Текст книги "Портрет Лукреции"

– Бедный Альфонсо! Я должна… – Она привстает и тут же снова падает на стул. Что она должна? Он ведь ясно объяснил: его дела ее не касаются. – Надо…

– Я слышала, сам Папа приказал ее выслать, – благоговейно шепчет Эмилия, – но его высочество герцог всем хочет показать: мать уедет, когда он сам того пожелает.

– Да, знаю.

– Но теперь ее дочери тоже хотят уехать, ну и…

– Она собирается забрать сестер Альфонсо? – прерывает ее Лукреция. – Ему не понравится. Он никогда не позволит…

– Почему? Разве запрещено дочерям поехать с матерью, если…

– Не важно. – Лукреция качает головой. – Продолжай. Рассказывай, что еще знаешь.

Эмилия пожимает плечами.

– Я слышала, герцог с матерью повздорили из-за религии. Странное дело, конечно, а с другой стороны, старая герцогиня ведь француженка, вдруг…

– Она протестантка. Обещала оставить прежнюю веру, но похоже…

Эмилия истово крестится, защищаясь от ереси.

– В общем, герцог очень расстроился, когда эмиссар все ему открыл. Слуга эмиссара сидел в соседней комнате и сказал: герцог что-то бросил в стену и обещал посадить мать с сестрами в темницу да вдобавок высечь за неподчинение. Представляете? Родную мать…

– Не мог он такого сказать, – перебивает Лукреция. – Наверное, слуга ошибся. Вероятно, Альфонсо говорил о придворном или о… о лакее. Его мать – сама Рене Французская. Она поступает так, как считает нужным. Он бы никогда… о благородной женщине…

– Да, мадам, – склоняет голову Эмилия. – Вы правы.

Лукреция резко встает. Шпильки давят на голову, camiciotto тянет под мышками. День, начавшийся так хорошо, стал зловещим и мрачным.

– Все уверены, что герцог скоро поедет в Феррару, – болтает Эмилия, поправляя ворот платья Лукреции. – Не знаю…

– Спасибо, Эмилия. – Лукреция жестом отпускает ее. – Ты свободна.

Потом встает и выходит в коридор, оставив служанку наводить порядок в комнате.

Лоджия встречает ее ослепительным белым светом. Солнечные лучи безжалостно заливают двор до краев, а небо за арками бурлит от жара и пылает, как раскаленная печь, обжигает виллу свирепым дыханием.

Глаза Лукреции, привыкшие к прохладному полумраку комнат, никак не приспособятся. Она идет на ощупь, смежив веки и опираясь на колонны. Ей видятся выбеленные силуэты троих людей: двое стоят напротив третьего. Жара и свет лишают их цветов и контуров; они напоминают скелеты или голые деревья. Густой воздух доносит переливы их голосов. Низкий голос – ее мужа, голос повыше – незнакомый, и еще один, бесстрастный и гнусавый – должно быть, Леонелло.

Лукреция напрягается, навостряет уши. Подобно цветку, тянущемуся к свету, она готова впитать все, что витает в воздухе.

– …сумасбродство, и с каждым днем все хуже, – недоволен муж.

– Докажите всем, что не потерпите подобного! – отзывается Леонелло. – Накажите ее… нет, их всех, чтобы другим неповадно было.

А третий собеседник, эмиссар, добавляет:

– Допустим, ее высочество и дочерей…

От говорящих отделяется высокая стройная фигура и шагает к Лукреции. Чем ближе силуэт, тем четче он становится, приобретает отдельные черты. Искусно вышитая рубашка, копна черных волос.

– Лукреция, – приветствует Альфонсо супругу, как обычно, едва разжимая губы, и тянется к ее руке.

По нему и не скажешь, что пришли дурные вести из дома, что с матерью у него разлад, а при дворе – опасные волнения. На лице только благородная сдержанность. Неужто Эмилия сказала правду? Нет, наверняка ошиблась.

– Пойдемте? – Альфонсо слегка кивает недавним собеседникам, показывая: их присутствие утомительно. Он умеет сказать многое лишь одним маленьким жестом.

– Конечно.

Он берет ее под руку, и они вдвоем гуляют по лоджии. Лукреция чувствует на себе взгляды Леонелло и второго мужчины, но упорно смотрит на конец галереи и на мужа, пока он рассказывает об утренней охоте. Незачем оборачиваться на тех двоих: пусть думают, будто она их вообще не замечает, пусть Альфонсо думает, что она ни о чем не догадывается. Уж такую малость она может ради него сделать.

В конце лоджии Альфонсо удивляет Лукрецию: вдруг становится ей за спину и закрывает глаза руками. Она ничего не видит; почти все ее лицо спрятано под ладонями мужа. Он всем телом прислоняется к ее спине и так сдавливает ее плечи, что она не может шелохнуться.

Лукреция испуганно вдыхает. Она не выносит этой игры, но как повежливее объяснить это Альфонсо? У Марии была привычка хватать Лукрецию со спины, закрывать глаза руками или завязывать платком и забавы ради водить по комнате – пусть себе врезается в кресла и каминную решетку.

Лукреция невольно поднимает руки. Вместо собственных черт – выступа носа, гладких щек и бровей – она нащупывает пальцы, волосатые кисти, рельеф крупных костяшек. Она пытается игриво отодвинуть руки мужа, но сердце так и бьется в груди. Что он делает? Зачем? Это как-то связано со старой герцогиней и разногласиями при дворе?

– Я приготовил вам подарок, – шепчет Альфонсо.

– Мне? – Лукреция едва сохраняет спокойный тон. Впрочем, к чему волнение? Альфонсо не допустит, чтобы она наткнулась на что-нибудь твердое. Не допустит, чтобы набила синяки на голени или колене. Не допустит ведь?..

– Да. Мне… – Он внезапно умолкает, хотя обычно не склонен к заминкам. – Мне нужно срочно уехать.

– Куда? – спрашивает она, хотя знает ответ.

– В Феррару. Всего на день-два, не более. Увы, без меня не обойтись, иначе я отправил бы Леонелло. Придется поехать, голубка моя. Ненадолго.

– Может… я тоже поеду? – отзывается она. От ее дыхания ладони Альфонсо потеют, ресницы Лукреции щекочут ему кожу.

– В другой раз. Совсем скоро я отвезу вас в Феррару и представлю ко двору. Я думал, мы погостим здесь еще примерно месяц, но планы изменились, нам пора домой. Мы вместе проедем через городские ворота, будет пышный праздник, толпа зевак, и все увидят, какая вы красавица. Но сегодня я отправлюсь в путь быстро и без всякой пышности.

– Так вам угодно, чтобы я осталась?

– Вам здесь ничто не угрожает. Я забираю только Лео. И стражники, и слуги, и священник никуда не уйдут…

Он заводит Лукрецию за угол, убирает руки с ее лица и кладет ей на талию.

Лукреция моргает от безжалостных лучей, припекающих голову.

Перед ней стоит какой-то зверь, ослепительно-яркий в свете солнца; его тень чернеет на земле. Огромная собака. Нет, лошадь. Нет… Что же это?

Она прикрывает глаза от солнца. К орешнику привязано животное вроде лошади, но поменьше, с изящной узкой мордой и длинным подвижным хвостом. Шерсть у него снежно-белая, от длинной гривы до гладкой щеточки над копытом. На спине зверя красное дамское седло, тисненное позолотой, с золотыми колокольчиками на бахроме.

– Это мне? – шепчет Лукреция.

– Вам. – Альфонсо обнимает ее со спины и кладет подбородок ей на голову. – Очень редкое животное, помесь лошади и осла. Ее вывел местный крестьянин. Самка белого мула. Такие рождаются примерно раз в сотню лет. Как только я про нее услышал, сразу велел купить. Это мой подарок.

Не теряя времени на разговоры, Альфонсо подхватывает Лукрецию на руки, ведет к мулице и опускает в красно седло.

– Вот, – говорит муж и поправляет стремя, чтобы Лукреции удобнее было вставить ступню. – И вот. – Он передает ей красно-золотые поводья, затем берет уздечку и щелкает языком. Мулица трогается с места.

Они гуляют по нижнему двору, вокруг орешника, чьи ветви колышутся под тенью крыши. Мулица ступает в неспешном ритме, высоко приподнимает копыта с грацией танцовщицы. Лукреция крепко держит поводья и выпрямляется: приятно качаться в такт шагам животного. Она гладит белую бархатистую гриву, наклоняется посмотреть, как бледные копыта осторожно притаптывают землю.

Альфонсо ведет ее в одну сторону, затем в другую. Завидев их, Леонелло и эмиссар тотчас умолкают. Когда Лукреция проезжает мимо под скрип тисненого седла и звон колокольчиков, эмиссар отвешивает ей низкий поклон. Альфонсо объясняет, что мулицу будут содержать в конюшне для лошадей, так как их успокаивает присутствие мулов; Лукреция может кататься, когда захочет.

Лукреция наблюдает за затылком мужа, движениями его плеч под рубашкой; он уверенно и свободно держит уздечку, поглаживает мулицу по молочно-белой шее и целует в мягкий нос.

Они беседуют, как любые супруги. Он хвалит ее умение держаться в седле, она объясняет, что конюхи по приказу отца учили ее ездить на пони – то была часть обучения всех герцогских детей. Одобрительно кивая, Альфонсо обещает также обучать своих детей верховой езде с ранних лет. Лукреция краснеет; Альфонсо, заметив ее смущение, добавляет: мулица отлично ей подойдет, когда она будет в положении. Конечно, он не позволит ей кататься на лошади, рисковать жизнью наследника – да и какой муж в здравом уме решился бы на такое? А вот езда на муле – весьма полезное упражнение, легкое и спокойное, подводит итог Альфонсо, гладя свой подарок по гриве.

Взгляд Лукреции цепляется за пятно чернил на запястье мужа и еще за одно, на указательном пальце. Она старается не думать о наследниках, уроках верховой езды и о животном, которое купили специально для ее будущих беременностей. Альфонсо просовывает палец под ремешок уздечки – наверное, смотрит, не натирает ли.

Он волнуется, удобно ли животному, и в то же время грозит сестрам и матери заточением и поркой. Как такое возможно?..

Узнать бы, какие у него заботы, правда ли мать не подчиняется его приказам и хочет уехать во Францию вопреки запрету, как он ее остановит, действительно ли его сестры уедут со двора и поклянутся в верности другому государству. Осмелься Лукреция дать мужу совет, она сказала бы: «Попросите мать остаться дома. Скажите, что будете скучать без нее и без сестер. Попробуйте нежность вместо приказов». Если они нарушат волю Альфонсо и уедут со двора, скандала не миновать: ее отец и его советники много раз насмехались над мужчинами, неспособными уследить за членами семьи. Как распоряжаться провинцией, если и женщин поставить на место не можешь? Такая слабость дорого обходится, ибо враги бдительны и замечают каждый промах. Так говорил отец. Хочешь понять мужчину – узнай, как он решает семейные неурядицы, часто повторяла мать, София и придворные, причем не без гордости: отец Лукреции не сносил предательства и мятежа ни при дворе, ни в провинции. Наверняка и Альфонсо таков.

Как он поступит? Как удержит мать и сестер от отъезда? Неужто свои приказы он считает выше воли Папы?.. Вопросы так и рвутся наружу, вот-вот вылетят, причем не важно, в каком порядке.

– Совсем скоро, – продолжает Альфонсо, ведя мулицу от лоджии к открытым воротам, – начнется работа над вашим портретом. Эскизы и так далее.

Почему он так удивительно собран, так невозмутим?

– М-м-м, – только и произносит она, размышляя об инакомыслии при дворе и сестрах Альфонсо.

– Вы недовольны?

– Довольна! – поспешно заверяет Лукреция. – Очень довольна.

– Мне казалось, вам будет приятно, – немного огорчился он.

– Конечно! Простите мою рассеянность. Я задумалась… кое о чем. О портрете. Хотелось бы… поскорее его увидеть.

– Я знаю, вы увлечены живописью, поэтому…

– О да, – соглашается она, хотя увлекаться – это одно, а часами позировать художнику – совсем другое. Впрочем, она удерживается от замечания. – Вы правы.

– Я решил начать с простого супружеского портрета. Конечно, в свое время появятся и другие, на них вы будете с детьми. Я уже выбрал знакомого художника, он расписывал многие комнаты в castello. К тому же обучался у величайшего из мастеров, самого Микеланджело. С формой пока не определились. Лучше всего, полагаю…

Альфонсо говорит и говорит, но Лукреция уже не слушает: ее внимание привлекают голуби, что ходят по крыше и, забавно наклоняя голову, воркуют одну и ту же мелодию из пяти нот. Крошечные насекомые собираются в стайки над кроной орешника, будто обсуждают какой-то важный вопрос и никак не могут прийти к согласию. Мулица отводит мягкие треугольники ушей то назад, к Лукреции, то вперед к Альфонсо, то обратно к Лукреции, словно прислушивается к их разговору и не понимает, что же происходит между супругами. Вдалеке стоит Леонелло; в отличие от Альфонсо, он поглощен делами: приказывает слугам уложить в седельную сумку одежду, бумаги, тканевые мешки; его нога в гибком кожаном сапоге беспокойно постукивает по утоптанной земле двора, жилы на шее напряжены.

Лукреция наблюдает со спины своего редкого белого мула, как мальчик-слуга с открытым детским личиком спотыкается о низенькую каменную ступеньку и падает вместе с поклажей. Сундучки и мешочки валятся из его худеньких рук. Бумаги и сургучные печати рассыпаются по иссохшей земле. Мальчик встает на колени и поспешно собирает вещи, стряхивая с них грязь. Старший слуга – секретарь герцога – громко бранит его и дает подзатыльник. Бедный мальчик! Наверное, эти бумаги очень важны. Интересно, зол ли Альфонсо?.. Тут Леонелло Бальдассаре не глядя поднимает мальчика за воротник и бьет его лицом о твердую деревянную крышку упавшего сундука – один раз, другой, третий.

Ясный день тотчас мрачнеет, будто солнце спряталось за тучи; звуки жестокого наказания, ударов мягкого о твердое, отдаются эхом по всему двору, отскакивают от каменных плит, стен, изумленных лиц остальных слуг. Звук такой, будто на пол вновь и вновь падает кочан капусты.

Лукреция привстает в сиденье, упершись ногой в стремена, и тянет руку к мальчику.

– Ради бога! – срывается с ее губ. – Довольно! Хватит!

Бальдассаре не спеша поворачивается к ней. Его лицо неподвижно, глаза тусклые, как два камешка. Мальчик до сих пор висит в воздухе, поднятый безжалостной рукой, – окровавленная, пищащая от страха марионетка. Конечно, Альфонсо этого не потерпит, он прикажет Леонелло отпустить мальчика.

В действительности же Бальдассаре, не спуская глаз с Лукреции, напоследок еще раз бьет мальчика лбом о сундук, потом швыряет ребенка наземь, берет у секретаря платок и вытирает пальцы. Несколько слуг бросаются к мальчику и уносят несчастного с глаз долой.

Альфонсо ничего не делает. Альфонсо ничего не говорит. По Альфонсо и не скажешь, что он видел нечто предосудительное. Альфонсо ведет мулицу по террасе к концу двора и дальше, к тропинке в сад.

Лукрецию потряхивает, дрожащие руки едва не роняют узду. Что делать, что сказать? Она никогда не видела ничего подобного. Конечно, дома слуг тоже наказывали – и родители, и другие знатные придворные, но чтобы так… Могли прикрикнуть, самое большое – дать легкую затрещину, и все. К подобной жестокости Лукрецию не готовили.

– Альфонсо, – начинает она, когда они с мужем остаются наедине. Судя по непреклонному виду, первым заговаривать он не намерен. – Вам не кажется, что это… чересчур? Бедный ребенок ни в чем не виноват, все же видели. Вы могли бы поговорить с Леонелло, объяснить ему…

Резко натянув вожжи, Альфонсо останавливает мула и с улыбкой рассматривает Лукрецию. Та отвечает ему недоуменным взглядом. Как можно улыбаться после случившегося? Чем он объяснит поведение Леонелло? Если ей и казалось, что она получше узнала мужа, что немного приблизилась к нему, то теперь это чувство испарилось без следа. Перед ней стоит незнакомец, совсем чужой человек. Он не соглашается с ней, не говорит: да, Бальдассаре слишком сурово наказал слугу, мальчик не заслужил такой жестокости. Нет, Альфонсо лишь поглаживает Лукрецию по щеке чуть согнутыми пальцами.

– У вас доброе сердце, – шепчет он, убрав за ухо прядку ее волос. – Из вас выйдет отличная мать.

Его голос нежен, как и слова, однако под ними течет подземный поток черных, едких вод.

– Тем не менее напоминаю: мои приказы и решения не обсуждаются, – тем же тоном добавляет Альфонсо. – Я наказываю за неповиновение. Строго и без лишних разговоров. Надеюсь, я доходчиво объяснил?

О чем речь? Кого наказывает? Опять мальчика? Он всего-то уронил шкатулку!

– Леонелло, – мягко втолковывает муж, – мое доверенное лицо. Мое орудие. Мой отец выбрал и обучил его во имя единственной цели – быть моим consigliere. Он перо в моих руках, меч у меня на поясе, если можно так выразиться. Он говорит моими словами и воплощает мои решения. Оспаривать его власть – значит оспаривать мою. Это ясно?

– Да, – произносит Лукреция.

– Понимаю, вы молоды и впервые при моем дворе, поэтому я закрою глаза на ваш проступок. В первый и последний раз. Ни при каких обстоятельствах не выставляйте Бальдассаре в дурном свете, особенно при других. Слышите?

Он ждет нужного ответа, но Лукреция боится, как бы вместо него с губ не сорвались совсем другие слова, которые ему отнюдь не понравятся, и потому молча кивает.

– Отлично. – Наклонившись, Альфонсо целует ее в губы. – Хорошо, что договорились. Вернемся ко двору.

Альфонсо дергает вожжи и поворачивает обратно к вилле.

Изогнутые ветви орешника, дрожа от порывов ветерка, мрачно вырисовываются на фоне ляписного неба.

Альфонсо и Леонелло уезжают с наступлением прохлады. Лукреция выходит во двор пожелать им доброго пути. Альфонсо седлает высокого черного жеребца с подвижными блестящими глазами. Лукреция стоит вдалеке, приобнимая рукой колонну лоджии.

Леонелло остается на том же коне, на котором выехал из леса, когда она гуляла. На сей раз к седлу не привязаны зайцы, вместо них только доверху набитые кожаные мешки и бурдюк. Лукреция избегает взгляда Бальдассаре.

Альфонсо сказал, что путь до castello займет час или два.

– До встречи, – прощается он. – До встречи, храни вас Бог!

Жеребец изворачивается на блестящих копытах, грызет удила и тянет голову к Лукреции, словно ему нужно взглянуть на нее и что-то передать; Альфонсо уверенно дергает вожжи, и конь фыркает, вырывается из жесткой узды, хочет побороть хозяина. «Зря стараешься, – мысленно говорит Лукреция. – Альфонсо тебе не даст поступить по-своему». И конечно, Альфонсо щелкает языком в предупреждение и натягивает узду посильнее.

– До встречи! – повторяет он.

Лукреция машет платком в неподвижном, влажном воздухе. Коней чуть заносит на выезде из виллы, и наконец скакуны пускаются галопом, цокая копытами.

Альфонсо нет весь день и следующий – куда дольше, чем ожидала Лукреция. Непонятно, хороший это знак или плохой. По ночам она закрывает спальню на щеколду и погружается в ровный сон без сновидений, раскинувшись на кровати крестом.

Она расспрашивает про мальчика-слугу. У него сломан нос и треснуло несколько зубов, но он идет на поправку. Лукреция просит давать ребенку маковый сироп и крепкий бульон, чтобы скорее выздоровел, а через Эмилию посылает несколько монет, чтобы покрыть расходы.

Лукреция гуляет по пышным садам, цветочным беседкам и галереям, бродит меж стволами деревьев в лесу, и за ней неотступной тенью следует гвардеец. Лукреция собирает яркие цветы, пружинистые горстки мха, плотные листья с прожилками, грибы со складчатыми шляпками, сброшенные иглы дикобразов. На деревьях она постоянно высматривает куниц-белодушек: безумно хочется увидеть их в жизни, а не только на полотне! Увы, объясняет гвардеец, этих зверушек здесь очень мало, почти всех перебили охотники. Каждый день она приносит мулице то яблоко, то грушу. Просит слуг ее подсадить и катается около лоджии, а потом сворачивает к садам. Гвардеец ведет животное за повод, чтобы не споткнулось на неровной земле. Лукреция прекрасно ездит верхом, но не хочет обижать слугу и кивком принимает его помощь. Она разрешает мулице щипать кусты шалфея и тимьяна, чтобы в конюшне пахло лугом и летом.

Лукреция носит свободные платья, похожие на те, которые носила в детстве, ходит босиком и почти всегда – с распущенными волосами.

Вместо тяжелых блюд, например, любимых мужем мяса и рыбы, она заказывает повару молочные пудинги, свежий хлеб с соленой корочкой, разрезанные фиги, начиненные творожным сыром, и абрикосовый сок в изящном кубке.

На третье утро без Альфонсо Лукреция заходит в парадную залу, накинув поверх платья легкий пеньковый халат для рисования. С интересом разглядывает фреску с двенадцатью подвигами Геркулеса, изучает вздутые мышцы под его потной кожей. Наклоняется к стене и всматривается в крошечные мазки на зернистой поверхности темперы – следы далекого художника, что пытался укротить сухие красители и строптивую желтковую смесь, которая так быстро высыхает. Должно быть, индиго и горную лазурь мастер смешивал прямо здесь, по приказу предка Альфонсо; теперь эти цвета потускнели, утратили чистый оттенок, спрятались в глубине стены на долгие века. Вот бы они разом ожили, вернулись к прежней яркости, повинуясь власти какого-нибудь магического знака или тайного заклинания. И тогда глаза Геркулеса вновь поразили бы небесной синевой, бледно-розовая набедренная повязка заалела бы, горы под его ногами зазеленели бы от свежих побегов. Лукреция вдыхает запах ржавчины, пыли и слабый дух разложения.

На столе у окна расставлены предметы для натюрморта: чаша с персиками, кувшин с водой, медовые соты на зеленом блюдце, лежащие в озерце собственной густой влаги. Лукреция задумчиво наклоняет голову. Темно-фиолетовая ткань прекрасно гармонирует с оранжевым оттенком персика и золотом меда, но в то же время создает яркий фон и ниспадает красивыми складками. Солнце гладит округлые фрукты пальцами-лучами. Надо торопиться, пока свет подходящий, потом цвета изменятся. Альфонсо может вернуться в любую минуту, и рисование придется отложить. Нужно растолочь шафран, кошениль, сердцевину ириса, и… что еще? Лукреция отходит к мольберту, где стоят привычная обструганная tavola, кисти, ступка с пестиком и устричные раковины с льняным маслом, готовым впитать толченый краситель. Она хочет закрасить вчерашнюю картину, на которой получеловек-полурыба выползает на берег, и его серебристый хвост мерцает серебром в лунном свете. Сердце Лукреции снова грустно екает. Жаль, что такая картина исчезнет без следа под другой и никто ее больше не увидит.

Иначе нельзя. Никто и не должен ее видеть. Выход один – зарисовать ее другой картиной. Сверху Лукреция напишет невинный и благопристойный натюрморт с медом и фруктами. Самое подходящее занятие для юных герцогинь.

Она уже тянется к мелку, чтобы набросать поверх чешуйчатого хвоста тритона овальную форму чаши и округлые очертания персиков, как вдруг раздается странный шум.

Громкий удар, словно бы об пол, звучит в нескольких комнатах от нее: наверное, бросили мешок или сверток ткани. Сейчас послышатся шаги.

Ничего. Ни звука. Никаких шагов. Вообще никакого движения.

Лукреция смотрит на мелок в руке, на речную зыбь, которую рисовала до ночи, на тусклые, но честные глаза Геркулеса на фреске, на острый меч в его руке, занесенный над многоликой Гидрой. Затем откладывает мелок, вытирает пальцы о ткань и выходит из гостиной в атриум; идет через комнату с алебастровым рельефом, на котором из головы Зевса является Афина, и лицо бога-громовержца искажено от боли; минует вестибюль, где на столе сохнут какие-то стебли – кажется, тростника; и наконец попадает в коридор, ведущий из центрального двора к арочному окну, из которого видно всю долину.

И замечает на полу человека.

Удивленно моргнув, Лукреция делает шаг вперед. Мужчина как с неба свалился, его рубашка ослепительно белеет на терракотовых плитах.

– Синьор? – неуверенно зовет Лукреция. – Вы меня слышите?

И осторожно подталкивает его носком. Бесполезно. Тогда Лукреция садится рядом и неуверенно касается плеча мужчины.

– Синьор?

Он не отвечает, но поворачивается на спину, и теперь Лукреции видно его лицо.

Нет, прежде она его не встречала. На голове незнакомца корона русых локонов, на плече висит вместительная кожаная сумка. Одежда и обувь простые, на манжетах нет вышивки, на пальцах – колец, плащ под спиной сшит из грубой ткани. Однако и на слугу мужчина не похож: стежки на туфлях искусные, руки мягкие, с длинными, выразительными пальцами.

Откуда он? Лукреция оглядывает коридор. Зовет на помощь, а в ответ – тишина. Видно, мужчина прибыл совсем недавно: одежда в пыли, сумка набита вещами – то ли его собственными, то ли посылкой для кого-то на вилле. Из каких краев он приехал и зачем?

А еще ему очень плохо. Несчастный без сознания; глаза закатились, веки тяжелые, челюсть отвисла. Кожа на руке ледяная, как мрамор, липкая и скользкая от холодного пота. Нет, это не просто обморок от жары или обезвоживания, тут совсем иное!

– Синьор! – громче повторяет она и хлопает незнакомца по щеке. Увы, его голова только заваливается набок. Дышит он часто, поверхностно.

Чутье подсказывает Лукреции, что незнакомец умирает у нее на глазах, прямо на рыжеватом полу. Даже в прикосновении к его коже таится предчувствие смерти; он ускользает в место, откуда нет возврата.

Страх сдавливает Лукреции горло. Она трясет мужчину обеими руками. Кричит во весь голос:

– На помощь! Кто-нибудь! Помогите!

Лицо незнакомца сереет, глаза вваливаются, губы синеют. Дрожащими пальцами Лукреция развязывает шнурки на горловине его рубашки. Может, ему станет легче дышать? Краем сознания она подмечает, до чего странно касаться незнакомца, его горла, ключиц, ощущать неровный пульс вен на его шее; его тело совсем не похоже на тело Альфонсо: тот фехтует, ездит верхом, охотится. Альфонсо – весь мышцы и кости под бронзовой кожей. Этот мужчина – нет, скорее юноша – куда мягче, плоть его податлива и нездорово бледна.

– Пожалуйста, – шепчет Лукреция в неподвижное лицо. – Прошу, очнитесь!

Умирающий напоминает ей иностранного вельможу, который приехал в отцовское палаццо и потерял сознание на мессе; рухнул на пол часовни лицом вниз, как срубленное дерево. Маленькая Лукреция навсегда запомнила серое лицо и вялые руки. София ей объяснила: есть такая болезнь крови (но какая, какая?!), когда у человека избыток красной крови или, наоборот, недостаток, какой-то дисбаланс… Лукреция уже забыла, помнит только, что умирающему сановнику влили в рот воду с медом. С тем гостем приехал мужчина постарше – наверное, его отец, велел дать ему мед и стакан воды и бросился к слугам, когда они принесли нужное. Видно, это средство было ему хорошо знакомо.

Лукреция мчится по вестибюлю, алебастровой комнате, атриуму, хватает со стола блюдце с медовыми сотами, кувшин, ложку и со всех ног бежит обратно; вода выплескивается ей на запястье и грудь.

Юноше стало хуже; он гаснет, дышит хрипло, прерывисто; его лицо обратилось в глиняную маску.

Главное не умолкать, пусть ее голос достигнет несчастного даже в беспамятстве, пусть станет ему ориентиром, пусть юноша знает: есть рядом человек, который хочет вернуть его в мир живых. Есть еще за что бороться. Лукреция говорит и говорит без умолку, смешивая мед с водой дрожащими пальцами.

– Не знаю, кто вы и откуда, но прошу, останьтесь! Слышите? Держитесь! Мы в delizia в Вогере. Что привело вас сюда с такой тяжелой сумкой? Ну же, выпейте, один глоточек.

Лукреция наклоняет ложку со снадобьем к сжатым губам юноши, однако голова у него странно вывернута, и драгоценная жидкость вытекает изо рта на пол.

– Прошу, – молит Лукреция, поправляя голову юноши. Она тут же заваливается, и Лукреция подкладывает под нее свои туфли. – Постарайтесь! Слышите? Пожалуйста!

Она вливает ему в рот вторую ложку, на сей раз не пролив ни капли. Выжидает немного и дает третью. В горле юноши зловеще клокочет. Он захлебывается водой с медом. Глаза Лукреции щиплет от слез. Она поворачивает незнакомца на бок. Он очень тяжелый, неподъемный и норовит выскользнуть из ее хватки. Жидкость вытекает из его рта в лужицу на полу.

Лукреция его убила. Да, убила. Сделала только хуже, теперь он точно умрет. Он ведь без сознания, как она додумалась налить ему воды в рот? Почему не позвала на помощь или…

Внезапно слышен хрип, затем кашель. Юноша отхаркивает еще больше жидкости и судорожно вдыхает, не открывая глаз, – и все же его губы чуть розовеют.

Лукреция сжимает руку незнакомца.

– Синьор? Вы меня слышите?

Она ложится на пол, заглядывает юноше в лицо. Его глаза вращаются под веками, как мраморные шарики. Лукреция тянется к блюдцу и подносит ложку к его губам. На сей раз юноша проглатывает снадобье.

– Хорошо, – увещевает Лукреция, облегченно вздохнув. – Еще ложечку.

Он открывает рот и проглатывает еще. Цвет приливает к его лицу волной, поднимается от губ к щекам, бровям, лбу.

– Отлично, – шепчет Лукреция. – Вы молодец.

Его веки чуть приоткрываются, тяжелеют, открываются вновь, на этот раз шире, и за ними оказываются необычного цвета глаза – не серые и не голубые, а нечто среднее. А может, правый глаз голубее левого? Лукреция всматривается в них, а они всматриваются в нее.

Незнакомец, быстро моргая, прижимает дрожащую руку к голове, ложится на спину. Лукреция опять подкладывает ему под затылок туфли.

– Не тревожьтесь, – говорит она. – Все будет хорошо. Все хорошо. Постарайтесь проглотить.

Он озадаченно смотрит на нее, потом на стены и на потолок. Его рука скользит к ремню сумки, к развязанному вороту.

– Я так испугалась, – дрожащим голосом признается Лукреция. – Не знала, что и делать. Вы можете говорить, синьор? Назовете свое имя? Цель визита? Вы один или вас… сопровождают?

Он смыкает губы на ложке и разжимает их, не сводя с Лукреции аквамариновых глаз.

– Не важно, – отмахивается Лукреция. – Приветствия подождут, но хотя бы…

За спиной стучат шаги, тревожный голос восклицает:

– Господи боже!

Из коридора к ней мчится второй юноша, более нескладный и тонкий, чем тот, на полу, с такой же сумкой на плече.

– Черт меня побери! У него был приступ? – Второй юноша подлетает к ним, садится на корточки у головы друга и кладет ладонь ему на лоб. – Ничего? Пришел в себя? – Он замечает блюдце с сотами. – Это ты ему дала? Как ты узнала?

– Я… – Ситуация весьма щекотливая: она одна с незнакомыми мужчинами неопределенного положения. Вряд ли Альфонсо одобрит ее поведение, если ему сообщат, – …однажды видела такой… приступ.

– И больного вылечили вот этим? – Юноша показывает на блюдце.

Лукреция кивает.

– Я просто наткнулась на него и очень испугалась. Ему было так плохо, вот я и…

– Удивительно! Ты все сделала правильно, – перебивает юноша. – Ты спасла ему жизнь.

– Нет, я лишь…

– Спасла! – настаивает юноша, затем подталкивает спутника носком туфли. – Эта юная красавица тебя спасла, Джакопо! Везунчик!

Лукреция встает. Юноша с непринужденным изяществом забирает у нее блюдце и ложку и понемногу поит Джакопо, следя, чтобы тот все проглотил.

– Что привело вас в Вогеру? – интересуется Лукреция.

– Мы приехали ради портрета, – отвечает юноша, не спуская глаз с друга.

– Портрета?

– Да, супружеского, новой герцогини.

Лукреция припадает к стене. То ли от запоздалого потрясения, то ли от страха не спасти умирающего, то ли от облегчения, но у Лукреции подкашиваются ноги, мутнеет в глазах. – Так вы… художники?