Читать книгу "Портрет Лукреции"

Лукреция с Эмилией проходят в покои: в одной руке служанка несет свечу, а другой держится за руку Лукреции. Спальня похожа на темную пещеру, в каждом углу которой затаилось неведомое чудовище. Слабое пламя безуспешно борется с ночным мраком. Из глубин души Лукреции поднимается таинственная мощь – наверное, сила духа: необузданная сторона, сокрытая ото всех, даже от самой Лукреции, спрятанная под складками дорогих платьев и погруженная в спячку, покуда не придет ее час. И тогда эта сила оживает, выползает на свет, щурясь и щетинясь, стискивает грязные кулаки, скалит алую зубастую пасть. Мгла незнакомой комнаты пробудила эту непостижимую мощь, она всколыхнулась и теперь с воем поднимает голову.

Лукреция храбро задирает подбородок, вырывает свечу из рук Эмилии, сама осматривает спальню. «Внутри меня зверь, сильный и смелый», – мысленно приговаривает девушка, заглушая перепуганный стук сердца. Пусть нечисть в углах знает, кому бросила вызов! Лукреция – пятый ребенок правителя Тосканы, она гладила тигрицу, она добралась сюда по горным хребтам. Вот тебе, ужасная темнота!

Стены спальни, покрашенные бледной темперой[38]38
  Темпера – водяные краски на основе пигментов и связующего вещества (здесь – яйца).


[Закрыть], едва видны в сумраке. Высокий сводчатый потолок изобилует фресками: мужчина с густой бородой и ярким посохом мчится на колеснице сквозь жемчужные грозовые тучи, подле резвятся в водопаде дриады в полупрозрачных одеждах, в углу потолка рыжеволосая богиня с рассыпанными по плечам кудрями изящным движением руки создает переливчатую радугу.

Эмилия показывает в правый угол.

В полумраке виднеется нечто квадратное. Лукреция всматривается в таинственный предмет. Большой, выше ее. Длинное плоское основание, сверху чем-то накрыто. Совсем вымотанная, перепуганная, она даже не понимает, на что глядит. «Ящик, – шипит ей встревоженный разум. – Клетка!»

Трепещущий свет свечи падает на загадочный квадрат… Лукреция нервно смеется, рассмотрев его как следует.

Кровать! Ну конечно! Чего еще ожидать в спальне? Всего лишь кровать, а на ней – пухлые подушки, набитые гусиным пером, покрывало из нежного розового шелка, тяжелые пологи, перевязанные золотыми шнурами.

Такая знакомая, родная вещь и вовсе не страшная; девушки заливаются смехом и сжимают друг друга в объятиях, как сговорившись.

– А я-то думала… – задыхается Лукреция.

– Знаю! – перебивает служанка.

– Клетка!

Обе хохочут. Тут Эмилия вспоминает о своем положении, отходит от госпожи, развязывает корсет ее дорожного платья.

Лукреция мечтает поскорее лечь в уютную постель. Поставив свечу на столик, она поднимает руки, чтобы помочь Эмилии стянуть платье. Служанка запирает комнату изнутри большим железным ключом; обе девушки слышат щелчок замка.

Они в безопасности. Наконец-то!

Лукреция протяжно выдыхает, словно не давала себе воли с самой Флоренции. И рушится на кровать. Накатывает нестерпимая усталость, нет сил даже накрыть ноги одеялом, но Лукреция перебарывает лень. Подушка проваливается под головой, перья еле слышно потрескивают.

Эмилия бродит по комнате, собирает с пола одежду и кладет на стул. Лукреция закрывает глаза, и тут же перед ними проносятся образы: волнистая лошадиная грива, ряды деревьев у дороги, холодный горный ветер. Сонливость как рукой снимает.

Эмилия укладывается у ножек кровати, накрывшись плащом и подложив свои туфли вместо подушки.

– Эмилия!

– Да, ваша светлость? – поднимает голову служанка.

– Ты не можешь там спать.

– Нет, все в порядке, я…

– Ложись сюда. – Лукреция похлопывает по месту рядом с собой.

– Нет, мадам, негоже это. Не тревожьтесь, мне…

– Эмилия, пожалуйста! Тут… Комната очень большая, а я… все равно не усну. Прошу тебя. Мне страшно одной.

Эмилия встает и на цыпочках подходит к кровати. Матрас чуть проминается, когда служанка ложится в постель.

Лукреция задувает свечу.

– Спокойной ночи, – шепчет она в спину Эмилии.

Глубокая ночь. За окном то непонятный шорох, то уханье лесных птиц, то внезапные вскрики. Наверное, мелкий зверек угодил в лапы хищника. Служанка мерно дышит во сне, а вот ей, Лукреции, не спится. Какой тут сон?

И все же он приходит. Лукреция внезапно падает, словно с башни, в глубокое и полное забытье. Во сне кажется, будто ночной лес подступает к стенам виллы, окружает ее обитателей густой зеленью, кипучей жизнью, вплетает в их грезы треск ветвей, обильный лишайник, хрупкие побеги листвы в паутине прожилок. Насыщенный резким глинистым ароматом воздух проникает в дремлющие легкие.

Лукреция спит, когда из зарослей выпрыгивает олень, тихо скачет к аллее близ виллы и вскидывает голову на шорох фрукта, упавшего с ветки в траву. Спит, когда вепри расталкивают колючие кусты щетинистыми, толстыми боками, обнюхивают землю пушистыми рыльцами. Спит, когда ранние пташки расправляют крылья, а дикобраз, посапывая, семенит по своей тайной тропинке из сосновых иголок; когда просыпаются слуги, подбрасывают хворост в печь, высекают искры кремнем, ставят на огонь горшки, добавляют дрожжи в муку. Спит, когда крестьяне одеваются, нахлобучивают соломенные шляпы, идут в поле. Спит, когда мальчишек-слуг в таверне посылают к колодцу за водой, долину освещают еще робкие лучи солнца и приходит тепло.

Она отсыпается после долгой подготовки к свадьбе, причесывания волос, платья на кровати. Отсыпается после мессы, пира, танцев, акробатов. Отсыпается после прощания с родителями, равнодушной сестрой, Софией. После двух бессонных ночей. После долгих, тревожных месяцев перед свадьбой. После поездки с Альфонсо по Флоренции, после его исчезновения, после подъема по Апеннинским горам, после спуска с другой стороны долины. Она спит, спит и спит, и крепкий сон, как обычно, развеивает все печали.

На вилле готовят завтрак, потом съедают. Полы вымыты, окна открыты настежь, столы протерты, собаки выпущены на улицу, хлеб испечен, съеден, снова испечен, крытые галереи подметены, ручки отполированы. Полдник приготовлен, съеден, посуда убрана со стола. Тарелки вымыты, высушены, поставлены в шкаф. Собаки дремлют в теньке, уткнувшись носами в пол, крестьяне спасаются от жары под деревьями, в блаженной прохладе своих домов. Слуги сидят на стульях, если находятся свободные; повариха кладет уставшие ноги на бочонок.

Когда Лукреция просыпается, комната залита медовым светом. Все вокруг отполировано, окрашено теплым, многоцветным сиянием: и пологи, и золотистые шнуры на них, и сундук у двери, и стол с вазой желтых роз, и два кресла по обе стороны камина, и резные дриады, что танцуют и гоняются друг за другом на дверном косяке. Лукреция лежит и вбирает в себя окружающее.

Похоже, на рассвете она отправилась в путешествие, покинула спальню – зловещую темную пещеру – и по волшебству перенеслась в светлый, теплый и прекрасный уголок. Эмилии не видно, ее сторона кровати гладкая, подушка взбита, словно никто и не лежал. Подхваченные зефирами, на лепном потолке парят небесные создания с лирами и трубами. Нептун стоит на страже над дверным проемом, держа в руке оплетенный водорослями трезубец; борода повелителя морей блестит от влаги, а пенистые волны накрывают его по бедра. И только златоволосая Ирис, богиня радуги, подтверждает: никакой дух Лукрецию не похищал, она в той же комнате.

Она привстает, медленно потягивается. Который час? За окном стрекочут цикады, в животе пусто. Сквозь щели ставней проникает жар, но вряд ли перевалило за полдень. Или перевалило? Лукреция никогда еще не спала так долго.

Она хочет сбросить одеяло и встать, но тут раздается стук в дверь. Сейчас еще утро – наверное, это служанка (скорее всего, Эмилия) принесла ей завтрак и одежду, вот Лукреция и отвечает:

– Входи.

Дверь открывается, и в комнату заходит мужчина. От изумления Лукреция не сразу вспоминает, как его зовут; лишь погодя разум подсказывает: это герцог Феррары. Да, это Альфонсо, непохожий на себя с завязанными в хвост волосами, и короткие пышные рукава смотрятся непривычно, колышутся от его шагов.

– В-ваше высочество… – Лукреция привстает, ищет рукой шаль или мантию. Чем же прикрыться? Кроме сестер и матери, она никому никогда не показывалась в ночной сорочке. – Это вы! Я не знала… понимаете… я… Позвольте…

Он подходит к ней и преспокойно садится на кровать. Матрас вздрагивает и продавливается под его весом.

– Ваше высочество? – удивляется Альфонсо. – Так и будем друг друга называть?

– Я… – Лукреция завязывает ленты на горлышке сорочки. – Видите ли, меня всегда учили…

– Забудьте, чему вас учили, – отмахивается он. – Вы же знаете, мое имя – Альфонсо, именно так меня зовут друзья и семья. Те, кто меня любит. Надеюсь, вы тоже в их числе.

Молчание. Альфонсо выжидающе приподнимает брови. Смысл его слов ускользает от Лукреции. Это вопрос? Он правда пододвигается ближе или просто воображение разыгралось?

– Позволите?

– Что позволю? – теряется она. Ей только одного и хочется: узнать, что случилось при дворе и почему Альфонсо бросил ее на дороге. Он ведь говорил об именах? Тогда при чем здесь позволения?

– Назвать вас в числе тех, кто меня любит.

Лукреция молча на него смотрит. Она совсем одна с этим незнакомцем в развязанной рубашке. Под влажной от пота кожей его груди видны мускулы; костяшки у Альфонсо широкие, пальцы длинные, элегантные, но сильные, ногти подстрижены опрятными полумесяцами. И не скажешь, что ему сообщили дурную весть! От него пахнет потом, жаром, улицей, вдобавок овощами и чем-то свежим, вроде листьев, или коры, или сока трав. Запах сильный – и приятный, и противный. Хочется и вдохнуть его посильнее, и отпрянуть, с головой накрыться одеялом, сплести кокон из ткани и навсегда в нем исчезнуть.

Он повторяет вопрос. Надо ответить, того требуют приличия. В мыслях проносятся мамины уроки хороших манер и этикета: на любой вопрос отвечай сразу, не заставляй собеседника ждать, говори приятным тоном, с улыбкой, если потребуется – соглашайся.

– Да, – кивает Лукреция. – Разумеется. – Она едва не добавляет «ваше высочество», но вовремя спохватывается.

Он улыбается игриво, фамильярно; в глазах – огонек скрытой радости. Лукреция отчетливо ощущает: он или испытывает ее, или попросту забавляется.

– Отлично, – отрывисто кивает герцог.

А потом приближается к ней, касается коленом ее бедра, накрытого одеялом. Ужасная мысль, которую Лукреция подавляла с самого приезда, как ядовитый цветок распускает свои лепестки.

Альфонсо возьмет ее здесь и сейчас. Всем существом она боялась этого ужасного акта еще с того дня, когда рисовала скворца под взглядом Вителли. Альфонсо ждал ее пробуждения, и вот теперь пришло время.

Мгновенно пересохшее горло перехватывает, сглотнуть не получается. Когда Лукреция в последний раз пила? Кажется, прошлой ночью, на привале у подножия гор. Много-много часов назад, и не сосчитать.

Альфонсо говорит, что пришел пожелать доброго утра. Он ходил гулять с наместником, потом устроил поединок на мечах со своим другом Леонелло… Кстати, Леонелло сопровождал Альфонсо во Флоренцию. Возможно, Альфонсо представит его Лукреции за ужином. Леонелло горячо желает с ней познакомиться.

Желает… Слово обрушивается градом. Оно схоже с «желанием» – именно это мужчины испытывают к женщинам, этого ждут после свадьбы; церковь позволяет такие отношения между супругами, хотя иметь их вне брака – смертный грех; Лукреция не раз замечала, как мужчины при дворе и на пирах смотрят вслед женщинам. Ей знакомо это выражение: полумечтательное, полурешительное, взгляд рассеянный, однако пристальный, веки потяжелевшие, рот приоткрыт, будто на языке тает сахар. Теперь этот мужчина смотрит так же. Ее муж. Альфонсо. Он думает, она в числе тех, кто его любит…

«“Желает”, – лихорадочно твердит про себя Лукреция. – Однокоренное с…»

– У вас чудесный цвет волос, очень редкий. – Альфонсо разглядывает ее косу, будто проверяет на подлинность. – Выспались? Отдохнули?

Опять вопрос. На сей раз легкий.

– Да.

– Долго вы спали.

– Извините, я…

– Не стоит извиняться! Я попросил не беспокоить вас. Хотел, чтобы вы набрались сил. Для того мой прадед и построил виллу – отдохнуть от испытаний и забот в кругу семьи. А вы теперь в нее входите.

Он ждет ответа. Что тут скажешь? Лукреция только кивает.

– Да.

Он поглаживает ее косу, подносит к глазам, выпрямляет, будто хочет измерить. Корни волос немного тянет; Лукреция вынуждена сесть прямее, наклониться к Альфонсо.

– При дворе… – она ищет нужные слова: – …все хорошо?

– О да, – отвечает муж. – Конечно.

– Я волновалась, ведь… – Она умолкает в надежде, что он поймет все сам, успокоит. А может, объяснит, что случилось с его матерью.

Альфонсо наклоняет голову набок.

– Волновались? Почему?

– Вы уехали… – Лукреция запинается, не найдя в лице мужа ничего, кроме вежливого недоумения. Может, Эмилия сказала неправду и мать Альфонсо тут ни при чем? Вдруг его вызвали совсем по другому вопросу, а она ставит себя в глупое положение? – Вы уехали, вот я и…

Альфонсо улыбается, будто она ничего и не говорила.

– Вы сегодня другая, – замечает он, не выпуская косы.

Лукреция не сможет отодвинуться, даже если захочет.

– Правда? – Ее охватывает дрожь. Хоть бы он не заметил, не почувствовал по трепету косы!

Альфонсо кивает:

– Да. Вчера вы были такая бледная, прямо белая голубка. А сейчас розовенькая и красивая. Чистый ангел, а волосы!.. Я и не знал, до чего они длинные. Очень рад, что отдал вам эту комнату.

– Спасибо, – шелестит Лукреция.

– Ангелы на небе… – он показывает на потолочные фрески свободной рукой, – …и ангел на земле.

Его ладонь скользит от косы к щеке; он мягко приподнимает лицо Лукреции к свету. Та крепко сжимает зубы, чтобы не клацали. Она никогда не сидела так близко ни с одним мужчиной: ни со священником, ни с двоюродными братьями, ни со слугой. Никому не дозволялось ее коснуться. В ноздри проникает запах тела, потного после фехтования, аромат полей и леса, где Альфонсо гулял. Его ладонь на щеке тверда, непреклонна, давит своим жаром на ее скулы.

А она ждет, натянув одеяло до груди. Нептун бесстрастно взирает на них со стены, морская вода капает с его трезубца.

– Обязательно закажем ваш портрет, – решает Альфонсо; слова слетают с его губ, маленькими волнами воздуха разбиваются о щеки. – Придворные художники будут вызываться наперебой! Для каждого это большая честь. Сама краска станет вашей поклонницей. – Он изучает взглядом ее брови, глаза, подбородок. – Портрет… или сцену из мифа, а героиню напишут с вас. Хм-м…

Похоже, герцог рассуждает вслух. Лукреция решает промолчать.

– Как-то раз мои люди попросили вашего отца прислать ваш портрет. И тогда… – Альфонсо задумчиво покачивает головой, – …он отправил портрет маслом в красивой рамке. Кажется, то была копия, выполненная подмастерьем, а оригинал хранился в кабинете вашего батюшки. На картине вы в черном платье, жемчужном ожерелье, и рука у вас поднята вот так. И фон немного мрачный. Помните?

Лукреция кивает. Ужасная копия портрета, которую она терпеть не может. Да и оригинал мастера Бронзино не удался, хоть она и позировала по многу часов, несмотря на боль в поднятой руке, затекшей спине и шее. Лукреция сама себя не узнает на этой картине, даже смотреть на портрет ей неприятно.

Пытливый взгляд Альфонсо проникает в мысли Лукреции; он читает в ней, как в раскрытой книге.

– Знаете, что я подумал, увидев этот портрет?

Она качает головой.

– Я сказал: «Быть не может. Наверное, это другая девушка! Или она тяжело болела после дня нашего знакомства, или виноват портрет».

От удивления Лукреция прыскает и тут же прикрывает рот ладонью.

– Я его ненавижу, – шепчет она. Как приятно сказать это вслух!

Альфонсо добродушно усмехается.

– Правда?

– И оригинал тоже! Он немногим лучше копии. Я там желтушная и унылая, а…

– …а на деле вы ничуть не такая. Почему ваш отец не потребовал новую картину?

Как ему ответить, как выразить в нескольких словах всю неприглядную правду? «Отцу безразлично»? «Его не заботит, достигнуто ли сходство»? Оригинал портрета висит в пустом углу палаццо, никому не интересный, заброшенный. У братьев и сестер по два-три портрета на каждого – и детских, и посвежее, а ей сказали, что она непоседа и не сможет долго позировать, и потому портрет с нее писали только один, причем в унизительной спешке, сразу после помолвки. Старая рана тупой болью отзывается в груди.

– Я отправил бы такую работу обратно в мастерскую. Ваших родителей не волнует точность изображения?

– О нет! – восклицает Лукреция. – Волнует! Моих сестер несколько раз писали еще девочками, а потом уже взрослыми. У моего брата Джованни еще в годик был свой портрет! Возможно, вы их видели у отца в кабинете. Мама дважды позировала с братьями для Бронзино, а отец…

– Получается, вас рисовали только раз?

Вопрос ранит ее осколком стекла, и внимательные глаза Альфонсо с необычайно широкими зрачками это замечают. Да, наверняка. Он уже знает ответ, улавливает глубинную суть во всей ее сложности.

– Только раз, – шепчет Лукреция.

Альфонсо кладет ладони на ее щеки.

– Уму непостижимо, – доверительным голосом отзывается он. – Верх глупости! Подождите немного, мы все наверстаем. Вас напишет настоящий мастер, лучший придворный художник. И если хоть малейшая деталь будет далека от совершенства, картину переделают.

Лукреция поражена. Он назвал решение отца «глупостью»? Посмел сказать такое о великом герцоге Козимо Первом? Критиковал его выбор?

– Отлично, – выдавливает она.

– Вы боитесь. – Альфонсо проводит пальцем по ее щеке.

– Нет-нет…

– Боитесь меня.

– Ничуть!

– Не спорьте. Не надо бояться. Я не обижу. Обещаю. Верите мне?

– Я…

Он с минуту глядит на нее, затем поясняет:

– Я не лягу с вами в постель. Понимаете? Я не животное. Никогда не принуждал женщин, и никогда не стану. Вам нечего страшиться. Не будем торопить события. А пока вставайте, я пошлю за служанкой. Поешьте, ладно? А потом осмотритесь на вилле, полюбуйтесь видами.

Внезапно отпустив ее, Альфонсо идет к окну и распахивает ставни.

– Только взгляните на солнце! – восклицает он. – Так и зовет на прогулку. Все вокруг сияет!

Альфонсо уверенно идет к двери, полы его рубашки развеваются; потом он вдруг спохватывается и возвращается к постели Лукреции. Склонившись над ней, кладет руку ей на шею, прижимается к ней губами – мимолетно, однако настойчиво. Так отец ставит на письма печать – знак принадлежности его двору.

Она гуляет в мягких туфлях и струящемся желтом платье. На голове у нее голубая шляпа, робко обласканная солнечными лучами: они осторожно касаются лба и макушки, словно гладят прирученного зверька.

Она шагает, поглаживая пальцами зеленую изгородь по обе стороны тропинки. Усердное, неутомимое светило находит ее руки, жаркие лучи покалывают кожу.

Она ступает медленно, неторопливо, оставляя четкие следы на гравии. Ей позволили гулять без спешки, куда заблагорассудится, хоть весь день. Здесь некому ей мешать, докучать расспросами, обижать. Ходить можно, где душе угодно – Альфонсо сам так сказал, этими самыми словами. Куда душе угодно.

Мысль о такой свободе бурлит внутри, клокочет в горле, выходит изо рта чем-то средним между смехом и писком.

Вокруг раскинулся сад, бесстрастный и равнодушный. Лукреция одна, не считая мужчины с кривоватыми ногами и слегка изогнутым ножом; Альфонсо сказал, что он будет сопровождать ее на всех прогулках, но держаться поодаль, поэтому можно о нем и не думать, а если вдруг что-то понадобится, стоит только поманить, и он мигом подойдет.

Пока что она бродит у клумбы с пышными пурпурными цветами; они колышутся волнами и дрожат в такт сотням трудолюбивых пчел, перелетающих с места на место. Лукреция обходит беседку, где благоухают белые звездочки жасмина, – подол юбки скользит по земле, цепляя веточки и опавшие лепестки, – проходит мимо гряд зелени, персиковых деревьев, незнакомой вьющейся травки и удивленно замирает: она сама не заметила, как вернулась к фонтану посреди сада – многоярусному овалу из узорчатого мрамора, в центре которого морское чудовище весело выплескивает воду в прозрачный, ароматный воздух.

Какая свобода, даже не верится! Лукреция позавтракала пирожными из молока и меда, оделась при помощи Эмилии, а потом, в сопровождении слуги, зашла в длинную комнату. Альфонсо сидел за столом, читал бумаги и отдавал распоряжения мужчине со шляпой в руках.

Завидев Лукрецию, Альфонсо встрепенулся, отпустил помощника, проводил Лукрецию в сад и позволил гулять «где душе угодно». А еще добавил: сад разбили «на усладу и отраду» дамам.

Альфонсо ведет ее под руку, Лукреция пальцами ощущает гладкую ткань его рукава. Муж и не знает, что прежде ей не дозволяли бродить «где душе угодно». Родители твердо считали: девочек нужно воспитывать под строгим присмотром, пускать только в определенные комнаты, следить за ними до самого замужества, не оставлять одних.

«А вот семейная жизнь – совсем другое дело, – подумала Лукреция. – Мужчина держит тебя за руку, гуляет с тобой, рассказывает, какой архитектор построил крытый переход и беседку, откуда привезен мрамор для фонтана. Ты живешь на вилле, обнесенной стеной; на потолках – ангелы и боги, вокруг – холмистые поля, густые чащи, а вдалеке виднеется извилистая бронзовая нить реки».

Альфонсо прошелся с Лукрецией по первому саду и повел во второй. Походка, слова, жесты – все в Лукреции живо интересовало его; он следил взглядом даже за тем, как она прикрывает глаза от солнца. Альфонсо повел ее к воротам третьего сада, своего любимого, но вдруг молча отстранился, услышав вежливый кашель: из ряда миндальных деревьев как по волшебству возник мужчина с большой стопкой бумаг.

Лукреция замешкалась, опустила руку. Ждать Альфонсо, подойти к нему или остаться здесь? Как лучше поступить? Альфонсо махнул рукой, дескать, идите без меня. Дважды просить не пришлось. Лукреция втайне радовалась, что можно хоть минутку побыть одной. Она пробежала под цветущим деревом миндаля и оказалась в третьем саду, переплетенном паутиной симметричных тропинок; по обе стороны каждой тянулись низенькие живые изгороди; Лукреция с удовольствием гладила их листву.

Прохладные вечнозеленые листья глянцевито блестят, покалывают кожу. Тропинки разветвляются налево, направо и прямо. Смешиваются в несочетаемый букет ароматы цветов. Бескрайняя синь тянется от горизонта до горизонта. Впервые Лукреция видит небеса во всей полноте: во Флоренции над крышами и окнами вечно клубятся туманы и дым, лишь изредка проглядывают клочки неба.

Лукреция поворачивается к вилле. У красноватого бока здания, где рядком растут деревья, стоит Альфонсо и слушает человека с бумагами, внимательно склонив голову. Альфонсо высокий, в темных кальцони[39]39
  Кальцони – штаны-чулки, напоминающие трико.


[Закрыть] и светлой рубашке, а незнакомец пониже ростом, в серой рубашке и шляпе, небрежно накинутой на светло-рыжие волосы. Ни дать ни взять львиная грива!

Их силуэты двигаются на фоне густой зеленой листвы, и Лукреция понимает: а ведь мужчина в шляпе точно не слуга… Она всю жизнь наблюдала за людьми со стороны – такой у нее дар или же приобретенный навык. Одним взглядом она оценивает осанку, одежду, движения, подбородок – у одних он опущен, другие гордо его поднимают; выражение лица; еще с порога она видит, кто самый влиятельный в комнате, кто кому соперник, а кому союзник, кто таит от других секреты.

Лукреция бродит среди цветов и плодовых деревьев, украдкой поглядывая на Альфонсо, своего мужа, и на человека напротив, которому Альфонсо зачем-то понадобился. Одет незнакомец благородно, не как слуга: тонкого кроя рубашка из драпированой ткани, узорчатой на складках; на шляпе блестят заостренные ciondoli[40]40
  Подвески (ит.).


[Закрыть]; да и осанка у него уверенная, он не тушуется под взглядом Альфонсо, даже наоборот – наклоняется к нему, выставив ногу. Видно, старые приятели. Они вместе читают бумаги, и незнакомец едва не задевает Альфонсо локтем, но муж не отстраняется.

Интересно… Наверное, это друг, с которым Альфонсо упражнялся в фехтовании? Или брат приехал? Должно быть, двоюродный: ей говорили, у Альфонсо только один родной брат, кардинал, и живет он в Риме.

Мужчина молитвенно складывает руки, в ответ Альфонсо задумчиво на него глядит. Неужели опять неприятности с матерью или при дворе что-то стряслось? Отец предупреждал, что первый год герцогства станет для Альфонсо нелегким испытанием: всегда немало желающих испытать молодого правителя, проверить его стойкость.

– Придется твоему Альфонсо, – сказал тогда Козимо, – убедить и своих людей, и другие герцогства, что инакомыслие он пресекает на корню и достоин править Феррарой. Пусть докажет силу и храбрость делом, так уж заведено.

Альфонсо что-то говорит, решительно кивает, хлопает собеседника по плечу и возвращается к Лукреции: идет прямо, уверенно сворачивает направо, потом налево.

Таинственный мужчина исчезает среди деревьев, словно и не было.

Увы, Альфонсо придется ее покинуть, дела не ждут, а она пусть гуляет по саду, сколько пожелает.

– Очень жаль, – улыбается Альфонсо. – Увидимся ночью.

Внутри все обрывается. Забыты цветы и пчелы, потускнел сад, перед глазами стоит только потолок во фресках, а под ним – постель и откинутое одеяло.

– Да, – шепчет Лукреция. Сегодня, сегодня…

– Вы не против? – Альфонсо пронизывает ее взглядом.

– Конечно, нет. Прошу, не волнуйтесь обо мне. Я здесь очень счастлива!

– Не ходите долго по жаре. – Альфонсо подносит ее руку к своим губам. – Солнце коварно.

– А что за мужчина? – переводит она тему.

– Какой?

Он выпускает ее руку, и та безвольно повисает между ними.

– Тот, с письмом.

– Ах, он! – Альфонсо оглядывается на высокую изгородь. – Ушел, наверное. Это Леонелло.

– Он… ваш друг?

– Очень хороший, с детства. Мы выросли вместе. Отец позволил ему учиться с нами. Леонелло мой двоюродный брат, но близок, как родной. Помогает мне с государственными делами, берет на себя… – Альфонсо умолкает, прикрыв глаза ладонью. – Куда он делся? Я ведь просил подождать!

Стремительным шагом Альфонсо идет к концу тропинки.

– Леонелло! – зовет он и пронзительно свистит, будто охотничью собаку подзывает. – Лео!

Из кустов гулко доносится голос:

– Что?

– Куда ты запропастился? Иди сюда!

Шуршит листва, звучит глухой стук, а потом голос непринужденно отвечает:

– Хорошо!

– Выходи, познакомься с моей женой. Где твои манеры?

Расталкивая ветки плечом, Леонелло возвращается все с той же стопкой бумаг. В отличие от Альфонсо, он идет не тропинками, а прямиком по растениям: наступает на клумбы, словно их там и нет, перешагивает низкую живую изгородь и цветы, задевает лепестки и спугивает пчел. «Нет, он никому не служит и всегда получает свое», – решает Лукреция, следя за ним взглядом.

Леонелло останавливается в нескольких шагах от нее.

– Леонелло, позволь представить мою супругу, новую герцогиню Феррары. Лукреция, это мой друг и двоюродный брат, Леонелло Бальдассаре.

Леонелло отвешивает глубокий поклон – пожалуй, даже слишком глубокий и галантный, издевательский. Лукреция подмечает насмешку. У Леонелло острые скулы, желто-карие глаза, тонковатые губы, выгоревшие на солнце волосы. Он прекрасно сложен: плечи широкие, бедра, напротив, узкие; несложно вообразить, как сверкает в его ловких руках рапира.

– Госпожа, – вальяжно тянет он. – Я ваш покорный слуга.

– Очень рада с вами познакомиться. Друзья моего мужа – мои друзья.

Леонелло задумчиво ее разглядывает, обдумывая эти слова. «Да, – решает Лукреция, – имя у него вполне подходящее. И вправду лев!» Лицо обрамляет рыжеватая грива, кожа гладкая, золотится загаром. После недолгого молчания Леонелло согласно кивает, однако улыбкой Лукрецию не удостаивает. Он совсем не похож на других consiglieri ducali[41]41
  Герцогских советников (ит.).


[Закрыть]: нет в нем сдержанности ученого мужа, как у Вителли, нет почтительного покровительства. Леонелло – натура беспокойная, не хотелось бы оставаться с ним наедине.

– Ну разве не красавица? – Альфонсо щиплет Лукрецию за подбородок. – Глаза ясные, а кожа! Не говоря уж о волосах.

И вновь желто-карие глаза изучают ее, но на сей раз Лукреция не встречается с Леонелло взглядом; вместо этого смотрит на мужа.

– О да, – с непроницаемым лицом соглашается Леонелло. – Ее светлость – великолепный образчик женщины. – Он постукивает свернутыми бумагами по подбородку. – Сбылись наши надежды, верно? Вы были правы, портрет не слишком удачен.

– Правда, и я немедленно закажу новый! Аллегорическую картину или религиозный сюжет. А знаешь что? Может, просто портрет в три четверти – пусть пишут, как есть? Супружеский портрет! Что думаешь?

Мужчины отходят на пару шагов и разглядывают Лукрецию. По лицу Леонелло сложно прочесть чувства.

«Я ему не нравлюсь», – растерянно говорит себе Лукреция. Почему же? Они ведь только познакомились! Откуда враждебность? Чем она его так обозлила? Чем не оправдала ожиданий?

– Нам пора, – бросает Леонелло, многозначительно показывает на бумаги.

– В самом деле.

Альфонсо поспешно целует ручку Лукреции, а потом они с Леонелло уходят по хрустящему гравию. Лукреция остается одна посреди сада; цветы колеблются под облачками пушистых пчел, фонтан рассказывает истории на своем таинственном наречии.

Сначала она ложится в постель. Ничего необычного, но почему-то ногти судорожно впиваются в обшивку рукавов на ночной сорочке, пока муж осторожно шагает по комнате, стараясь не уронить книгу в одной руке и свечу в другой. Альфонсо говорит о переменчивой погоде: ставни лучше запереть, а то ветер крепчает.

Уже поздно, очень поздно. Лукреция поужинала тушеным кроликом с жареным радиккьо[42]42
  Радиккьо – кочанный салат с пряным вкусом.


[Закрыть], помазалась настоем мальвы и легла на простыни, благоухающие розмарином и лавандой.

Она знает, что ее ждет. Наверное. Ее предупредили. Суть она уловила, более-менее представляет себе, как все пройдет. Да ей повезло выйти за такого внимательного и доброго мужчину, не говоря уже о приятной внешности! Он ведь обещал ее не обижать, верно? Не каждой девушке выпадает подобное счастье! И потом, у нее сильный, стойкий характер, она выдержит. Ее так просто не напугаешь; страх, неудобство и боль она переносит легко. Надо чуточку потерпеть, и все кончится. Надо – значит надо, она сможет.

Она не представляла себе, что он подойдет к постели и будет снимать одежду, и с каждой снятой вещью ей будет все страшнее, а потом с улыбкой окажется перед Лукрецией совершенно голый. Только не смейся. Только не плачь. И страшно, и любопытно, однако смотреть она не решается. Не представляла, что он ляжет рядом, подвинется ближе, еще ближе. Не представляла, что заведет непринужденный разговор, что станет спрашивать о поездке на виллу, о еде, о том, нравится ли ей та или иная фреска, и какая больше всех, какую музыку она любит, какой инструмент приятней уху – лютня или виола, по вкусу ли ей мадригалы, ведь Флоренция славится мадригалами. Задает светские вопросы – о таком беседуют в салоне или за ужином, – а сам касается нитей ее волос неугомонными пальцами, гладит ее по лицу, обводит контур губ, словно пытается ее прочесть. Нет, такого Лукреция не представляла.