Читать книгу "Портрет Лукреции"

И вот Лукреция второй раз облачилась в свадебное платье: голубые юбки, пышнейшие рукава, золотой cintura – подарок Альфонсо. Только на сей раз она велела Эмилии затянуть корсет так, как ей удобно, и не обращать внимания на маленькие пометки Элеоноры, указывающие, куда продевать шнуровку. Сегодня это ее платье, только ее, а не Марии. Она больше не самозванка, укравшая жизнь сестры, теперь она покажет себя – Лукрецию, герцогиню Феррары.

Парадная зала встретила Лукрецию и Альфонсо трелями арпеджио и взрывами восклицаний пополам с аплодисментами. Люди выстраивались вдоль длинных стен, а Альфонсо водил Лукрецию по кругу, время от времени представляя ей кузенов, друзей, придворных, поэтов, скульпторов, компаньонок, нескольких придворных дам Элизабетты и Нунциаты, лютниста, капитана гвардии. Лукреция кланялась каждому, принимала реверансы и поклоны, пыталась запомнить имена. Оказывается, дамы носят менее пышные юбки, чем во Флоренции, воротники у них выше, кружев больше, а корсажи длиннее спереди. Она украдкой поглядывала на платья, пока один из советников Альфонсо перечислял ей все входы и выходы в городских стенах Феррары, а муж стоял рядом, держа руки за спиной. Его забавляла решимость, с которой советник называл герцогине все ворота, загибая короткие пальцы. Лукреция кивала, изображая восхищение, а сама гадала, получится ли нарисовать дамские наряды в письме Изабелле. Сестра ведь просила во всех подробностях описывать феррарскую моду.

Лукреция рассматривает весь festa сквозь эту призму. Думает, что написать Изабелле, во время длинного и немного запутанного спектакля по исторической поэме, в которой король случайно травит жену и ее призрак терзает его вечным укором. Во время пира она прикидывает, какое блюдо описать в письме. Фаршированную голову cinghiale[51]51
  Кабана (ит.).


[Закрыть] с желтой айвой в пасти и закрытыми от такого унижения глазами? Рыбный бульон? Миндальные пирожные? Frittata?[52]52
  Фриттата – яичница с сыром, овощами или мясом (ит.).


[Закрыть] Куски белого lardo crudo?[53]53
  Сырого сала (ит.).


[Закрыть] Полупрозрачные ломтики сыра?

Она представляет, как сидит за столом и пишет сестре, оставшейся во Флоренции с родителями: «Феррарский двор необычайно изысканен. Акробаты и nano со своими ужимками здесь мало кого интересуют; внимание уделяют театру, поэзии и музыке». Или: «Дамы носят высокие прически над круглыми воротниками». А еще: «Актеры читали нам эпическую поэму, а после мы слушали двух певцов с необычайными голосами. Жаль, тебя здесь не было».

Мысль о письме приятно щекочет самолюбие, прежде она не знала этого чувства. Она такое видела, что Избелле и невдомек. Она представляет, как Изабелла жадно вчитывается в ее послание, изводится завистью и мечтает тоже поехать в Феррару. Может, так и будет. Лукреция ее пригласит, если Альфонсо позволит, и тогда Изабелла поедет через Апеннины в castello пожить с сестрой.

Лукреция вздыхает. Мелодия переходит на минорный лад, в голосе певцов звучит тоска. Вряд ли Изабелла приедет. Она увлечена и поглощена жизнью во Флоренции. Если Лукреция опишет сестре festa, скорее всего, та попросту бросит читать на середине и уйдет побеседовать с подругой или новым любимчиком среди придворных.

Слова для письма испаряются. Лукреция поправляет складки платья и рассматривает комнату, где искорками вспыхивают разговоры и песни, трепещут огоньки свечей, а их отблески пляшут на рукоятках оружия мужчин и в драгоценностях дам.

Песня подходит к кульминации, оба певца берут одну высокую ноту, она нарастает и дрожит в воздухе. Потом, взглянув друг на друга, они в унисон закрывают рты, разрезав шелковую нить ноты пополам.

Слушатели разражаются громом аплодисментов. Люди встают с мест; дамы машут платочками, мужчины кричат:

– Браво, браво, еще, еще!

Странно, громче всех хлопают те, кто все выступление отвлекался.

Лукреция аплодирует и аплодирует, пока не начинают гореть ладони. Певцы посылают залу воздушные поцелуи, забавно подходят друг к другу бочком, берутся за руки и отвешивают низкий поклон. Лукреция привыкла к гимнастам, акробатам и шутам, а в этих певцах есть нечто загадочное, возвышенное. Они высокие, с длинными, тонкими руками и ногами, заостренными кошачьими лицами; их запястья и руки чарующе подвижны, словно суставы у них смазаны лучше, чем у других. Во время пения они были, собственно, певцами, гениями, ангелами, а теперь, склонившись перед слушателями и крича благодарности, они вновь стали людьми.

Альфонсо наклоняется к ней, заглядывая в лицо.

– Вам понравилась музыка? – громко спрашивает он сквозь шум.

– О да! Ничего подобного прежде не слышала! Они так умело переходят от низких нот к высоким – не знаю, как они этому научились, но голоса у них очень гибкие!

Муж удивленно ее разглядывает, не прекращая хлопать.

– Вы правы! Об этом я не думал. Они и впрямь умело переходят от низкого регистра к высокому. Только им подобные на это способны.

– Им подобные?

– Они evirati[54]54
  Кастраты (ит.).


[Закрыть]. Я специально заказал их из Рима. Их самым тщательным образом готовят к работе, с самого детства, еще до… – Он делает непонятный жест двумя длинными пальцами. – Потому у них такие необыкновенно чистые голоса и в то же время широчайший диапазон. Связки детей, а тела взрослых мужчин.

Тут Лукреция понимает, о чем он. Она читала об этом древнем обычае, но считала его давно ушедшим в прошлое. Краска заливает лицо, а в горле становится ком. Она украдкой смотрит на две фигуры у канделябров, на их худые запястья, гладкие юные лица. Она невольно представляет evirati детьми. Тогда они не подозревали об операции, о том, что их ждет. Какая ужасная боль, какое потрясение, беспомощность и растерянность – и все из-за прихоти знатного богача. Был ли у них выбор? Кто способен провести столь ужасную процедуру?

Шум постепенно затихает, люди возвращаются в кресла, снова перешептываются с соседями. Певцы готовятся к следующему номеру.

Когда первые звуки музыки проплывают над головами слушателей, Альфонсо тянется к столу, где лежит рука Лукреции, и накрывает ее своей. Лукреция теряется. Миг назад она расстраивалась из-за evirati, которых сначала изувечили, а теперь используют, как цирковых зверюшек, однако простой, сердечный жест Альфонсо ее отвлекает.

Муж переплетает пальцы с ее пальцами так спокойно, на виду у всех – о, это очень многое значит! Значит, он ее любит, хочет развеять ее печаль и показывает свои чувства не только ей, но и всем присутствующим. Заявляет всему двору, друзьям, помощникам, придворным, гвардейцам, слугам, художникам, музыкантам и поэтам о любви, преданности и, быть может, о начале другой жизни. А вдруг она, новая герцогиня, сумеет покончить со смутой, которую внесла старшая герцогиня, сумеет справиться с очевидным разладом, религиозным расколом, возможным отъездом двух младших дочерей и отсутствием старшей?

Лукреция блистает в свадебном платье и сидит под руку с мужем. Она едва ли не светится от счастья, как фонарь в темноте. Ее любят! Ее любит могущественный, умный мужчина! Она пробудила любовь в сердце герцога – она, Лукреция! Вот бы написать об этом, пусть Изабелла читает, пусть все читают! «За ужином он взял меня за руку на глазах у всего двора». Нунциата, заметив жест брата, отворачивается. Женщина с птицами в волосах пронизывает их взглядом и что-то шепчет на ухо спутнику, и ее миловидное, капризное лицо искажается завистью и гневом. Мужчина, который ел инжир, теперь ковыряет в зубах куриной косточкой. Нунциата дергает поэта за рукав, а тот из учтивости склоняется к ней. Элизабетта же пробирается между креслами и гостями к человеку у колонны. Это Эрколе Контрари, капитан гвардии, которого представили Лукреции час-другой назад. Она узнает его по усам и красивому симметричному лицу. Капитан стоит, прислонившись к колонне, а когда Элизабетта проходит мимо, наклоняется к ней, что-то шепча. Элизабетта делает вид, будто не слышит, молча оглядывает комнату, столы и толпы гостей. Потом Контрари незаметно протягивает ей свернутый лист бумаги, и сестра Альфонсо украдкой, со спины, вырывает его из пальцев капитана, прячет в широком рукаве-конусе и проходит дальше как ни в чем не бывало. Их обмен отточен, почти неуловим, однако в нем таится такая опасность, что у Лукреции перехватывает дыхание. Она косится на Альфонсо, но он смотрит на певцов; опять косится на Элизабетту: она уже сидит на другом конце комнаты с кузенами, ее лицо невозмутимо, но глаза, глаза! Они светятся предательским, обманчивым счастьем.

Evirati запрокидывают голову, открывают рты, и ноты взлетают к потолку, словно юркие ласточки, что порхают надо рвом.

Той же ночью, когда праздничный ужин съеден, парадная зала пуста, слуги убрали со столов, вымыли посуду, сковородки и вертелы, подмели пол, и все в castello вернулись к себе, Альфонсо засыпает возле Лукреции, приобняв ее рукой.

Лукреция лежит под ее тяжестью, пока муж окончательно не проваливается в сон, затем тихо сползает на край. Она собирается было отодвинуть полог, как вдруг ее резко дергают за волосы. Альфонсо ее схватил и тащит обратно!

Нет, конечно, он спокойно спит: всевидящие глаза закрыты, руки раскинуты. Просто тело мужа навалилось на ее волосы.

Лукреция медленно, прядка за прядкой достает их из-под Альфонсо.

В соседней комнате мерцает на полу серебристый свет луны. Лукреция шагает на цыпочках прямо по нему. Вот запачкает она ступни в этой сверкающей краске, и наутро на полу заметят предательские яркие следы…

Она садится за стол, достает рулон пергамента и лист бумаги. Затачивает перо, собирает стружку в аккуратную горку. Водит пером по губам. Ворсинки отделяются и соединяются, отделяются и соединяются…

Что дальше? Написать письмо, сесть за картину, почитать, выучить стихотворение? Только ящик стола, набитый чернилами, углем, перочинными ножами, бумагой и кистями, дает ей полный покой.

Она уже не уснет; сон – это норовистый конь, которого ей не заарканить, он сбрасывает ее с седла, скачет прочь, стоит ей подойти, не слушает ее увещеваний. Может, дело в жирной пище, или в высоком мужчине, что растянулся сейчас на ее кровати, или в волнующем бело-голубом свете.

Она окунает перо в чернила и тотчас забывает о нем, неподвижно глядя на монетку луны, приклеенную с другой стороны окна. Снова окунает перо. Лучше написать не сестре, а матери.

«Дорогая мама!

Сейчас поздняя ночь, я вспоминаю всех вас. Надеюсь, ты здорова и у тебя все хорошо. Посылаю свою любовь тебе, папе, Франческо, Изабелле, Джованни, Гарциа, Фердинандо и Пьетро.

Пожалуйста, попроси их писать мне как можно чаще. Хочу знать все новости. Как папины охотничьи собаки, кошки в детской, гнедая лошадка? Кто теперь на ней ездит? Хоть бы не Пьетро: она очень нежная, а он будет сильно бить ее по бокам.

Вчера мы приехали в Феррару, нас встречали целые толпы горожан! Народ очень предан Альфонсо. Он красиво держался в седле, как настоящий герцог. Жаль, ты не видела. Я познакомилась с его сестрами (только с двумя, его мать и старшая сестра уехали во Францию, не знаю, почему).

Сегодня устроили festa. Выступали певцы (evirati, ты когда-нибудь их слышала?), а еще нам декламировали поэму. Я записала на обороте страницы блюда с пира и нарисовала платье одной знатной дамы. Может, Изабелла захочет посмотреть. Как видишь, мода у них не такая, как дома.

Castello очень большой и, конечно, не похож на delizia. Тут столько коридоров и лестниц, боюсь заблудиться! Мои покои в северо-восточной башне, над покоями Альфонсо. Его сестры подготовили комнаты к моему приезду, получилось замечательно. Если хочешь, в следующий раз я тебе нарисую Элизабетту и Нунциату.

Как дела у Софии? Надеюсь, колени не слишком ноют в сырую погоду?

Молюсь за вас и надеюсь поскорее увидеться. Целую тысячу раз!

Твоя любящая дочь,

Лукре».

Она пробегает написанное глазами. Пустая, трусливая чепуха! Вопросы про домашних зверюшек и родных, список блюд, заткнутый айвой cinghiale и тарелки с инжиром… От самой себя противно. Это письмо чужого человека.

На самом деле она хочет спросить, идет ли во Флоренции дождь? Начались ли осенние грозы? Закаляется ли папа в Арно? Кружат ли скворцы над палаццо по вечерам? На закате солнце по-прежнему льется в мою комнату, а потом уходит за крыши? Ты по мне скучаешь? Хоть капельку? Стоит ли кто-нибудь перед моим портретом?

Она плавит сургуч над огоньком свечи, прижимает к алой лужице печать – герб ее отца, щит с шестью palle[55]55
  Шарами (ит.).


[Закрыть].

Затем откладывает готовое письмо в сторону и, оглядываясь через плечо, снова лезет в ящик стола. На сей раз достает квадратик tavola, которую сама выстругала и отшлифовала на прошлой неделе. Взвешивает дощечку в руке, проводит красным мелком сверху донизу, рисует узкую прямую полосу. Колонна. Рядом появляется треугольник и постепенно приобретает голову и руки, становится силуэтом.

Лукреция толчет красители, смешивает их с капелькой масла. Берет тонкую кисть и рисует красивое лицо в форме сердечка, тонкую шею, маленький подбородок, опущенные мечтательные глаза. За женщиной она изображает едва заметный силуэт мужчины, скрытый в синей тени; он слегка наклонен к первой фигуре, и на его лице читается нежность.

Законченная миниатюра размером с ладонь и радует, и пугает. Лукреция долго рассматривает ее, пока краска не высыхает, а черты пары не застывают на полотне навсегда: мужчина подается к возлюбленной, а ее лицо сияет скрытой радостью.

Лукреция проверяет кончиком пальца, действительно ли высохла краска, и внезапно луна прячется за облачком тумана, испуганная получившимся творением.

Она вновь озирается: вдруг дверь открыта и Альфонсо заглядывает через плечо? Потом берет кисть с жесткой щетиной, обмакивает в зеленовато-коричневый, оттенок густого леса, и размашистыми движениями накрывает картину тьмой, стирает возлюбленных, хоронит их под слоем краски. Исчезает платье женщины, рука мужчины, их лица, колонна. За считаные мгновения от них не остается ничего, они безвозвратно скрыты, и напоминают о них только маленькие бугорки на краске, подобные камешкам на дне озера.

Лукреция вытирает кисти, наводит порядок на столе, прислоняет теперь уже чистую tavola к вазе, гасит свечу и, убедившись, что не осталось никаких следов, возвращается в постель.

Дела Альфонсо в castello остаются для Лукреции загадкой, она знает лишь, что здесь у него гораздо больше забот, чем в delizia. Он встает рано, упражняется, обычно в компании Леонелло и двух-трех юношей; они уезжают на охоту или занимаются фехтованием во дворе. Потом муж идет в свой кабинет, читает письма, пишет ответы и наказы, выслушивает просьбы, отдает приказы гвардии, секретарям, чиновникам, советникам, политикам, архитекторам, кардиналам и канцелярии; неустанно и упорно укрепляет свою власть над регионом. Эмиссары, придворные, военные и послы день-деньской приходят и уходят. Если работы слишком много, Альфонсо обедает у себя. Эмилия передает новости: заместителям секретаря сказали конюхи, а им – стражники, а им – слуги с кухни, а им – служанки, что Альфонсо разослал шпионов во все уголки своего региона и соседних тоже, и в провинции дела идут относительно мирно, а вот при дворе – другое дело.

Лукреция не видит мужа целыми днями. Раз-другой он переглянется с ней на ходу, хмурый и строгий, окруженный чиновниками, или помашет, выезжая из ворот на усталой лошади, когда Лукреция гуляет по лоджии, или наспех попрощается утром, уходя из ее покоев.

Раз в день, говорит Альфонсо, он заходит в часовню на нижних этажах – не столько помолиться или исповедаться, сколько послушать, как хоровой дирижер репетирует с evirati. Этот дирижер – один из лучших мире, австриец из Вены, каждое утро по два часа занимается с учениками вокальными упражнениями и гармонической импровизацией. А по вечерам они репетируют выбранные Альфонсо номера для приемов. Ему нравится молча сидеть и слушать: проясняется ум и на душе становится спокойнее. Если нужно принять какое-то трудное решение – политическое, финансовое, семейное, – репетиция в часовне помогает собраться с мыслями.

После четырех-пяти дней в castello Лукреция понимает: ей предоставлена почти полная свобода. Невероятно! Большую часть дня она вольна делать, что пожелает. Можно рисовать пейзаж за окном, или собственный сюжет, или натюрморт из всего, что под рукой: глобуса, кожаной перчатки, подзорной трубы, тушки голубя из кухни, скелета белки, который она нашла у delizia, – и думать, как перенести все это красками на холст. Можно послать Эмилию к аптекарю за кошенилью или ярью-медянкой; служанка возвращается с кульками из вощеной бумаги, внутри которых лежат плотно обернутые конусы с разноцветными пигментами для радуги, птиц и зверей, листвы и дождей, для всего на свете, только бы подобрать нужную смесь и манеру нанесения. Можно спуститься по лестнице в покои герцога и гулять по террасе с апельсиновыми деревьями, смотреть на улицы города через ромбовидные проемы в стене. В первую неделю в Ферраре все возможно, все достижимо. Жизнь в castello наполняет ее необычайной силой: делай что угодно и рисуй, что вздумается. Стоит только протянуть руку – и получишь желаемое.

А вот у сестер Альфонсо на нее другие планы. Несколько дней Лукреция запирается у себя, тренируется изображать палаццо и delizia с высоты птичьего полета, но почти каждое утро за ней посылает Элизабетта. Ее покои драпированы насыщенно-розовым и потому напоминают мякоть фрукта. Лукреции приходится сидеть и ждать, пока золовка закончит прическу или увлажнит лицо и руки душистой мазью, поговорит с придворными дамами о каком-нибудь платье, письме, выступлении или скором festa. Потом Элизабетта берет Лукрецию под руку и гуляет с ней по castello, переходит из комнаты в комнату, спускается по лестницам или поднимается на закрытую лоджию. Иногда золовка упрашивает сорвать хоть несколько цветков с апельсинового дерева, что растет на закрытой террасе у покоев герцога.

– Его бутоны замечательно отбеливают кожу, – объясняет она, когда Лукреция приносит ей целую корзинку. – Хотя, конечно, у тебя и без них все прекрасно, дорогая!

Она спрашивает Лукрецию о детстве, братьях и сестре, о Флоренции – Элизабетта никогда там не бывала, но слышала о ее красотах и великолепной архитектуре. Она внимательно слушает ответы Лукреции, запоминает все подробности о ее семье, имена родных, их возраст и увлечения.

– Может, ты как-нибудь приедешь в гости, – отваживается Лукреция, когда оставить золовку без приглашения уже становится неприличным.

– Я была бы очень рада, – улыбается та.

Лукреция пытается вообразить Элизабетту в отцовском палаццо: ее узкие платья шуршат по плитам пола, внимательные глаза разглядывают позолоченные потолки; она осматривается, скрипя жестким воротником, говорит с Изабеллой и Элеонорой спокойным, учтивым тоном. А ведь тогда Нунциата тоже приедет! Будет высокомерно разглядывать роскошные фрески и статуи, презрительно морщиться от бравурных мелодий и фокусов акробатов. А потом нашепчет своим придворным дамам, какое во флорентийском дворе все шумное и безвкусное. Нунциата и ее противный спаниель впервые пробуждают в Лукреции стойкую дочернюю преданность: она никому не даст осуждать родителей и их образ жизни!

И никогда не пригласит домой ни Элизабетту, ни Нунциату.

Элизабетта следит, чтобы Лукреция не сидела подолгу за мольбертом, рисуя жизнь при дворе. Без предупреждения влетает в ее покои и распахивает ставни, испортив освещение для картины.

– Нельзя тут запираться на целый день! – заявляет она.

Элизабетта глядит на мольберт, но выдает только дежурную похвалу, дескать, очень красиво. Берет Лукрецию под руку, велит Эмилии снять с нее запачканный краской халат и ведет в салон, где поэты обсуждают стихи, философы – мораль, актеры репетируют, а знатные дамы шепчутся о мужьях, любовниках да ленивых портнихах. Обычно Лукреция сидит молча и терпит внимательные взгляды придворных: они оценивают ее осанку, драгоценности, роль при дворе, положение, внешность. Она велит себе не замечать их стрел и копий, только настраивает себя, будто струну лютни, на разговор философов в другом углу комнаты, на актера, что декламирует строки об Итаке. Если упоминается в чужом разговоре имя Альфонсо, она запрещает этим словам проникать в ее разум, отказывается нырнуть в озеро, где плавают все эти люди, даже не косится на проем, в котором стоит широкоплечий капитан гвардии, Эрколе Контрари, даже не моргнет, когда Элизабетта вдруг выйдет из комнаты, а вскоре за ней отправится и он. Она все видит, но никому не признается – ни себе, ни другим.

Единственное облачко на горизонте – Нунциата: та вдруг замечает, как много времени Лукреция проводит с Элизабеттой, когда девушки идут вместе мимо приоткрытой двери часовни, за которой Нунциата сидит одна со своим спаниелем. Лукреция рассказывает Элизабетте о маминой привычке иметь подле себя лишь испанских придворных дам и о курьезах, которые случаются между ними и слугами палаццо; Элизабетта смеется, держа Лукрецию под руку, и просит рассказать еще. Нунциата спрашивает, куда они идут, а сестра даже не останавливается, только бросает через плечо:

– Мы с Лукре хотим проветриться.

Тогда Нунциата следует за ними до самого двора. Элизабетта велела конюхам привести белую мулицу, и теперь девушки кормят ее апельсиновыми шкурками и корочками от сдобы. Элизабетта перевязывает гриву терпеливой мулицы разноцветными лентами, пока Лукреция придерживает животному шею и велит служанкам расчесать длинный хвост. Тут появляется Нунциата с собакой под мышкой; лицо золовки блестит от пота. Прищурившись, она глядит, как Элизабетта с Лукрецией наряжают мулицу, а потом водят по двору и гадают, нужно ли еще лент, поярче, а то и вовсе кружев. Элизабетта предлагает позвать Альфонсо – пусть полюбуется, отдохнет от дел. Лукреция, заразившись ее весельем, радостно кивает, но Нунциата вмешивается:

– Нашему брату, – обращается она к Элизабетте, не удостаивая Лукрецию вниманием, – не понравится, что мы отвлекаем его от работы. Тем более из-за подобной чепухи. Будь же разумна!

Ее голос, как холодная вода, гасит искорку веселья. Девушки развязывают ленты, отдают поводья конюху и расходятся по двору.

После этого Нунциата не отстает от них ни на шаг. Приходит пораньше в покои Элизабетты, чтобы вместе с ней забирать Лукрецию. Не пропускает ни единой встречи в салоне, несмотря на скуку и постоянные зевки на каждом стихе или выступлении. Частенько она устраивается между Элизабеттой и Лукрецией; стоит Лукреции заговорить, как Нунциата ее перебивает, а когда Элизабетта задает Лукреции вопрос, отвечает вместо нее.

Лукреция мучается неловкостью и вспоминает чудесные дни, когда с ней была лишь прекрасная, беззаботная Элизабетта. Этот странный треугольник, вершиной которого стала она, сбивает с толку: между ней и сестрами не было места соперничеству, ибо Мария с Изабеллой всегда ходили вдвоем и не пускали ее в свою компанию.

А вот Элизабетту поведение сестры забавляет: она находит все более уединенные места в castello.

– Там Нунциата нас точно не найдет! – заговорщически шепчет она, притаившись с Лукрецией за портьерами салона. – Она ужасно завидует, – радостно добавляет золовка.

Лукреция пишет о размолвке сестер Элеоноре, надеясь ее повеселить, но мать, как ни удивительно, серьезно предостерегает ее в ответном письме:

«Дорогая Лукреция!

Не думай, пожалуйста, что сестры Альфонсо борются за твою любовь. Никогда не путай подобное поведение с настоящей привязанностью. Помни: всякая дружба при дворе – лишь способ добиться власти и влияния. Они мечтают стать наперсницами самой герцогини, только и всего. Приближаясь к тебе, они приближаются к своему брату, укрепляют свое положение при дворе. Ты для них лишь средство. Не теряй бдительности и не выказывай предпочтения ни одной из них. Уделяй им равное внимание и сохраняй должную дистанцию. Герцогиня ты, а не они. Спроси себя, почему они так упорно ищут твоей благосклонности? Возможно, они окольным путем стараются навредить брату? Или даже тебе?

Неустанно молюсь за тебя.

Твоя любящая мама».

Лукреция поспешно прячет письмо в ящике стола. Время от времени она перечитывает его и гадает: неужели мама права? Скорее всего, Элизабетте искренне приятно ее общество, а Нунциата чувствует себя лишней. И все же червячок сомнения понемногу грызет ее при каждой встрече с сестрами Альфонсо. Чего им надо? В самом деле у них есть скрытые мотивы, как объяснила мама? Вдруг их приглашения и внимание – только ходы в тонкой закулисной игре, награда в которой – власть?

Элизабетта каждый день зовет Лукрецию на конные прогулки за город, а Нунциата, недолюбливающая лошадей, не может присоединиться к ним и посылает в покои Лукреции придворную даму. Однажды, когда Лукреция возвращается с прогулки, вдруг является Клелия и сообщает с низким поклоном, что ей велели прислуживать герцогине Лукреции. Ее почтительный тон ничуть не совпадает с неприкрытым любопытством во взгляде: она рассматривает стол для рисования, мольберт, коллекцию птичьих перьев, тонкий лисий череп цвета слоновой кости на подоконнике. У нее слегка выпуклые глаза, и она раскрывает их так широко, что вокруг радужки видны белки глаз, и ходит тоже престранно: шлепает пятками туфель по полу и тяжко вздыхает. Эмилия, конечно, смущена ее присутствием и всегда внимательно наблюдает, как Клелия выполняет какую-нибудь работу – раскладывает одежду или чистит обувь. Служанки неумело скрывают соперничество за Лукрецию, но она все замечает: каждая спешит напоить Лукрецию утренним напитком, нарезать ей хлеб, заплести волосы, затянуть корсет.

– Клелия родом из знатной семьи, которая попала в трудное положение, – объясняет Нунциата, заглянув к Лукреции проверить, прижилась ли новая помощница. – В ней есть порода, – добавляет золовка, неодобрительно покосившись на Эмилию. – И она прекрасно соответствует твоему положению.

Когда хочется порисовать или почитать, Лукреция посылает Клелию по мелким поручениям: ей мешает постоянное шарканье придворной дамы, а еще привычка смотреть из окна и тягостно вздыхать.

– Потерпи, – советует Элизабетта, выслушав Лукрецию и похлопав ее по руке. – Еще научится. Посмотри, какие чудеса она сотворила с твоими волосами и платьем. Ты заметила?

В тот день Лукреции уложили волосы в феррарском стиле, примерно как у Элизабетты: скрутили пряди, начиная от висков, и закололи множеством острых шпилек. Лукреция не уверена, по душе ли ей такая прическа: от тяжелой короны локонов затекает шея. Но Лукреция не жалуется, только кивает, улыбается и обещает дать Клелии время.

Элизабетта довольно кивает и собирается уходить: у нее важная встреча. Взгляд золовки говорит: «Ты все знаешь, ты догадалась, верно?» Лукреция провожает ее до двери, шагает в такт и без слов отвечает: «Да, догадалась, и никому не скажу».

Тем вечером Альфонсо приходит в ее покои раньше, чем обычно. Лукреция еще готовится ко сну: Эмилия снимает с нее воротник, булавку за булавкой, а Клелия развязывает cintura, который она надевала к ужину.

– Прошу, продолжайте, – успокаивает Альфонсо служанок, застывших при его появлении.

Он садится в кресло прямо на аккуратно разложенную одежду, но ни Лукреция, ни Эмилия, ни Клелия не решаются ему сказать, что он мнет ткань. Клелия убирает cintura в шкатулку на столе возле кресла, и Альфонсо поднимает свой подарок, перебирает пальцами золотые звенья и рубины.

– У вас новая прическа, – внезапно замечает он.

Лукреция стоит посреди комнаты в нижнем платье и юбках.

– Да, – отвечает она, повернувшись к мужу. – У меня новый стиль.

Она ждет, что он одобрит или не одобрит изменение, или заметит, что у Элизабетты такая же прическа, однако Альфонсо молчит. Потом встает с cintura в руках, идет к окну и рассматривает ее со всех сторон.

– У меня для вас чудесные новости. Бастианино прибудет завтра утром писать ваш портрет.

– Да, я слышала. И…

– Слышали? – Альфонсо останавливается на полпути. – От кого же?

– От Нунциаты. Она сказала…

– А она откуда узнала?

– Если не ошибаюсь… – Лукреция уже жалеет о своих словах. – Ее друг заказал работу у Бастианино, однако Бастианино будет здесь, у нас, поэтому не успеет вовремя с…

– Ясно.

Альфонсо ходит по комнате кругами, от камина к окну, к двери, креслу. Служанки опускают головы, торопятся, им неймется поскорее убраться. Лукреция хотела бы отпустить их: чем быстрее Альфонсо сделает то, за чем пришел, тем скорее уйдет, – но муж добавляет:

– Говорят, вы много времени проводите с моими сестрами.

Лукреция замирает. Это вопрос или утверждение? Как лучше ответить?

– Я… Да, наверное.

– С Нунциатой?

– Да.

– Только с ней или с Элизабеттой тоже?

– С обеими. Элизабетта первой… – Лукреция умолкает, повинуясь предчувствию.

– Продолжайте.

– Первой… Элизабетта… захотела со мной общаться. Она очень радушно меня встретила, а потом… Нунциата… – Лукреция колеблется. Как все ему объяснить? Какое объяснение он, собственно, хочет услышать? А еще она боится по неосторожности сказать что-нибудь не то. – Нунциата… решила к нам присоединиться. И теперь…

– Теперь? – поторапливает муж.

– Они… Она… Они обе… великодушно… составили мне компанию…

– Вы всегда втроем?

– Иногда.

– А когда вдвоем?.. Вы одна с Нунциатой? Или с Элизабеттой?

Лукреция кивает.

– С вами еще кто-нибудь бывает?

– Нет, – поспешно отвечает она. – Да. Иногда присоединяются компаньонки Элизабетты. Или… или придворные. Например, тот поэт, который нравится Нунциате.

– А с кем вы проводите больше времени: с Нунциатой или с Элизабеттой? Или одинаково?

– Наверное… больше с…

– Элизабеттой? – подсказывает Альфонсо.

– Да, пожалуй.

– И чем вы занимаетесь?

– Мы… гуляем… по лоджии. Меня приглашают… на вечера в ее салоне.

– Несколько раз в неделю вы вместе уезжаете из castello, верно?

– Да.

– На лошадях?

– Да.

– Катаетесь?

– Да.

Альфонсо кивает, обдумывая ее ответ, cintura скользит из одной руки в другую. Потом он берет Лукрецию за руку и ведет ее в спальню.

– Уже поздно. Вы, наверное, устали.

– Ваша светлость, не могли бы вы немного приподнять подбородок? Выше. Чуточку выше. Отлично, отлично, вот так! Теперь повернитесь, пожалуйста, к окну, медленно, медленно… Да! Прошу, ваша светлость, замрите.

Художник стоит посреди Salone dei Giochi[56]56
  Зала игр (ит.).


[Закрыть], залитого солнечными лучами. Лукреция видит его неподвижную фигуру лишь краем глаза: она повернута лицом к стене, ноги вместе, руки подняты, как перед прыжком в воду или акробатическим трюком.

– Да, – бормочет про себя художник, рисуя в воздухе круги, будто невидимой кистью. Мысленно он уже приступил к портрету. Потом, не оборачиваясь, он говорит кому-то за спиной: – Видите, ваше высочество? Мне кажется, эта поза лучше предыдущей: видна линия подбородка, изящность шеи, хотя, конечно, такой румянец не передашь никакой краской! Восхитительно, несравненно! А лоб!