Текст книги "Портрет Лукреции"

Супружеский портрет Лукреции, герцогини Феррары

Fotrezza, неподалеку от Бодено, 1561 год

Оставив Эмилию, она поспешно выходит из холодной спальни fortezza. Добегает до обеденной, устало прислоняется к проему, переводит дыхание. К ней спиной стоит Бастианино, поет дифирамбы своей работе. Один из его любимых заказов; он надеется, что его высочество хотя бы вполовину так доволен, как он сам, какая честь, какая награда для простого художника рисовать девушку столь необыкновенной красоты и добродетели; ему никогда, никогда больше не встретить такой достойной…

Мужчины в зале поочередно замечают ее на пороге: сначала Бальдассаре – он стоит ближе всех, прислонившись к столу и скрестив руки; за ним четверо слуг в дальнем углу комнаты; потом двое подмастерьев, Маурицио и Джакопо – они держат большой плоский предмет, обмотанный в ткань; и, наконец, Альфонсо. Он сидит у огня, скрестив ноги, а у его ног спят охотничьи псы. Художник настолько глубоко погружен в рассказ о портрете, что замечает Лукрецию последним.

Его слова льются, кружатся над головами, завораживают присутствующих. Наконец, он оборачивается и умолкает.

По удивленным лицам она понимает, как изменилась. Приподнятые брови Маурицио подтверждают: да, лицо у нее бледное, изможденное; затихающий голос Бастианино доказывает, как растрепались собранные на затылке короткие волосы; Бальдассаре бросает на нее быстрый взгляд и тотчас отводит глаза; то выпрямляет руки, то снова скрещивает на груди. Подбежать бы к нему, заколотить в грудь кулаками, закричать: «Да, да! Вот как ужасно я выгляжу, но знаешь, что? Я еще жива, так просто от меня не избавиться!»

С минуту-другую никто не двигается, царит тишина. Мужчины застывают, словно персонажи на картине – или сатиры в лесу, или грешники перед исповедью. Еще миг – и Альфонсо развеивает неведомые чары. Ему ли не знать, как важны формальности, какие слова следует произносить вслух, а какие – только подразумевать. Он оживает первым. Выпрямив ноги, он встает с кресла и шагает жене навстречу, протягивает к ней руку.

– Любовь моя! Вам, видно, нездоровится. Позвольте пригласить лекаря.

– Не стоит. – Лукреция вскидывает голову и смотрит мужу в глаза. – Мне уже лучше. – Ее рука на миг задерживается в руке Альфонсо, а потом Лукреция высвобождает ее и проходит в комнату, подальше от Бальдассаре, а если и пошатывается, то совсем чуть-чуть.

– Пусть это решит лекарь. Я как раз собирался зайти к вам, ведь утром вы почему-то не спустились, но тут приехал Бастианино, и поглядите… – Альфонсо показывает на предмет в руках подмастерьев. – Ваш портрет.

Лукреция сначала смотрит на Маурицио – на его теплую улыбку, сколотый передний зуб, – затем переводит глаза на Джакопо. Она остро ощущает на себе чужие взгляды, липкие и тягучие, как нити паутины: взгляд мужа откуда-то слева, совсем рядом; изучающий взгляд Бастианино – он мысленно сравнивает ее изможденное, болезненное лицо с прекрасной девушкой, которую рисовал всего несколько недель назад; взгляд Бальдассаре, прожигающий затянутую в корсет спину; сочувственный взгляд Маурицио и взгляд Джакопо. Он отличается от других. В нем светится понимание. Джакопо знает, что Лукреция умрет? Понимает, что жить на свете ей осталось недолго? Способен ли прочесть все это по ее лицу, по взгляду мужа, по позе Бальдассаре – выжидающей, хищной, как у ястреба перед нападением?

– Давайте же посмотрим портрет, – решает Альфонсо, – коль нас посетила сама муза.

Бастианино хлопает в ладони, будто не замечает ничего странного в этой промозглой и одинокой крепости, и нетерпеливо машет подмастерьям.

Маурицио и Джакопо поднимают картину, все еще накрытую тканью, на стол, придерживают и оглядываются на мастера: ждут знака.

Художник, большой любитель эффектных зрелищ, делает шаг вперед, в последний раз оглядывается на Альфонсо через плечо и срывает с картины покров.

– Вот, – с придыханием объявляет он, подняв руку; ткань волной ниспадает на пол. – Пред вам герцогиня!

В руках Джакопо и Маурицио оказывается столь необыкновенная картина, что Лукреция чуть не ахает. На холсте написана девушка, похожая на нее, точнее, на ее вариант или идеальную версию – определить сложно. Это она, и в то же время не она; сходство и пугает, и отсутствует. Это Лукреция – и совершенно другой человек. Девушка на портрете – герцогиня: о ее происхождении говорят драгоценности в ушах и на шее, на запястьях и голове, золотой с жемчугом cintura на талии, украшения на корсаже, складки и вышивка на юбках. «Перед вами не простолюдинка, – заявляет портрет, – а благородная, знатная дама!» Девушка с картины стоит на фоне зеленых полей и долин своей провинции. Однако в портрете притаилось еще кое-что, столь же явственное, как присутствие другого человека. Лукреция ощущает его остро, словно запах огня. На столе рядом с девушкой лежит стопка книг, а на ней перо. Рука девушки тянется к ним – и это точно рука Лукреции, она узнает кольцо, подаренное Альфонсо, свои ногти, сдвинутый влево большой палец – тот самый, который она сейчас сжимает на другой руке, – но эта рука лишена неподвижной томности, присущей большинству портретов. Она согнута, на ней видны сухожилия, а между большим и указательным пальцем что-то зажато. Кисть. Тонкая, с узким кончиком, созданная для филигранной работы, тщательной прорисовки. Девушка держит кисть крепко, решительно. В ее руке видна целеустремленность хозяйки, твердое намерение. Только сейчас Лукреция замечает, как горят ясные глаза ее нарисованной версии. Честность ее взгляда граничит с дерзостью, голова высоко поднята, в уголках губ затаился намек на улыбку. Платье с пышными складками и узором, который то ли заточает алый цвет, то ли съеживается перед его силой, на портрете совершенно блекнет перед дерзостью на лице девушки, ее взглядом, вопрошающим: «Чего вы от меня хотите? Зачем вы меня отвлекли? Как вы смеете так на меня смотреть?»

Лукреция разглядывает каждую деталь, не отрывает глаз. Портрет показывает ее тело, лицо, руки, водопад когда-то длинных волос, спадающих на платье с оттенком наглого равнодушия к его геометрическому узору, а еще он обнажает то, что скрыто внутри Лукреции. Она любит его и ненавидит, она онемела от восхищения, она сражена его правдивостью. Ей не терпится показать его всему миру, она хочет скрыть его под тканью.

Лукреция поворачивается к Бастианино. «Как вы узнали? – хочет спросить она. – Как вы поняли?» И вдруг осознает, что внимание художника, как и всех в комнате, обращено только на одного человека – герцога Феррары.

Альфонсо задумчиво рассматривает портрет, постукивая по переднему зубу. Обходит его с одной стороны, наклонив голову набок, обходит с другой. Разглядывает вблизи, разглядывает издалека.

Лукреция косится на него краем глаза. С каждым мигом молчания Бастианино становится все больше не по себе, на его щеке подергивается мускул. Художник приехал в fortezza из самого города, потому что ему нужны деньги. Наверное, влез в долги, или не хватает на материалы для новой работы.

Бальдассаре отталкивается от стола и подходит к Альфонсо – нет, портрет ему не интересен, он лишь мимолетно скользит по нему взглядом, здесь другая причина: он предчувствует недовольство герцога и знает, что выразить его предстоит ему, как советнику. О, Лукреция поняла, теперь она знает! Кажется, будто она внезапно исчезла из комнаты или растворилась в воздухе. Ну разумеется! Герцогиня осталась на портрете. Она там. Лукреция больше не нужна, она может идти. Ее место занято, портрет будет вместо нее.

Все чувства внезапно обостряются. Лукреция слышит скрип сапог Альфонсо, дыхание Бальдассаре. Ощущает скуку слуг, монотонное течение их мыслей. Видит Джакопо и понимает: портрет написал он.

Конечно, он. Он смешал пигменты, натянул и разгладил холст, слой за слоем нанося imprimitura[58]58
  Грунтовка (ит.).


[Закрыть]; решал, где будет свет, а где – тень, выстроил композицию, чтобы перспективы и цвета соответствовали друг другу, как существительные, глаголы и причастия. Он написал ее волосы, блестящие и распущенные, добавил к стопке книг перо, пририсовал кисточку в руке, добавил живого блеска в глаза. Это все он. Может, Бальдассаре и оставил местами мазок-другой или сказал: «Вот так, посмотри тут…», а Маурицио изобразил сады и пригорки далеко за спиной. Но работу выполнил Джакопо.

И, словно прочитав ее мысли, словно его с Лукрецией до сих пор связывает то необыкновенное событие в коридоре delizia, Джакопо смотрит на нее.

В зале каждый рассуждает о своем, хотя и не вслух, ибо никто не посмеет высказать мнение, пока не вынесет вердикт герцог. Бастианино гадает, заплатят ли ему, закажут ли еще работу, сохранит ли он покровительство Альфонсо. Бальдассаре пытается понять, в каком Альфонсо сегодня настроении – в последнее время оно меняется непрестанно, – чего он ждет от своего consiglieri, велят ли ему освободить художника и мальчишек-подмастерьев от обязанностей при дворе, и каким именно способом. Маурицио мечтает поскорее покинуть это мрачное место.

Лукреция и Джакопо смотрят друг на друга. Она переводит взгляд с подмастерья на портрет и обратно, и в ее глазах светится немой вопрос. И Джакопо отвечает ей взглядом, крепко держится за угол картины, словно никогда не отпустит.

– Что ж… – голос герцога прерывает напряженное молчание. – Это чудо.

Бастианино едва не лишается чувств от облегчения, отвешивает герцогу глубочайший поклон и заверяет, как он рад, что его высочеству понравилось, он счастлив безмерно, ее светлость великолепная натурщица, с ней была не работа, а сплошное удовольствие.

Герцог кивает: это лучшая картина художника, сходство изумительное, безупречная светотень, а на лице герцогини такая глубина, такая серьезность, совсем как в жизни. Вне всяческого сомнения, на Бастианино повлияли работы Микеланджело. Разумеется, это сравнение придет в голову каждому, кто увидит портрет.

Бастианино сияет, кланяется на каждую похвалу. Ему выпала честь, уверяет он герцога, возможно, величайшая в его жизни; он всегда глубоко благодарен его высочеству за покровительство, и если господин чего-нибудь пожелает – чего угодно! – пусть тотчас обращается к нему.

Мужчины поочередно покидают зал. Сначала Альфонсо – он еще рассуждает о Микеланджело и манере изображения; за ним – художник, он щелкает пальцами за спиной, чтобы подмастерья поставили картину на пол, напротив стены; потом Бальдассаре, за ним – слуги. Один за другим они выходят; Бастианино немного отстает и спрашивает у Бальдассаре, удобно ли его высочеству герцогу оплатить портрет, хотя бы частично, любой сумме он, Бастианино, будет рад и в будущем готов выполнить любое его поручение.

На Лукрецию вдруг накатывает волна слабости; пошатываясь, она садится в кресло, пока не подкосились ноги. Сжимает подлокотники, набитые пружинистыми опилками, и чувствует, как в крови бродит вчерашний яд, будто стая жадных волков. Длинные ряды кирпичей изгибаются арками над ее одинокой фигуркой. Впрочем, не совсем одинокой.

На другой стороне комнаты стоит, прислонившись к стене, другая Лукреция, ушедшая в прошлое. Когда настоящая Лукреция уже будет в могиле, ее нарисованная копия продолжит улыбаться со стены, зажав кисть в руке.

Она оглядывается, заслышав шаги.

– …наверное, оставили в зале, сейчас принесем, – говорит Маурицио, и в дверном проеме возникают подмастерья.

Маурицио спешит к портрету, поднимает льняную ткань с пола, встряхивает и аккуратно складывает. Лукреция наблюдает как завороженная, вцепившись в подлокотники. Она не сразу понимает, что перед ней Джакопо.

– Ты в опасности, – говорит он.

От звука родного диалекта Софии наворачиваются слезы. Лукреция удивленно оглядывает подмастерье: глаза цвета озерной воды, низкий лоб, потрепанные края куртки – но на сей раз это она не в силах заговорить.

– Я… – Нужные слова застревают в горле. Она с трудом приподнимает руку, пытается показать на дверь, за которой остался Альфонсо, однако тело сковывает оцепенение, и рука безвольно падает на колено. – Да, – выдавливает Лукреция, сумев правильно сложить губы. – Ничего не поделаешь.

Джакопо не требует разъяснений, как она и думала, но встревоженно оглядывает ее и зал.

– Времени мало, – шепчет он. – Они скоро вернутся. Слушай внимательно. В задней части кухни есть дверь для слуг. Мы с Маурицио заткнем замок тряпками.

– Что? – Она переходит на родной язык, растерявшись от собственной копии в роскошном платье, виднеющейся из-за плеча подмастерья, который пытается усмирить непокорную ткань; от чудовищной боли, что вцепилась в ее голову, словно ястребиные когти; от холодного ветра, что на вдохе покрывает легкие изморозью; от этих слов – таких грубых, прямолинейных.

– Чтобы ты смогла открыть, – объясняет Джакопо торопливо. – Я буду ждать тебя в деревьях до рассвета. Позже – слишком опасно.

– Будешь меня ждать? – повторяет Лукреция непослушным языком. – То есть?

Он смотрит на нее с искренней тревогой. А потом вдруг протягивает руку и касается обнаженной кожи у плеча. Лукреция вздрагивает от изумления. Часть ее хочет отчитать подмастерье за наглость: как он смеет ее трогать, людям его круга запрещено к ней приближаться, а что сделает муж, если увидит, как разозлится отец…

Но прикосновение его пальцев, сегодня запачканных неровными зелеными пятнами, будто открытый океан, усеянный архипелагом неизвестных островов, несет в себе неведомые доселе ощущения. Они совсем не похожи на судороги прошлой ночи: по руке и шее расходится кругами приятное тепло, ее охватывает легкая дрожь, словно бабочки трепещут крыльями. Вот что такое нежность, забота. Ничего общего с тем, что она испытывала в постели в delizia, castello или здесь, в fortezza. Прикосновение Джакопо разрушает сокрытую в ней стену, продирается сквозь густые колючие заросли, обвившие ее сердце за годы одиночества и пренебрежения, ибо иного выхода у Лукреции не было. Его прикосновение уничтожает все препятствия, сметает их на своем пути.

Лукреция открывает рот: она не понимает, о чем он, это безумие. И в то же время ей хочется сказать: о, если бы я могла, будь на свете хоть малейшая возможность!..

Маурицио ворчит из другого конца комнаты:

– Джакопо, хватит, довольно! Кто-то идет, скорее!

Джакопо отнимает руку, отходит от Лукреции. Остановить бы его, схватить за руку!.. Кожа в полукруге выреза горит, опаленная прикосновением.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – шепчет он на языке далекого юга. – Ты и сама понимаешь. Беги, не теряй времени. Я буду ждать.

Подмастерья уходят, не оглядываясь, и Лукреция вновь остается одна.

Коварная сущность

Castello, Феррара, 1560 год

После письма матери болезненное оживление покидает Лукрецию. Она по-прежнему проводит дни на улице, но уже не ходит с места на место, а любуется ночным небом. Ест мало, общаться с придворными не желает. Нунциата приказывает evirati спеть им после обеда, однако Лукреция уходит, не дослушав: она устала.

– Конечно! – кричит Нунциата ей вслед. – Отдыхай! Отдыхай побольше!

Той ночью, заключенная в плен полога, Лукреция видит сон: она где-то в туманном, сыром месте, идет по узким улочкам вдоль каналов с неподвижной водой. Впереди и позади шагают дети. У них нет четкой телесной оболочки, но логика сна подсказывает, что они – ее будущие дети. Они ждут особого сигнала, как актеры перед выходом на сцену. Несмотря на дневные страхи перед беременностью и материнством, Лукреция жаждет коснуться этих созданий, обнять их маленькие тельца, погладить шелковистые волосы, поцеловать линии у них на ладонях: она чувствует себя рекой, что выходит из берегов и образует маленькие притоки, которые текут, куда им вздумается. Однако дети из сна, посланники неведомого будущего, избегают ее прикосновений. Она тянется к ним, но они уворачиваются, ныряют за двери, отпрыгивают к забавным каменным мостикам, и Лукреция сжимает лишь влажный воздух. Хотя дети прячут размытые лица, их ручки время от времени ее касаются, а гибкие пальчики переплетаются с ее пальцами. «Где вы? – пытается понять она. – Что за место? Как мне вас найти? Когда вы придете?» Они не отвечают или не слышат. Они увлечены друг другом, весело перекликаются, мчатся по переулкам и причалам, их голоса подвижны, как челноки; туманный воздух служит тканью, а их слова – призрачной нитью.

Прежде чем самой пойти спать, Эмилия жжет в миске янтарную смолу, чтобы Лукреция хорошенько выспалась. Как говаривала ее мать, сон – лучшее лекарство.

Серые перья дыма витают над кроватью, где лежит Лукреция, зажмурив глаза и вцепившись в одеяло.

Лукреции снится, что она оказалась в одной из картин в покоях отца и ходит босая по земле, усыпанной цветами – белыми, красными, лимонно-желтыми. Она боится помять лепестки и ступает осторожно, петляя, страшится хруста стебля под ногой. Сквозь густую листву слышно пение женщин, мелькают в хороводе тонкие, светлые одеяния. Женщины совсем близко, но нельзя коснуться их рукой – они то оказываются впереди, то сбоку от нее. Среди ветвей затаилась коварная сущность: Лукреция то ли знает о ней, то ли вспоминает, точно не скажешь. Из кустов дует ледяной ветерок и лижет ее голые руки. «Будь осторожна, не попадайся ему на глаза», – шепчет внутренний голос, и эта мысль клубится в голове, как дым. Должно быть, он полубог, или воплощение природной стихии, или древесный дух, жаждущий жертвы либо мести. Он охотится на женщин в светлых одеждах или на нее? Неизвестно. Эти женщины могут ее спасти? Неясно. Она раздвигает плющ и ветви холодными, замерзшими руками и продолжает путь, надеется на лучшее. Главное – обходить цветы и не трогать низко висящие фрукты, вот и все, что она знает.

Castello погружен в тишину; Лукреция, свернувшись, спит в кровати, а Эмилия тихонько сопит с открытым ртом на тюфяке. Этажом ниже на боку спит Нунциата, прижимая к себе спаниеля. А далеко-далеко под ними, в сторожке, обнесенной рвом, привратник просыпается от стука в деревянную дверь. Еще сонный, он трясет товарища, и они, позевывая, встают с тростниковых циновок.

Цепи разводного моста не гремят, когда привратники их опускают: механизм смазывают несколько раз в неделю. Такова, помимо прочих, обязанность привратников. Consigliere всегда твердил им, что мост нужно сводить и разводить без всякого шума, чтобы герцог приезжал и уезжал, когда угодно, и никого не тревожил.

Привратники, еще во власти сна, снимают шляпы и низко кланяются, завидев у castello двух лошадей.

Лукреция опять видит сон. На сей раз она стоит в каком-то круглом здании, вероятно, на мельнице. Слышно, как скрежещут друг о друга камни. Слева от нее София склонилась над рычагом и крутит мельничный жернов. Дело нелегкое; лицо няни блестит от пота, ее руки крепко сжимают рычаг, она задыхается от натуги. Лукреция идет было помочь, но София качает головой.

– Ты знаешь, что делать, – говорит няня, не глядя на нее.

Скрежет усиливается, хочется закрыть уши руками.

– Не знаю! – перекрикивает она шум. – Что мне делать?

Няня сурово глядит на нее.

– Знаешь.

Вздрогнув, Лукреция просыпается, губы еще шепчут: «Скажи, скажи!»

В комнате никого. Чистый белый свет смягчает очертания мебели, приглушает цвета тканей. В воздухе разлит запах горящей смолы, а стены кажутся до странности голыми.

Она оборачивается и видит на углу кровати Альфонсо. Он сидит совсем близко, держит руку на бедре Лукреции. Вернулся из Модены, но почему? Ей сказали, его не будет еще две недели. Что он здесь делает? Она не видела Альфонсо с того дня, когда она сама принесла платье для портрета, а муж велел ей оставаться у себя. Когда это было? Неделю назад, больше?

– Не хотел вас будить, – тихо произносит он. – Хорошо выспались?

Ошеломленная, Лукреция наблюдает, как муж все ниже наклоняется к ней. Что он задумал? Его лицо приближается, она съеживается на подушках, но спасения нет, спрятаться некуда.

Он касается ее лба сухими губами и отодвигается, не заметив ее сопротивления.

– Вы что-то бормотали во сне, но я не смог разобрать. Звучало очень серьезно.

Альфонсо разглагольствует о том, как вздрагивает во сне его собака: наверное, ей снится охота на зайцев; о кошмарах, мучивших Нунциату в детстве, – каждую ночь она доводила нянек до исступления своими криками. Странно, почему она так брыкалась, так кричала…

Как он может спокойно заходить к ней в комнату после долгого отсутствия, припоминать все эти истории? Он забыл о Контрари, о последнем разговоре с Лукрецией? Еще удивительнее другое: он снова превратился в того герцога, которого она видела еще в детстве, на зубчатой стене. Герцога, который изобразил мышку. А еще в мужчину, с которым она обвенчалась в Санта-Мария-Новелла меньше года назад. У него много сторон, и она пока не увидела их все. Сейчас перед ней заботливый муж, он забавляет ее рассказами, болтает, берет ее за руку, заботится о жене, закатывает рукава giubbone, обнажая смуглые запястья.

Ей многое хочется ему сказать. Она скоро уедет домой во Флоренцию; его поступок с Элизабеттой и Контрари был варварским, бесчеловечным; она уже никогда не сможет его полюбить; она ненавидит то, что он с ней вытворяет по ночам; она не хочет рожать ему наследника; она мечтает уехать от него далеко-далеко. Эти мысли проносятся в голове, будто гонимые ледяным ветром из ее сна. Ни поймать их, ни выразить вслух она не может, ведь Альфонсо так задушевно с ней говорит и так ласков – держит за руку, справляется о здоровье, сочувствует недомоганию, говорит, что пригласил лекаря. Он не позволит никакой болезни ее мучать.

Словно совсем другой мужчина, а не Альфонсо, повелел убить Контрари. Муж любит Лукрецию. Наверное. А то был правитель Феррары. Один человек – и в то же время совершенно разные люди. Одинаковые, но разные.

– Я слышал, вас тошнит, и аппетит пропал. Это так?

Он наклоняется к ней, обхватывает пальцами ее руку, криво улыбается.

– Я… Нет, это скорее… – Лукреция пытается привести в порядок мысли. – Кто вам сказал?

– Нунциата написала. Так это правда?

– Я действительно… У меня нет аппетита.

– Лекарь ждет за дверью. – Альфонсо вскакивает с кровати. – Впустить его?

К чему Нунциате писать про ее аппетит? Загадка… И почему Альфонсо вдруг стал таким внимательным и любезным?

– Не нужно лекаря, – возражает она. – Мне…

– Бояться нечего. Он лучший во всем регионе и прекрасно о вас позаботится. Я отослал ваших служанок, но сам ни на минуту вас не покину.

Лукреция привстает.

– Альфонсо, почему…

Через порог перешагивает лекарь, низко кланяется сначала Альфонсо, потом Лукреции. На его макушке блестит лысина, а на плече висит сумка из жесткой кожи.

– Ваша светлость, – приветствует он Лукрецию, подойдя к постели. – Его высочество герцог пожелал, чтобы я вас осмотрел. Позволите измерить сердцебиение?

Он завершает свою речь поклоном. Лукреция кивает, и лекарь берет ее за запястье ледяными пальцами.

И ждет, подняв глаза к потолку. Просит открыть рот, осматривает язык. Заглядывает в уши, достает из-под кровати ночной горшок и изучает содержимое. Кладет ладонь на лоб, на руку; с ее позволения осматривает грудь и живот. Давит на него пальцами – сначала осторожно, потом уже сильнее.

– И? – спрашивает Альфонсо, когда лекарь разрешает ей опустить сорочку. Муж охвачен необычайным волнением; на шее дергается жилка, глаза сверкают жадным блеском.

– Беременность ее светлости маловероятна. Живот мягкий, вены не увеличены, и еще, полагаю, в ее светлости наблюдается избыток желчи. Душевное состояние угнетенное, здесь помогло бы…

Альфонсо бьет кулаком в стену. Лукреция и лекарь вздрагивают.

– Думаете, меня душевное состояние волнует?! – шипит он.

Герцог поворачивается к ним спиной. Лекарь беспомощно глядит на Лукрецию, а та молча пожимает плечами: она ничего не может поделать.

Лекарь расправляет плечи, собираясь с духом, и меняет подход:

– Понимаю, его высочество огорчены подобной вестью, но не стоит отчаиваться. Ручаюсь, совсем скоро ее светлость порадует вас интересным положением. Она молода и здорова. Цвет кожи у нее прекрасный, а телосложение идеальное – не хрупкое и не тучное. У нее чудесное, свежее лицо, здоровый ток крови – все это указывает, что она способна зачать сына.

Альфонсо оглядывается. Он спрятал руку, которой ударил об стену, под giubbone – чтобы укротить ее, чтобы она не смела больше его выдавать. Он окидывает Лукрецию оценивающим взглядом и выходит из комнаты, кивком подозвав лекаря. Дверь между салоном и спальней закрывается.

Лукреция прислушивается. Когда за стеной раздаются голоса, она вскакивает и прижимает ухо к деревянным рейкам.

– …уже год, – тихо поверяет лекарю Альфонсо. Наверное, он расхаживает по комнате, потому что его голос становится то громче, то тише, то опять звучит явственней. – Достаточный срок, не находите?

– Тело женщины – сложный инструмент, и владельцу нужно проявлять особую заботу и умение, чтобы произвести мелод…

– А наследника оно когда произведет, по-вашему? – перебивает Альфонсо.

Тишина. Лекарь обдумывает свое нелегкое положение, плюсы и минусы, возможные исходы.

– Простите, ваше высочество, за деликатный вопрос, но как часто вы делите с ней ложе?

– По-разному. Часто. Каждую ночь.

– Позвольте предложить каждые пять дней и воздержание в перерывах. Этот метод помогает семени настояться, созреть и упасть на отдохнувшую почву. Более частые соития накладывают на тело и разум мужчины слишком тяжелую нагрузку.

– Каждые пять дней?

– Да, ваше высочество. И пусть в перерывах она ходит на исповедь. И греческая, и римская науки считают этот способ наиболее действенным. При всем уважении добавлю… Простите, ваше высочество, но для благоприятного исхода мужчине лучше познавать только объятия жены, не растрач…

Любопытно… Здесь Альфонсо перебивает лекаря:

– В ее натуре есть нечто странное…

Лукреция представляет, как муж хмуро расхаживает по комнате.

– Вы не заметили?

– Чего не заметил, ваше высочество?

– В ней чего-то не хватает.

– Не хватает? – сомневается лекарь. – Я вас не совсем…

– Сложно объяснить. Она от природы склонна к… неповиновению. Иногда мне кажется, будто в ней живет какой-то зверь. До свадьбы я об этом даже не подозревал. Меня уверяли в ее сдержанности, крепком здоровье, описывали как послушную, очаровательную, молодую и невинную. Но вот теперь я знаю об этой странности. Как я не заметил раньше? Боюсь, в ней навсегда останется сторона, которую невозможно ни подчинить, ни обуздать.

Доктор отвлеченно добавляет:

– Ее светлость выглядит…

– Подозреваю, – продолжает Альфонсо еле слышно, – что она предотвращает беременность силой воли, нездоровым характером. Бывают ли настолько взбалмошные женщины, что дети отказываются в них приживаться?

Лекарь явно мешкает с ответом:

– Никогда, – осторожно отвечает он, – о подобном не слышал. Ее светлость родом из очень хорошей семьи. Возможно, вы имеете в виду невоздержанность характера?

– Можно и так сказать.

– Уверяю, это беда многих юных дам. В вашей жене слишком много огня. У нее горячая кровь, а горячая кровь ведет к перенапряжению женского ума. Конечно, я могу это вылечить. Исправить подобное довольно легко. Рекомендую делать кровопускание, ставить банки, принимать определенные травы и минералы. Я лично позабочусь о нужных пропорциях. Ей нужно питаться прохладными продуктами; ежедневно употреблять немного птицы, зеленые овощи, красное мясо, сыр и молоко. Никаких пряностей, бульонов, перца или помидоров. И пусть ее окружают спокойные, благодатные картины. Изображения диких животных следует убрать. Кости, перья и прочие варварские атрибуты хранить не рекомендуется. Один раз в день ее светлость должна заниматься легкими физическими упражнениями, отдыхать в постели после приема пищи и сразу после пробуждения. Никаких треволнений, танцев, музыки, творчества, чтения – кроме религиозных текстов.

– Отлично.

– Уверен, желанное событие скоро произойдет.

Шарканье, шорох: видимо, лекарь откланивается и пятится к двери. Лукреция хочет вернуться в постель (вдруг Альфонсо вернется?), но тут лекарь добавляет:

– Чуть не забыл. Нужно отрезать волосы.

– Волосы?

– Они цвета огня, ваша светлость, – поясняет он с явным неодобрением. – И слишком длинные. Пламя разогревает кровь. Помните, ее нужно охладить, сдержать. Уверяю, стрижка поможет.

Наверх посылают несколько слуг. Они прибывают с сундуками и кусками материи. Клелия следит, как со стен снимают картины: куницу-белодушку – подарок на помолвку, наброски белой мулицы, написанную маслом лисицу и загнанного оленя, портрет женщины с домашним леопардом, который Лукреция нашла в салоне delizia и перенесла в свои покои. Когда чужие руки тянутся к ее коллекции перьев, гальки и коры, Лукреция бросается к ним и встает между слугами и своими сокровищами. Никто не слушает ее возражений, и она набирает полные руки дорогих сердцу вещей, однако перья и камешки тотчас отнимают двое стражников из коридора; они хватают ее за руки и не дают шевельнуться. Эмилия возмущается:

– Не смейте ее трогать, отойдите!

Клелия велит девушке помолчать, а стражники стоят молча, посеревшие и несчастные, как горгульи. Лукреция садится на подоконник и прячет голову в коленях.

Пучок двухцветных шипов дикобраза, высушенные мхи и лишайники, блюдо с абрикосовыми косточками, отполированными до блеска, – все кладут в сундуки и уносят прочь.

На их место Клелия вешает натюрморт с инжиром и лимонами, классическую картину с мужчинами, стоящими в кругу, изображение блеклой Мадонны: нимб над ее головой несоразмерно огромен, а младенец Христос в набедренной повязке смотрит вяло и безразлично.

Книги тоже отняли («дабы избежать треволнений», если верить Клелии) вместе с красками, пергаментом и мелками. Лукреции дозволяют немного бумаги и чернил для писем.

Ей приносят сверток с травами, которые нужно пить перед ужином. Клелия добавляет кипятка в высушенную смесь, и воздух наполняет зловоние.

Лукреция опускает взгляд на чашку. Жидкость в ней темно-зеленая, на пенистой поверхности плавают черные крупицы. От омерзительного запаха накатывает тошнота.

– Это хорошо, – замечает Клелия с другого конца комнаты. – Очищает вас от огня. Видите, уже помогает.

Задержав дыхание, Лукреция делает глоток. Жидкость густая, вязкая; рот наполняет противоречивый вкус прелых листьев, горькой мяты и перечного аниса, покрывает язык и попадает не в то горло. Лукреция давится, кашляет, отплевывается – но пьет.

– Быстрее, – торопит Эмилия, протягивая крохотный кусочек сыра, – съешьте. Заглушит вкус.

Лукреция запихивает сыр в рот; мягкий молочный вкус смягчает горечь трав.

Она крупно вздрагивает и отдает служанке чашку.

После обеда заходит секретарь с напоминанием от его высочества: герцогине нужно отдыхать.