо видно его лицо. Послегрозовой воздух прохладен и чист, земля насыщена влагой. Растения наслаждаются внезапным даром природы: почти слышно, как жадно пьют дождевую воду корни фруктовых деревьев на полях. Леонелло едет где-то позади, стражники скачут в первом ряду.

У стен города их встречают бесконечные шеренги герцогской гвардии с мечами и флагами; музыканты громко возвещают приезд Альфонсо, и Лукреция морщится от нестройных звуков. После из ворот палаццо высыпает на улицу толпа: люди кричат, хлопают, машут платками и шляпами. Кобылка Лукреции от страха бросается в сторону, взмахнув хвостом, и Альфонсо дергает уздечку, возвращая лошадь жены на место. По приказу Леонелло солдаты расчищают герцогу дорогу. Носильщики у ворот кланяются, сняв шляпы, и украдкой поднимают глаза на новую герцогиню. Еще больше людей наводняют улицу, глядят на Лукрецию и Альфонсо. Жители Феррары бросают на землю котомки, забывают о лошадях в стойлах и тянут детишек посмотреть на Лукрецию, поприветствовать ее, бросить ей под ноги цветы или горсть крупы. Окна домов распахиваются, из них выглядывают горожане, выкрикивают приветствия и поздравления, крестят воздух. Может, улыбнуться им или помахать? Лукреция косится на Альфонсо, но он смотрит вперед, не обращая внимания на встречающих. Она пытается придать лицу приятное, но достойное выражение, не слишком чопорное и не слишком радостное. Как должна выглядеть герцогиня? Не удержавшись, она поглядывает на людей, которые с такой радостью ее встречают. Вот мужчина с малышом на плечах; ребенок рассеянно машет, потому что папа так велел, а зачем – непонятно. Вот мальчик держит за ошейник коричневую собаку, а та яростно лает на лошадей и солдат; мальчик сияет, радуется зрелищу. Вот стоит около торговца плетеными корзинами пожилая чета, держится за руки; муж описывает жене на ухо, что происходит на улице. Подъехав к ним ближе, Лукреция видит, что глаза у женщины мутные, незрячие, обращенные к небу, словно она взывает к нему и способна различить только его яркий свет. На углу девушка придерживает на голове мешок, ноги у нее босые, грязные; вот стоит женщина, а к спине у нее привязан ребенок; у фонтана брызгаются водой и перекрикиваются дети. Увидев процессию, они мчатся к дороге, хлопая тонкими ручонками и подпрыгивая от радости. Лукреция не удерживается и машет им, на что дети весело хохочут и восторженно машут в ответ, крича:

– La Duchessa, La Duchessa!

Они сворачивают за угол собора на большую пьяццу, наполовину скрытую в тени, и улыбка Лукреции гаснет. Над широким зеленым рвом возвышается здание с башнями на каждом углу: castello Феррары поджидает Лукрецию, и разводной мост уже опущен.

Обширный замок Альфонсо построен из крепкого камня, надежно укреплен и окружен высокой зубчатой стеной; по размерам он в три-четыре раза превосходит флорентийское палаццо. Его основание стоит в воде, а пики башен пронизывают облака. На красном кирпиче верхних этажей виднеются прямоугольные окна, от одной башни к другой ведет крытая лестница. Ни зайти, ни выйти без разрешения. Это скорее не castello, а живое воплощение власти; здание, всегда готовое к нападению врага.

Лошади стучат копытами по мосту; надо рвом сине-черной стрелой летит ласточка, а потом исчезает под аркой. Лукреция проезжает под опускной решеткой с острыми пиками прямо над головой, а потом ворота надежно запирают, и перед глазами предстает открытый двор, со всех сторон окруженный высокими стенами. Альфонсо и Леонелло слезают с коней и бросают поводья конюхам; Альфонсо снимает перчатки для верховой езды, разминает шею и помогает Лукреции спуститься.

Взяв жену под руку, он ведет ее мимо толпы слуг, сгорбившихся в поклоне, и стражников. Герцог скользит по ним взглядом, принимая почтительное уважение, затем кивает и вместе с Лукрецией направляется в прохладную тень лоджии.

Потом они поднимаются по широкой мраморной лестнице. Альфонсо бросает через плечо какие-то новости о голландском вице-короле, договоре, письме о намерениях и герцогстве Урбино. Леонелло не возражает и не соглашается, только откликается задумчивыми: «Хм-м-м…», словно берет на заметку слова кузена. Лукреция старается на несколько шагов опережать Леонелло, подбирает юбки: отвратительна сама мысль, что советник крадется где-то за спиной. А еще пытается не вспоминать омерзительный глухой стук, с которым Леонелло бил мальчика-слугу о деревянную крышку.

Они втроем поднимаются по лестнице; Альфонсо и Леонелло все еще обсуждают государственные дела. На гобеленах вышиты эпизоды из мифов и единороги, спящие у подножия деревьев. Слуги бросаются открыть тяжелые деревянные двери, и Лукреция со спутниками попадает в большую парадную залу с высоким сводчатым потолком и мастерски расписанными стенами; уголком глаза она видит на них ряд обнаженных мужчин, воздевших руки то ли в ликовании, то ли в гневе – сложно сказать наверняка.

– Позвольте представить моих сестер. – Альфонсо чуть склоняет голову.

Сестер? Она-то думала, что ее проводят в покои, дадут сменить дорожное платье на более приличествующий наряд, подготовиться ко встрече с родными Альфонсо, к официальному menare a casa. На это нужно несколько часов! А она стоит в пыльном giornea и мантии; волосы растрепанные, перчатки грязные. На другом конце комнаты с возвышения встают смутные фигуры и поворачиваются к ней. Скрывая замешательство, Лукреция высвобождает руку из руки Альфонсо и низко кланяется силуэтам (Их там двое или трое? Есть среди них мать Альфонсо?), сгибает шею, опускает глаза на ковер.

Радостное восклицание, топот ног по узорчатому мрамору и музыкальный голосок:

– Мы очень рады твоему приезду! Приятно наконец познакомиться с тобой, Лукреция!

Чья-то ладонь касается ее руки, Лукреция поднимает голову. Сверху на нее смотрит женщина в чернильно-синем платье. Она значительно выше Лукреции, глаза у нее такие же темные, как у брата, зато черты более хрупкие, скулы выше, красные губы сильнее изогнуты.

– Благодарю, – теряется Лукреция, обескураженная теплотой женщины, ее изяществом. – Ваше высочество. Для меня большая честь…

Женщина ласково сжимает ее пальцы.

– Прошу, зови меня Элизабеттой, мы же теперь сестры, верно? – Она показывает на вторую женщину, которая, запыхавшись, подходит к ним. – Это Нунциата.

Лукреция вновь кланяется под пристальным взглядом Нунциаты. Между сестрами нет почти никакого сходства. Блестящие темные локоны Элизабетты разделены пробором и перехвачены кружевной тесьмой. На ее прелестную лебединую шею надет жесткий воротник-веер и бархотка с жемчужиной. Разрезы на ткани верхнего платья обнажают бледно-розовый шелк, а на маленьких ступнях блестят кожаные туфли с золотым отливом. Лукрецию отчаянно тянет рассматривать ее лицо, платье, украшения, запомнить все до мельчайших подробностей. Наверное, Элизабетте лет двадцать шесть – двадцать семь. А вот Нунциата не столь хороша собой: ее маленькие глазки блестят на восково-бледном лице, дряблый подбородок переходит в полную шею. Рост невысокий, фигура дородная, между бровей хмурая складка; она одета в серо-коричневое платье из жесткой парчи. Под мышкой Нунциата держит маленького спаниеля с шелковистыми ушами и злобной, заносчивой мордой.

– Добро пожаловать, – говорит Нунциата без всякой приветливости и холодно кивает.

Лукреция улыбается, надеясь как-нибудь убедить ее, что не судит людей по внешности и прекрасно знает, каково это – жить в тени всеми любимых сестер. Однако Нунциата смотрит в сторону окна, у которого Альфонсо переговаривается с Леонелло.

– Вижу, женитьба ничуть не улучшила его манер, – вздыхает она и ворчливо окликает брата: – Не хочешь поздороваться, как подобает? Или ждешь, что твоя малышка-невеста нас поприветствует вместо тебя?

Альфонсо делает вид, будто не слышал, и продолжает беседу с советником.

– Да, и вправду малышка, – повторяет Нунциата, близоруко разглядывая ноги, руки и волосы Лукреции, только лица избегает. – Пожалуй, чересчур хрупкая, правда?

Элизабетта переводит взгляд с сестры на брата, потом опять на Лукрецию и ласково сжимает ее руку.

– Она прелесть! Просто прелесть. Прекрасный выбор для…

– Я имела в виду возраст, – перебивает Нунциата. – Ты совсем юная, – добавляет она громче, недовольным тоном, словно обвиняя Лукрецию. – Я думала, тебе около двадцати…

– Нет, – поспешно поправляет Элизабетта, и все трое понимают, что Нунциата спутала Лукрецию с Марией, несостоявшейся невестой. Кажется, стоит обернуться, и Мария будет за спиной, недовольно скрестив руки на груди примерно так же, как Нунциата. – Лукреции… четырнадцать, верно? Или пятнадцать?

Лукреция кивает.

– Мне исполнится шестнадцать в…

– Чудесный возраст! – восклицает Элизабетта. – Почти шестнадцать, это ведь…

– Очень юная, – повторяет Нунциата в ухо сестре с таким недовольным выражением, будто ей подсунули испорченный товар. – Надеюсь, не слишком юная? – добавляет она еще тише.

Нежные щеки Элизабетты краснеют, она теряется. На миг Лукреции кажется, что Элизабетта смущена бестактностью сестры, ее откровенной несдержанностью, но когда Элизабетта опускает глаза в пол, Лукреция с ужасом понимает, что Нунциата лишь выразила вслух тревоги сестры, и вся их семья – а то и все castello – только отчаянно дожидаются ее беременности.

Лукреция стоит в дорожном платье, в пятнадцатилетнем теле. Все эти люди хотят лишь рассмотреть ее изнутри; они подобны анатомам, что сдирают с животного шкуру, отделяют мышцы от кожи и вены от костей, изучают, делают выводы, кивают друг другу. Все сгорают от нетерпения, жаждут увидеть, как внутри нее растет ребенок, долгожданный наследник. Она лишь сосуд, средство выживания для их семьи. Лукреция хочет застегнуть накидку, спрятать руки в рукава, завязать чепец и набросить на лицо вуаль. «Не смотрите на меня, вам не заглянуть внутрь! – мысленно возмущается она. – Да как вы смеете меня оценивать и критиковать? Я не La Fecundissima и никогда ею не буду!»

Сбоку слышен шорох – неужели Мария? Но ее руку накрывает знакомая, теплая рука, отнюдь не призрачная: рядом с ней становится высокий мужчина. Альфонсо.

Герцог изучает сестер взглядом, потом всматривается в Лукрецию. Если он и почувствовал настроение среди дам, то не подает вида, только прижимает руку Лукреции к груди прямо на глазах у сестер.

– Что думаете? Разве не красавица? Я ведь говорил, что сделал прекрасный выбор.

– О да, – радуется Элизабетта смене темы. – Да, верно. Я очень рада с ней познакомиться. Она прелестна.

Нунциата кивает, сжав губы в ниточку, и бормочет, как вся семья рада, что Альфонсо наконец остепенился: они-то боялись, он так и останется на всю жизнь повесой.

Альфонсо встречает слова сестры молчанием, не отрывает от нее взгляда. Потом кладет руку Лукреции себе на сгиб локтя и крепко сжимает. Его мышцы напрягаются под тканью рукава.

Лукреция неловко кашляет. Наверное, если не заговорит она, не заговорит никто.

– А здесь… – Она умолкает, обводит глазами комнату, словно кресла и другая мебель могут дать ей подсказку. – Удостоят ли меня знакомства с вашей досточтимой матушкой? И старшей сестрой?

Вздрогнув, Элизабетта смотрит на брата, приподнимает брови.

Нунциата фыркает.

– А ты собралась во Францию? – Она показывает на Лукрецию свободной рукой, без собачки; ее платье негодующе шуршит.

– Я… нет… – теряется Лукреция. – Разве они?..

Элизабетта вздыхает.

– Что велишь сказать, Фонсо?

Альфонсо молча отходит от Лукреции, наливает себе немного вина.

– Что я велю? – повторяет он. – О чем это ты, Элизабетта?

– Ты прекрасно знаешь, о чем! – вскипает Нунциата, и спаниель, почуяв досаду хозяйки, резко гавкает.

Альфонсо медленно отпивает из кубка, не отрывая глаз от Нунциаты и собаки. В комнате потрескивает пламя, видимое только этим троим, и скрытый огонь спалит Лукрецию, если она подойдет слишком близко.

– Моя мать сейчас во Франции с нашей сестрой Анной, – чеканит каждое слово Альфонсо, и у Лукреции сжимается сердце: он обращается к ней! – Как я уже говорил. А потому не понимаю, дорогая… – он крутит кубок, – …зачем вы меня спрашиваете.

Лукреция хотела бы сказать: «Ничего ты не говорил, никогда ничего не рассказываешь. Я-то думала, они здесь, в Ферраре. Ты ведь всегда достигаешь желаемого, разве нет?» Однако молчит.

Элизабетта смотрит на нее с сочувствием.

– Не будем о грустном, – объявляет она, хлопнув в ладоши. – Надо отпраздновать твой приезд, Лукреция! Устроим festa[50]50
  Праздник (ит.).


[Закрыть], пригласим музыкантов и актеров – тех, которые нравятся Альфонсо, из Рима! Только не сегодня, – поспешно добавляет она. – Наверное, ты устала с дороги. Можно украсть ее на минутку, Альфонсо? Мы с Нунциатой проводим ее в комнату. Ручаюсь, тебе не терпится отдохнуть, разобрать вещи. У нас много времени впереди, еще наговоримся! Пойдем с нами, посмотрим твои покои. Они уже готовы, я сама видела.

– Благодарю, – отвечает Лукреция. А увидев комнату, снова благодарит. Ей выделили салон идеальной квадратной формы на верхнем этаже одной из башен; на его стенах висят толстые ковры, в углу стоит письменный стол, всюду плюшевые стулья, есть огромный камин и два окна с подушками на подоконнике. За дверью другая комната, поменьше: кровать с балдахином, зеркало, тумбочки и сундуки для одежды. Слуги уже аккуратно раскладывают ящики и сумки. Эмилия ходит среди вещей, считает по пальцам, все ли на месте.

Нунциата с трудом добирается до этажа и падает в кресло, пыхтя и причитая: Лукреция с Элизабеттой шли слишком быстро, она и забыла, как далеко эта комната… Сестра Альфонсо опускает свою собачку на пол, и та исчезает в складках ее юбок.

– Надеюсь, тебе здесь понравится, – говорит Элизабетта, пока сестра обмахивается веером и ворчит. – Я сама все подготовила, но если тебе что-нибудь не нравится, обязательно…

– О нет! – уверяет Лукреция. – Все идеально. Ни одной вещицы бы не сдвинула. Великолепные комнаты! Вы обе очень добры.

– Пустяки. – Элизабетта садится на бархатный диванчик. – Мне было ничуть не трудно. Мы так обрадовались, когда Альфонсо женился, правда, Нунция?

Нунциата хмыкает, ища носовой платок.

– Мы с сестрами только на это и надеялись. И… – Элизабетта поправляет рукав. – Мама тоже. Жаль только… ее не было.

Лукреция садится рядом; ей безумно хочется спросить об их матери. Почему она уехала, что сказал Альфонсо, скучают ли по ней Элизабетта с Нунциатой, как они считают, она вернется? И как обстоит дело с Анной, старшей сестрой? Выйдет ли она замуж, родит ли наследника, посягнет ли он на титул Альфонсо, его castello и земли? Правда ли вся надежда на продолжение их рода теперь на плечах Лукреции, что нужда в наследнике возросла десятикратно? Вместо этого Лукреция выпаливает:

– Вы не замужем?..

Элизабетта молча смотрит на нее темными глазами.

– Простите, спросила, не подумав…

– Не за что прощать, – добродушно отвечает Элизабетта. – Нет, не замужем. Нунция тоже. За нее говорить не стану, но меня ничье предложение пока не соблазнило.

– Предложение-то не соблазнило, – язвит Нунциата. – А вот кое-что другое тебя вполне успешно соблазняет, верно говорю, Элиза?

– Нунция, прошу тебя! – Щеки Элизабетты горят, она впервые теряет самообладание, маску невозмутимого спокойствия.

– Кое-что или кое-кто, – ядовито шепчет ее сестра.

– Сестра любит поддразнивать, – поджав губы, произносит Элизабетта.

– Понимаю, у меня тоже есть сестры. – Лукреция смущенно поправляет себя: – То есть сестра. Раньше их было две, но…

Элизабетта накрывает ее руку своей. С минуту все трое – новобрачная и две ее золовки – сидят молча, образуя треугольник в квадратной комнате.

Потом Элизабетта с природным тактом убирает руку и показывает на окно, за которым темнеет ясное небо Феррары.

– Уже поздно. Мы оставим тебя одну. Нунция, пойдем?

Нунциата, отложив платок, кивает, однако обе сестры остаются на месте. Лукреция ерзает в жестком каркасе платья. Спаниель поднимает вздернутый нос из-под юбок хозяйки и смотрит на Лукрецию выпученными глазами.

– Хочешь поужинать в комнате? – интересуется Элизабетта. – Мы велим слугам принести тебе еду.

– Она сама прекрасно умеет посылать за едой, – отрезает Нунциата. – Уж, наверное, во Флоренции она могла себе это позволить!

Лукреция переводит взгляд с одной сестры на другую. Как правильно ответить на слова Нунциаты? Непонятно, какая кошка пробежала между сестрами, но Нунциата явно одержала серьезную победу над прекрасной Элизабеттой, ведь та расстроилась и покраснела. Лукреция и сама выросла в большой семье, ей ли не знать, что за дверью комнаты Элизабетта с Нунциатой скажут друг другу немало горьких слов – возможно, связанных с затаенными давным-давно обидами.

– Да, – отвечает Лукреция. – Конечно. Прошу, не утруждайтесь.

– Отлично, – нараспев отвечает Элизабетта и собирает пышные юбки, готовясь уйти. Потом вдруг добавляет, не глядя ни на Лукрецию, ни на сестру: – Ты ведь не станешь повторять глупость Нунциаты? Не скажешь Альфонсо?

Лукреция недоуменно молчит.

– Он только… – Элизабетта подбирает слова, – …расстроится. У него и так много забот. Не хочу тревожить его понапрасну. И потом, Нунциата всего лишь дразнилась. Правда же? – обращается она к сестре.

Нунциата треплет собаку за уши и не удостаивает сестру ответом. В воздухе опять потрескивает пламя.

– Да ну? – наконец тянет она.

– Конечно, дразнилась.

– Как хочешь.

– Обещаешь, Лукре? – повторяет Элизабетта с напускной веселостью, хотя в ее голосе звенит страх. – Можно ведь называть тебя Лукре?

– Конечно. Сестра меня так и зовет.

– Отлично, мы теперь тоже сестры.

– Да, обещаю, – продолжает Лукреция, – я ничего не скажу Альфонсо. – Она готова все пообещать чудесной женщине, которая обставила для нее комнаты и так отчаянно хочет скрыть какую-то ужасную тайну, что даже притворяется, будто это пустяк.

– Спасибо, – отвечает Элизабетта. – Это мелочь, конечно, ничего серьезного. И все равно спасибо. – Она ласково треплет Лукрецию за щеку. – Какая ты милая, просто куколка. Альфонсо не прогадал, верно говорю, Нунция?

Нунциата уклончиво мычит. Спаниель, заметив голубя на балюстраде, с рычанием рвется с тонкого поводка.

Элизабетта задумчиво касается волос Лукреции, как всегда перевязанных лентой и спрятанных под scuffia.

– Во Флоренции такая мода?

– Я… – Лукреция ощупывает крошечные жемчужины в сетке. – Это… прическа моей мамы. А маму, полагаю, научила ее мама. Мы, дочери, всегда…

– Твоя мать испанка, да? – перебивает Нунциата.

– Она родилась в Испании, но выросла в Неаполе, ее отец там…

– И ты говоришь по-испански?

– Да.

– А еще на каком языке?

– По-французски, немного по-немецки. Умею писать по-латыни и по-гречески.

– Понятно. Маленькая умница, я смотрю.

Лукреция решает не отвечать грубостью на грубость: порой это помогало, когда Мария с Изабеллой ее поддевали.

– Мой отец считал, что дочерям образование нужно в той же мере…

– Ты взяла с собой придворных дам?

Лукреция качает головой.

– Я посчитала, что…

– Ни единой придворной? – Нунциата сверлит ее взглядом.

– Только камеристку. Я очень ее ценю. Она там. – Лукреция показывает на спальню.

Нунциата, наклонившись, заглядывает в приоткрытую дверь, за которой Эмилия разбирает сундуки и встряхивает платья. Похоже, сестра Альфонсо не в восторге от увиденного.

– Я пришлю тебе даму. Компаньонку под стать герцогине. Она будет тебе служить, познакомит с модой при дворе и поработает над твоим внешним видом.

Лукреция взвинчена до крайности и не знает, что ответить. Не слишком-то приятно пускать в комнату незнакомую придворную даму, да еще от вредной Нунциаты. Ей ни к чему лазутчица. И что плохого в ее наряде и прическе? Бросить бы Нунциате в лицо, что ее мать считают необыкновенной красавицей с большим вкусом, что люди со всей провинции и даже за ее пределами приезжают поглядеть на Элеонору, перенять фасон ее платья и манеры.

Наверное, Элизабетта почувствовала недовольство Лукреции, потому что вдруг попросила:

– Расскажи нам об Альфонсо.

– О чем именно?

– Наверное, он хорошо отдохнул с тобой в деревне. Приятно на него посмотреть, да, Нунция?

Нунциата не отвечает, занятая игрой с комнатной собачкой.

– Он… – Элизабетта мешкает, – заботится о тебе?

– Да, – кивает Лукреция.

– И… не обижает? Хорошо к тебе относится?

– Да.

Элизабетта задерживает на ней взгляд, потом говорит:

– Рада слышать.

Она помогает Нунциате подняться.

– Мы тебя оставляем. Если что-то нужно, пожалуйста, сообщи. Мои покои через стену с парадной залой, где мы познакомились. А Нунциата живет в соседних. – Она идет к двери под руку с сестрой и добавляет: – Комната Альфонсо прямо под твоей. Между вашими покоями есть лестница. Уверена, он скоро к тебе придет.

Той ночью он не приходит. Лукреция вслушивается: нет ли шагов по лестнице, не открывается ли щеколда без всякого стука. Ничего.

Она готовится ко сну, Эмилия откидывает одеяло, задергивает полог, будто запирает певчую птичку в клетку из ткани. Ни намека на Альфонсо.

Комнату заполняет тьма, холодные лучи звезд пронзают черное полотно неба. Лукреция представляет себя со стороны в этой башенной комнате в самом углу castello. Комната будто висит в воздухе над городом, над зеленым рвом. Если высунуться подальше из окна, то потеряешь равновесие и камнем рухнешь в воду.

Она просит Эмилию лечь не в каморке близ покоев, а на тюфяке у кровати. Служанка послушно укладывается рядом с госпожой.

И все равно сон не идет, не отзывается на призыв Лукреции. Разум, звинченный поездкой и новыми комнатами, захвачен мыслями и впечатлениями, тщательно их пересматривает, приводит в порядок и аккуратно раскладывает. Элизабетта в золотых туфлях на каблуках, ее изящные скулы и тайна, которую Лукреция едва понимает, но должна таить от Альфонсо; сварливая Нунциата с короткими пальцами; холеная, сердитая морда спаниеля; его зубы, похожие на белые иголки; исчезнувшая мать-француженка; старшая сестра, чей возможный брак несет страшную угрозу; двор, который Альфонсо предстоит обуздать, как сокольнику – своевольную птицу; грядущий праздник.

Под покровом ночи дыхание castello звучит престранно: скрипят балки, тихо шелестят шаги, звенит и шуршит в крытых переходах – наверное, стражники делают обход, но воспаленное воображение твердит, что это нечисть или злой дух гремит цепями и орудиями пыток. Лукреция пытается обуздать свой слух, приказать ему, как своенравной ищейке, не вслушиваться в такую даль, а сосредоточиться на звуках в комнате: шелесту полога на сквозняке, глубокому мерному дыханию Эмилии.

Лукреция становится путеводительницей этой ночи, ее спутницей и духовником. Распахиваются и захлопываются двери, за окном стучат колеса повозки, этажом ниже басит мужской голос, его успокаивает женский; где-то вдалеке, за стенами палаццо, жалобно воет волк. Тьма постепенно отступает перед рассветом и наконец сдается на милость стены густого тумана. И когда первая ночь в castello подходит к концу, исчезает без следа, Лукреция засыпает.

Нанятые Альфонсо музыканты стоят по обе стороны возвышения, запрокинув головы, и голоса их льются словно не изо рта, а откуда-то из-за спины. Лукреция никогда не слышала ничего подобного: сила и мощь их голосов несравнима с навыками других певцов. Взяв ноту, они держат и тянут ее так долго, что у Лукреции из сочувствия кружится голова. Как у них получается петь одну ноту по восемь, девять, десять и больше секунд? Сливаясь, голоса взлетают к сводчатому потолку, переливаются и крепчают; мелодия вьется, как хвост воздушного змея.

Лукреция оглядывается: остальные зрители разделяют ее восторг? Нунциата сидит на противоположной стороне стола, погруженная в разговор с неким поэтом. Ее спаниель залез на стол и лакает из тарелки; тонкие лапки собаки дрожат. Элизабетта сидит лицом к исполнителям, но взгляд ее то и дело скользит к дальнему концу комнаты. Остальные следят за выступлением минуту-другую, потом отвлекаются, шепчут соседям замечания или шутки; две женщины, одна в изумрудно-зеленом платье и жестком полукруглом воротнике, другая с чучелами птичек в волосах, тихо перешептываются, наклонившись друг к другу, и плечи их трясутся от беззвучного смеха. Мужчина, сидящий в конце стола, шарит рукой в блюде с фруктами; его пальцы пробегают по винограду, персикам, абрикосам; он вытаскивает из горки инжир и целиком бросает в ожидающий рот. Заметив взгляд Лукреции, он подмигивает, шевеля влажными губами. Лукреция отворачивается. Один лишь Альфонсо увлечен пением. Он наклоняется вперед, уперевшись локтем о стол и положив на руку подбородок, и отбивает по лбу ритм указательным пальцем. Забыв обо всем, он погружается в мир музыки, и она захватывает его, как послушную бабочку, в свои прекрасные тонкие сети. Ноты и слова расходятся волнами, как складки разноцветных знамен.

Лукреция сидит за праздничным столом в свадебном платье. Перед праздником Альфонсо заглянул к ней в покои уставший, с темными кругами под глазами, и попросил надеть именно этот наряд. Извинился за свое отсутствие прошлой ночью. Его заждались государственные дела, он всю ночь слушал отчеты – такое случается, когда он надолго уезжает из castello. Не могла бы она простить его оплошность и надеть то самое платье на festa, организованный в ее честь? Придворные будут очень рады полюбоваться ею в свадебном наряде, а он с гордостью проводит ее в парадную залу и представит ко двору. На бракосочетании она была настоящей богиней, так пусть вся Феррара увидит ее такой. Когда Альфонсо ушел, Эмилия радостно захлопала в ладоши и тотчас принесла платье. Она расправляла складки на юбках, приглаживала золотистую органзу на корсаже и щебетала, как рада, что ее высочество снова наденет эту красоту!