Текст книги "Портрет Лукреции"

Альфонсо, сегодня одетый в темные цвета, ходит по затененным углам зала. Он рассматривает наброски на длинном столе, наклоняется над каким-нибудь, потом – над другим, разглядывает весь ряд и начинает сначала. Прошлым вечером Альфонсо сказал Лукреции, что фрески в этой комнате выполнил Бастианино. Зазвенела на миг тишина, потом Лукреция восхищенно что-то пробормотала. На самом деле ей не нравились фрески художника: младенцы на дельфинах, русалки и тритоны на змеях, бесстрастные мужчины в сражении. Слишком они статичны, до отвращения много в них телесного. Альфонсо же посчитал Бастианино подходящим художником для ее портрета.

– Весьма удачное совпадение, – добавил тогда муж. – Сначала он расписывал стены, а теперь напишет вас.

Лукреция уже несколько часов провела в разных позах: сидя, стоя, с ногами вместе, одна ладонь на другой, руки порознь, наклонив голову вперед, потом набок; подняв руки вверх, опустив, согнув запястье, – а художник все делает набросок. Потом просит встать иначе и берется за новый.

Бастианино прибыл в castello ранним утром; несколько подмастерьев несли на спине его многочисленные принадлежности. Лукреция скользнула взглядом по помощникам художника: какие-то подростки, один мрачноватый юноша и Маурицио – он указывал младшим товарищам, куда класть материалы, ракушки, бумагу и холсты. На нем была та же синяя куртка, что и в delizia. Джакопо не появился. В груди Лукреции яркой вспышкой полыхнуло беспокойство. Он заболел, что-то случилось? Она вышла в проход, но никого не увидела и вопросительно взглянула на Маурицио. Должно быть, он следил за ней, потому что едва заметно кивнул: не бойтесь, с ним все хорошо, никакой беды не случилось.

Художник, Бастианино, подходит к ней, поднимает то ее руку, то складку платья, поправляет cintura на талии, распрямляет кружево воротника. Альфонсо следит за ними глазами, сжав руки за спиной. До чего нелепо! Альфонсо спокойно позволяет другому мужчине касаться ее платья, руки, украшений. Не будь Бастианино художником, муж, наверное, вынул бы из-за пояса кинжал и пронзил наглеца.

Время от времени Бастианино бормочет:

– Позвольте, ваша светлость…

И, не дожидаясь ответа, оттягивает вниз кружево на воротнике, проводит пальцем по щеке или по виску.

Альфонсо и не подозревает, что Бастианино, касаясь ее руки, подбородка или другой части тела, украдкой, исподтишка ее сжимает – едва заметно, легко. Когда он так сделал в первый раз, Лукреция метнула на художника изумленный взгляд, а тот озорно блеснул глазами в ответ. У него висячие усы, довольно длинные волосы, седые виски, румяные щеки и живые зеленые глаза. Лукреции прекрасно знакомы подобные мужчины: они способны заигрывать с девушкой, даже если она герцогиня, тридцатью годами его младше, к тому же супруга его покровителя, и за кокетничанье с ней можно лишиться жизни. Элеонора одаривала таких ледяным взглядом – о, Лукреция много раз это видела! – а потом сообщала Козимо, что «такому человеку доверять нельзя».

Лукреция не отвечает на его взгляд, не поднимает глаз. Сидит, не шелохнувшись, а художник, муж, подмастерья и придворные рассматривают ее, обсуждают и обдумывают, чего не хватает портрету – еще золота, украшений, глобуса, медальона, животного, книги? Что создаст лучший образ? Как представить дом Феррары в выгодном свете? Художник делает набросок, Маурицио дает советы, Альфонсо шагает из одного конца комнаты в другой. Нунциата, держа под мышкой спаниеля, становится рядом с братом и заглядывает на картину через плечо Бастианино. Потом высокомерно пожимает плечами, будто не одобряет увиденного, и что-то шепчет на ухо своему спутнику, придворному поэту Тассо. Тот улыбается и с ласковой укоризной качает головой. Под конец дня к ним присоединяется Леонелло и молча переводит взгляд от набросков к Лукреции и обратно.

Она изо всех сил держит позу, отрешается от происходящего, позволяет разуму блуждать. Переносится в другое место и забывается, как по ночам с Альфонсо, – оставляет вместо себя только тело, внешнюю оболочку, а сама уходит, улетает, ускользает. Она вспоминает, как звякает сбруя белой мулицы, когда она скачет по лесу; представляет, как София раскладывает на столе в детской тарелки и ложки (а еще, наверное, просит другую няньку помассировать ей ноги); думает о любимом инсектарии мамы, о причудливом пищеварении гусениц, о клейких шелковых нитях; наблюдает, как подвижная поверхность рва отбрасывает серебристое подобие себя самой на стены и потолок зала. Вдруг нечто за окном привлекает ее взгляд и возвращает в реальность.

На узкой зубчатой стене противоположной башни стоят два силуэта: черные бумажные куклы на фоне небесной сини. Женщина идет к мужчине, а он – к ней; они встречаются на полпути. Их тела сливаются, заслоняя солнечный луч.

Конечно, это Элизабетта и Контрари. Золовку Лукреция узнает по быстрым шагам и профилю, капитана – по широким плечам и шляпе с пером. На миг она оказывается среди них: это ее обдувает ветер на вершине башни, это она тайком выкрадывает запретные объятия; она Элизабетта, она Контрари; ее поглощает сила их любви.

Она смотрит на них всего мгновение и сразу отводит глаза.

Альфонсо глядит на нее в упор.

Лукреция силится улыбнуться, но сердце под корсажем гулко колотится. Неужели Альфонсо что-то почувствовал? По выражению ее лица, по взгляду? Разве это возможно?

Как бы то ни было, он что-то заметил. Он выглядывает из окна, осматривает зубчатые стены, башню, небо, и Леонелло тоже подходит к нему.

Рискнув, Лукреция косится на окно. Элизабетта одна. Контрари ушел.

Она облегченно выдыхает. Может, обойдется.

Альфонсо следит, как сестра идет из одного конца башни в другой. На его лице задумчивость; голова наклонена вбок, руки скрещены на груди. Когда Элизабетта исчезает в проходе посередине башни, он отворачивается от окна и шагает к Бастианино. Долго, оценивающе разглядывает набросок, а потом вдруг убирает холст с мольберта.

– По-моему, я выразился ясно, – произносит он, почти не размыкая губ. – Я хочу портрет, где запечатлена ее… как бы выразиться? Ее величие, ее благородство. Понимаете? Она не простая смертная, так изобразите ее соответственно! Потрудитесь, чтобы портрет в первую очередь отражал именно это. Мне нужно, чтобы люди смотрели на нее и сразу понимали, кто перед ними – царственная, утонченная, недосягаемая дама.

Бастианино изумленно глазеет на Альфонсо, потом берет себя в руки.

– Конечно, ваше высочество, – отвечает он, поклонившись. – Я сделаю все, что в моих силах.

Альфонсо кивает. Затем отбрасывает эскиз и уходит из комнаты, ни на кого не глядя.

Утром к двери приносят послание, где почерком герцога написано: сегодня Лукрецию будут рисовать в наряде, сшитом по его указу и доставленном вчера ночью. Не могла бы Лукреция его надеть вместе с подарком на помолвку и спуститься в салон? Послание подписано: «Твой Альфонсо».

На крючок в стене квадратной комнаты повешены юбки. Корсаж и рукава отдельно лежат на комоде. С порога кажется, будто кто-то убил женщину, разрезал на четыре части и спокойно разложил по комнате.

Эмилия радостно хлопает в ладоши, подбегает к юбкам и гладит шелковую ткань, на что та отвечает нежным шелестом; затем камеристка поднимает рукав и кладет обратно, щебечет о великолепном материале, вышивке, ярком узоре. Даже Клелия выдавливает нечто похожее на улыбку. Она тоже, не устояв, трогает платье.

Лукреция позволяет себя одеть. Поднимает руки, опускает, поворачивается, наклоняет голову, подняв глаза на желтушно-серые облака, разбухшие перед дождем.

Когда Эмилия и Клелия подводят ее к зеркалу, в отражении она видит слегка встревоженное лицо. Платье не пышное, по фигуре, складки юбок мягко обтекают ноги. Высокий жесткий воротник закрывает шею, не дает повернуть голову, царапает кожу, будто когтями. От плеча до самых запястий идут огромные пышные рукава, и ее руки выглядывают из-под узорчатых манжет, как бледные и беззащитные лапки мыши. Такого Лукреция еще не носила: корсет туго затягивает талию, объемистые рукава и сборчатые юбки делают ее тонкой, как тростинка. Она сама себя не узнает. Совсем не похоже на платья из Флоренции; впрочем, Элизабетта, Нунциата и придворные дамы в castello тоже ничего подобного не носят. Любопытно, почему Альфонсо заказал такое платье для супружеского портрета? Больше всего тревожит сама ткань – темно-красная, с выпуклым черным узором из дамаста; если приглядеться, местами алая ткань выступает над ним, а потом черный орнамент снова берет верх. Так это черное на красном или красное на черном? Лукреция смотрит и смотрит, но никак не может понять, как же замысловатая черная решетка узора относится к красному. Она берет его в плен или же освобождает? Голова идет кругом – кажется, все связи и границы между цветами и предметами стираются.

В Salone dei Giochi, среди фресок с борьбой и битвами, стоит Бастианино. Завидев Лукрецию, он обнажает кривые волчьи зубы в широкой ухмылке.

– Да-да! – радуется художник, скрестив руки и смахнув волосы с лица. – Великолепно, ваша светлость, просто великолепно! Портрет получится безупречный!

Альфонсо читает книгу, поставив ногу на табурет, и оглядывает Лукрецию поверх страницы. Бастианино подводит ее к креслу и поправляет платье, осыпая дежурными комплиментами и откровенной лестью, разглаживает складки, дергает подол то в одну, то в другую сторону, потом немного отодвигает, обнажая носы туфель. Под спину ей он подкладывает подушку, чтобы сидела прямее, и кладет ее руку на стол.

Затем проворно отходит назад на три шага, потом еще на три, помедленнее, и еще.

– Вот оно! – Он простирает руки, будто хочет ее обнять. – Видите?

Из разных углов большой комнаты выходят два силуэта: от камина, отложив чтение, шагает Альфонсо, а из дальнего угла, где художник оставил принадлежности, выходит второй мужчина. Первый высокий, длинноногий, его шаги по плитам отдаются эхом, а второй коренастый, с густой шапкой кудрей, идет бесшумно.

Первый – ее муж, а второй, озаренный дрожащим отблеском света, – подмастерье Джакопо.

Лукреция особенно остро ощущает нелепость своего пышного наряда. Корсет сдавливает грудь, накрахмаленный воротник покалывает шею, сверкающий на шее рубин подрагивает в такт сердцебиению. Джакопо не смотрит на нее. Он становится за Бастианино и опускает глаза то ли на пол, то ли на подол ее платья. Между его пальцами, подобно оружию, торчат кисть, палочка угля, мастихин, маленький флакончик – наверное, с какой-нибудь жидкостью для очистки кистей и холста. Костяшки у него стертые, красные, запачканные пятнами алой мареновой краски и королевского желтого из аурипигмента. Интересно, что он рисовал? Крылья херувима? Лепестки? Любимого питомца патрона?

Движение сбоку от Джакопо отвлекает ее от этих мыслей. Альфонсо улыбается; улыбок у него много, хотя он редко к ним прибегает, но эта у Лукреции любимая – открытая, искренняя, во все лицо; она оживляет строгие черты, делает его еще красивее.

– Вот она, – говорит муж про себя, и Лукреция улыбается в ответ, – моя первая герцогиня.

Улыбка еще горит у нее на губах; Бастианино, не поднимая глаз, недоуменно хмурится. Джакопо медленно оборачивается на Альфонсо, что само по себе невероятно: простолюдин в грубой одежде смеет разглядывать самого герцога!

Альфонсо тотчас поправляется: он хотел сказать «прекрасная герцогиня»; на лицо Бастианино возвращается подобострастная улыбка, Джакопо отворачивается, и неясный гул тревоги и страха уплывает куда-то вдаль, как лодка на волнах.

Конечно, он просто ошибся. «Прекрасная», а не «первая». Зачем бы он говорил «первая», ведь она его жена, его единственная жена. Всего лишь оговорка, мелкая оплошность. Лукреция сама этим грешит: частенько слова бессознательно, без спроса срываются с ее губ. Неуместные, нечаянные слова. Он имел в виду «прекрасная герцогиня», потому что «первая герцогиня» – совершенная бессмыслица, будто Альфонсо ожидает, что последуют другие! Какая дикая, нелепая мысль!

«Прекрасная», разумеется. Без всякого сомнения.

Когда она выходит из раздумий, Альфонсо уже нет в зале. На подоконнике сидят Эмилия и Клелия: первая пришивает голубую окантовку к чему-то белому, а вторая вяло втыкает иглу в вышитую розу – похоже, ту самую, которую сначала вышивала Изабелла, а потом Лукреция. Бастианино умолкает, сосредоточившись на картине, на художественной перспективе и красках. Джакопо то рисует, то записывает что-то на большой доске, которую прижимает правой рукой к животу, а работает левой, то поднимая на Лукрецию взгляд, то вновь опуская.

Затем подходит к Лукреции и рассматривает, должно быть, как складки платья доходят до колена – высшей точки – и ниспадают оттуда волной. «Изучаешь, как собрана материя, как меняются цвета? – мысленно спрашивает Лукреция. – Как узор исчезает у складки, а потом появляется вновь? Думаешь, узор ужасен? Я – да. Я словно за ажурной решеткой, в клетке. Ты тоже заметил? Конечно, хотя не знаю, как я это поняла. Поняла, и все».

Он стоит совсем рядом; на правой руке хорошо видны пятна въевшейся краски, цветные полумесяцы под ногтями, похожие на полоски радуги, непрестанные движения левой руки, сжимающей грифель, и кончик языка, в задумчивости прижатый к уголку рта. Как интересно рассматривать его язык, орудие речи, у всех людей подвижное, а у него спящее, ненужное. А выглядит совсем как у других. Ни розовый кончик, ни бугорки не выдают отличия…

Джакопо тянется стереть что-то на доске и нечаянно роняет грифель. С негромким «тук-тук-тук» он отскакивает от шестиугольных плит, потом падает у ее ног.

И острый, настороженный слух Лукреции кое-что улавливает.

– Дурак безрукий, – отчетливо бормочет себе под нос Джакопо на диалекте, давно знакомом ей по речи неаполитанских нянек из родного палаццо.

Он наклоняется, не выпуская из рук доску, и шарит по полу в поисках грифеля.

Лукреция оглядывается. Служанки сидят на другом конце комнаты: Клелия зевает, Эмилия занята штопаньем. Бастианино работает за мольбертом. Стражники стоят у прохода, томясь от скуки.

Лукреция еле слышно набирает в грудь воздуха и решается.

– Ты из Неаполя? – шепчет она на том же диалекте, едва шевеля губами.

Джакопо вскидывает голову. Она уже забыла переливчатый сине-зеленый оттенок его глаз, похожий на морскую воду, острые скулы, словно из мрамора изваянные черты.

– Да, – почти неслышно выдыхает он. – Точнее, я там родился. А как ты?..

Он умолкает, поспешно оглянувшись через плечо.

Лукреция медленно двигает ногу к грифелю и тянет под юбки. Джакопо, заметив эту хитрость, колеблется на мгновение, но и дальше делает вид, будто ищет инструмент.

– Моя няня, – объясняет Лукреция. – Ты говоришь только на нем?

Джакопо водит руками по полу, чертит полуокружности.

– Я немного умею говорить, как они… – подмастерье кивает на Бастианино, – …если захочу. Только… – он поднимает на нее глаза, и на миг ей вспоминается его слабеющий пульс, натужное дыхание, – …я не хочу.

– Но почему никто… – начинает Лукреция.

Ее прерывает голос Бастианино:

– Джакопо? В чем дело? Что ты забыл на полу?

Лукреция поднимает ногу с грифеля, рука Джакопо молнией ныряет под ее подол и всплывает, зажав инструмент между пальцами. Время вышло, возможность поговорить упущена.

И все же Джакопо, поднимаясь, успевает выдохнуть на языке Софии:

– Я никогда не забуду, как ты спасла мне жизнь.

Потом он встает и уходит в другой конец зала. Лукреция провожает его взглядом. Он шагает пружинистой походкой, чуть подворачивая одну ногу. Под мышкой у него доска с набросками ее запястий, шеи, скул, надбровья. Джакопо забрал их, теперь они принадлежат ему, он убережет их от всего дурного. В груди Лукреции разливается тепло.

Лукреция вместе с Элизабеттой и ее стражниками скачет из castello к городским стенам и дальше, к охотничьим угодьям. Первый морозец сковал каждую ветку, каждую травинку, все засовы и ручки наружных дверей. В воздухе звенит сталь, предвещая зимние холода. Лукреция пускает лошадь галопом: пусть мир кружится, пусть цветные прогалины между деревьями сливаются в одно.

Элизабетта в подбитом мехом плаще и шапке с перьями придерживает лошадь, Контрари ее догоняет и скачет рядом, решительно держа поводья. Они часами разговаривают, склонившись друг к другу головами.

Эта пара чем-то напоминает Козимо и Элеонору. Тем, как Контрари просовывает палец в рукав Элизабетты. Нежностью в его взгляде, мягкостью, которую вызывает даже в сильнейших мужчинах любовь. Тем, как Элизабетта всегда знает, когда он собирается что-то сказать, и догадывается, какие именно слова произнесет. Лукреция все это замечает, все это ей знакомо, она мечтает познать такую же духовную близость. Вот бы кто-нибудь тоже смотрел на нее, как на редкое сокровище, не постеснялся бы носить в ленте шляпы веточку падуба, которую она подарила, интересовался ее мнением…

Лукреция оглядывается на них и видит мифических лесных духов, чьи размытые лица окрашены зеленью листвы.

Одной бессонной ночью Лукреция отдергивает полог, встает с кровати, ходит сначала по покоям, потом заглядывает в салон. Минует запертую каморку, где спит Эмилия. Отодвигает засов и проскальзывает на лестницу.

Еще не пробило полночь – суета castello не улеглась, хотя и стихла немного. Удаляются чьи-то шаги: наверное, какого-нибудь слугу вызвали в покои. Со двора слышатся тихие голоса.

Является предчувствие, знакомое ей всю жизнь: вот-вот случится что-нибудь необычное, что-нибудь интересное. Пораздумав немного, Лукреция возвращается обратно. Пятится на несколько шагов и приоткрывает дверь в спальню Эмилии. Служанка спит на животе, уткнувшись лицом в тростниковую циновку.

Лукреция поднимает с пола у кровати коричневое платье, льняной фартук и чепец.

Натягивает через голову платье – в самый раз, только чуть широковато в плечах, – потом фартук. Надевает просторный чепец в форме лилии, натягивает на лицо. Тихо, осторожно выходит на лестницу; грубая ткань платья трется о ее лодыжки. Лукреция вжилась в свою роль: шагает быстро, опустив голову, сжав руки перед собой. Она служанка в простой одежде, а если кто-нибудь спросит, почему она расхаживает по замку среди ночи, у нее готов ответ: госпожа не может уснуть и попросила принести из кухни молоко с медом.

Молоко с медом, молоко с медом. Лукреция твердит себе эти слова, спускаясь по ступенькам, шагая по коридору, минуя ряд окон, выходящих на затянутый льдом ров. Она проходит двух стражников; один тихо рассказывает какие-то непристойности, а второй смеется. Другая служанка, постарше, пошатывается от тяжести таза с водой, из которого валит пар. Женщина мычит в знак приветствия, но не останавливается.

Лукреция переходит из одной башни в другую, спускается на этаж, потом еще на один. За дверью гавкает спаниель, а Нунциата кормит его объедками со своей тарелки. Трое придворных ворчат о чьем-то назначении: почему предпочли этого человека, а не их?.. Женщина с птицами в волосах выходит из спальни конюха; ее платье помято, а ноги босые.

Служанку удостаивают лишь мимолетными взглядами. Идеальная маскировка! Какую свободу дает ей одежда Эмилии, какие открытия готовит его величество случай! Иди, куда угодно, делай, что вздумается! Придворные не замечают слуг, не приписывают им ни чувств, ни осуждения. Служанка в коричневом платье – все равно что стол или канделябр. Завеса в тайную жизнь castello внезапно приоткрывается, видна изнанка вышивки со всеми ее узлами и скрученными нитками.

Примерно через час Лукреция возвращается в свои покои, запыхавшись от волнения; ее кожу покалывает, а разум, насытившись впечатлениями, успокаивается. Она положит платье Эмилии на место и вернется в постель – укромный уголок, где можно обдумать увиденное.

Однако в ночь, когда раздается ужасный шум, она спит – сама не понимает, как уснула. Громкий звук вырывает ее из сна, как тонущего – из воды. Оказывается, она не гуляет по крытому переходу во Флоренции, а ежится в холодном, темном месте. На мгновение она теряется в беспросветной черноте, шарит вокруг. Альфонсо в кровати? В комнате? Руки касается лишь простынь и шершавый полог.

Отчего она проснулась? Лукреция вертит головой, ищет источник звука. Может, показалось?

Ответом ей служит высокий, отчаянный крик, исходящий из самых глубин души. Он вновь и вновь пронзает ночную тишину castello, разрезает воздух, как бритва, острыми зубами впивается в уши.

Господи, что же случилось? Она вскакивает с постели, отдергивает полог, выходит за дверь. Во мраке салона к ней неуверенно шагает Эмилия – волосы служанки спутаны, лицо искажено страхом.

– Вы слышали? – спрашивает она.

– Да.

– Что это было?

Девушки хватают друг друга за руки. Камеристка дрожит, прижимает вторую руку к груди, словно пытается удержать рвущееся наружу сердце.

И снова крик, уже громче, а за ним слова:

– Нет, нет, нет!

Голос женщины, обезумевшей от страха. Лукреция бежит к двери, но Эмилия ее останавливает.

– Прошу, – рыдает женщина, – пожалуйста, нет!

Лукреция прижимается ухом к деревянной панели на двери.

– Кто это? – шепчет Эмилия.

– Не знаю.

– Что нам делать? Позвать стражу? Или?..

– Тсс! – Лукреция прислушивается.

– Прошу, прошу! – молит о пощаде женщина.

Лукреция нащупывает засов и отодвигает.

Эмилия, догадавшись о намерении госпожи, пытается ее остановить:

– Ваша светлость, нет, не делайте этого, вы…

– Пусти.

– Не ходите туда!

– Ей нужна помощь.

– Там что-то ужасное, а вы…

– Пусти, я сказала! – приказывает Лукреция.

Эмилия покоряется. Лукреция отодвигает засов, открывает дверь и выходит.

Сперва она различает лишь стук крови в ушах. Затем этажом ниже слышится возня, лязг оружия, и множество ног несутся сначала в комнату, потом прочь из нее, затем вверх и вниз по коридору. Гудят напряженные мужские голоса.

И вновь надтреснутый женский голос слезно умоляет:

– Пощадите!

Лукреция почти спускается по лестнице – узнать, кто эта несчастная, попробовать ей помочь, чем сумеет. Должен ведь быть какой-нибудь выход!.. Вдруг женщина отчетливо произносит:

– Альфонсо, пожалуйста!

Имя бьет Лукрецию по голове, каждый слог стучит по вискам. Альфонсо там? Он все видит? Пытается помочь? Или наблюдает, а то и участвует? Не может быть! Она ослышалась!

Женщина повторяет:

– Альфонсо, умоляю! Остановись!

Внизу хлопает дверь. И – тишина.

Лукреция стоит в коридоре, обдуваемая ледяным дыханием castello. Потом, спотыкаясь, возвращается к себе, не обращает внимания на расспросы служанки, молча задвигает засовы – один за другим, один за другим.

Наутро castello стоит в гнетущем оцепенении; тишина распирает коридоры и салоны изнутри. Лукреция не идет на обычную прогулку по террасе, Элизабетта не посылает за ней, не зовет к себе; Нунциата не выпускает спаниеля на лоджию подышать свежим воздухом. Даже город – по крайней мере, его фрагменты, видные из высоких окон, – странно затихает, и серый туман клубится на углах улиц и пьяццы.

Завтрак оставляют под дверью. От привычного теплого молока с пожелтевшей сморщенной пенкой накатывает тошнота. Лукреция ставит нетронутую тарелку обратно на поднос.

Эмилия ходит на цыпочках, поправляет гобелены, вытирает пыль с картин, свертков с красителями, бутылок льняного масла. Клелия сидит в кресле у окна, неумело вышивает лепестки по краю халата Лукреции и время от времени тяжко вздыхает.

Лукреция посылает ее к Элизабетте: пусть спросит, не желает ли она прогуляться по террасе.

Вернувшись, Клелия сообщает, что к двери никто не подошел.

К середине тягостного утра к ним стучит слуга с нижних этажей и просит Клелию уложить платье с портрета в сундук, а еще передает, что Лукреции велели оставаться в комнате до особого распоряжения.

Лукреция подходит к нему.

– Почему я должна оставаться здесь? Кто распорядился?

Слуга низко кланяется.

– Его высочество герцог. Он глубоко сожалеет, что сам не смог передать свое пожелание, но…

– Герцог так сказал? Почему?

Глаза слуги испуганно бегают по комнате.

– Я… не могу сказать, госпожа, мне только поручили… – Запнувшись, он снова кланяется, красный от смущения.

Вот бы схватить его за рукав и вытрясти правду! Что все это означает? Но она лишь подергивает ткань корсажа, изображая спокойствие.

– Почему забирают платье? И куда?

– В Sala dell’Aurora[57]57
  Зал рассвета (ит.).


[Закрыть], т-там будет его высочество, – запинается слуга. – Думаю, для… п-портрета вашей светлости.

– Портрета? – Она поджимает губы, крепко задумавшись. – Можешь идти. Я сама принесу платье.

Краска сходит с лица слуги.

– Но его высочество велел…

– Я знаю, что он велел! Спущусь сама.

Закрыв дверь, она просит Эмилию и Клелию подготовить платье. Крышка сундука закрывается, мелькает напоследок вишневый шелк и черный решетчатый узор – сегодня он выходит на передний план, взяв верх над податливым алым. Потом Лукреция велит Клелии с Эмилией унести сундук вниз, а сама идет впереди, в Sala dell’Aurora, высоко подняв голову.

Квадратная комната пуста, небеса и лица божеств смотрят в пустоту. Лукреция идет в середину комнаты. Интересно, где точно находится центр? Стоит ей об этом подумать, открывается дверь.

Оглянувшись, она видит мужа в сопровождении трех советников и Леонелло. На лицах мужчин застыло суровое выражение, они идут строем, будто несут тяжелую ношу.

Альфонсо молча оглядывает жену, камеристок, слугу, которого он послал в покои, сундук с платьем. Одет он безупречно: черные кальцони, черный giubbone, черные сапоги.

– Дорогая, – тянет герцог, переводя взгляд с Лукреции на сундук, а с сундука на служанок, оценивает происходящее, старается понять подтекст.

Подойдя к Лукреции вплотную, Альфонсо берет ее за руку и галантно склоняет голову.

– Не ожидал вас увидеть.

Как на него похоже… Всего четыре ничего не значащих слова, но сколько в них скрытого смысла! Вслух он говорит, что удивлен ее приходу, а на самом деле показывает неудовольствие: зачем она самовольно спустилась в его владения?

Почему же он не пускает ее сюда? Почему велел оставаться у себя?

– Я решила проверить, что платье спустили в целости и сохранности. И потом, вдруг я понадоблюсь вам для портрета…

Ни один мускул не шевелится на его лице; ее рука горит от его прикосновения.

– Я бы за вами послал.

Лукреция пожимает плечами.

– Мне полезно сменить обстановку.

Кивнув, он выпускает ее руку и отворачивается к столу, на который поставили сундук. Альфонсо кладет руку на крышку.

– Платье тут?

Похоже, он обращается к служанкам, но не смотрит на них, поэтому Эмилия молчит. А он ждет, не убирая руки с сундука, – само терпение, сама сдержанность. Клелия, спохватившись, кланяется.

– Да, ваше высочество.

– Зачем… – Лукреция хочет узнать, почему ее не выпускают из комнаты, правда хочет, однако понимает, что лучше не спорить с ним, а спрашивать спокойно, пусть рассказывает. Так можно выудить куда больше сведений. – …уносят платье? – заканчивает она.

– Обычно так и поступают. Всего лишь берегут ваше время, стараются не злоупотребить терпением. Бастианино ненадолго заберет платье в мастерскую и нарисует все необходимое без вас. А потом вернет, когда портрет будет готов.

Лукреция вдруг замечает под левой скулой мужа, рядом с ухом, три глубокие свежие царапины.

– Что у вас с лицом? – ужасается она и подходит к Альфонсо. – Вы…

– О, пустяк. – Он касается красных полос пальцем. – Я и забыл.

– Вам нужна мазь или…

– Пустяк, – повторяет он. – Не тревожьтесь.

– Альфонсо, – начинает Лукреция тихо, не вынеся напряжения. – Я… мне нужно кое о чем вас спросить.

Он молча на нее смотрит.

– Ночью я слышала ужасный шум. А утром послала за Элизабеттой, но не получила ответа. Что происходит?

– Уйдите, пожалуйста! – резко приказывает Альфонсо. На краткий безумный миг Лукреции кажется, что он выгоняет из комнаты ее. Конечно, это не так. Леонелло, камеристки и советники тотчас встают и спешат к двери.

И вот они с Альфонсо остаются наедине в красивой комнате, а на потолке богиня Аврора в золотой колеснице оттесняет мрачный сумрак ночи.

– В нашей жизни, – начинает Альфонсо ровным голосом, – время от времени будут происходить события, которые покажутся вам необъяснимыми. Не стоит в них вмешиваться. Борьбу с любой угрозой нашему положению и репутации предоставьте мне. Вас она не касается. Я просил вас не покидать покоев, однако же вы здесь. Произошедшее ночью…

Эту жуткую речь, от которой у Лукреции дрожат ноги, прерывает скрип двери из другого конца салона.

К ним шагает подмастерье Джакопо с беретом в руках. Покосившись на него, Альфонсо показывает на сундук.

– Вот он.

Джакопо обходит середину комнаты, где стоят Альфонсо с Лукрецией, достает из сумки кожаный шнур и обвязывает сундук.

– О некоторых делах… – продолжает Альфонсо, словно Джакопо нет в комнате. Ах да, он ведь считает подмастерье не только немым, но и глухим! – …вам лучше не знать. Прошу лишь об одном: чтобы компас вашей преданности, фигурально выражаясь, всегда показывал в нужном направлении. Вы моя жена. Едва ли стоит напоминать, что ваш первейший долг – передо мной. Не перед вашими придворными дамами, не перед моими сестрами или кем-либо еще. Я ваш супруг и защитник. Так позвольте вас защищать.

За его спиной Джакопо косится то на него, то на Лукрецию. Он поднимает сундук на плечо не спеша, осторожно, растягивая время. К двери юноша шагает медленно, и на один пугающий миг кажется, что он сейчас развернется и пойдет прямо к ним. К счастью, Джакопо передумывает, только покрепче берется за узел на сундуке. А ведь он несет ее платье и совсем скоро поставит его в мастерской, откинет крышку, вдохнет запертый в сундуке воздух ее покоев, будет касаться ткани рукой, поднимать, встряхивать, изучать взглядом, думать, какие смешать красители, чтобы передать цвета на портрете Бастианино. Будет воображать ее в этом платье, вспоминать, как оно облегало ее тело, складками ниспадало с ног; наклонится над ним, рассматривая; оно не покинет его мыслей днем и будет приходит во снах ночью.

– Уверен, – продолжает Альфонсо, – ваш отец поступает так же и ограждает вашу мать от тех сторон его правления, которые считает неподобающ…

– Напротив, – горячо возражает Лукреция, забыв, перед кем стоит, – отец делится с мамой всем. Он советуется с ней по многим вопросам, передает ей власть перед каждым отъездом, всегда спрашивает ее мнения и ценит ее советы…

– Прелестно, – сквозь зубы цедит Альфонсо. – Однако же ваш отец один человек, а я – совсем другой. А вы, дорогая, всего лишь дитя.

Из-за плеча мужа, закрывающего почти всю комнату, она видит у двери Джакопо. Юноша мешкает на пороге, уже потянувшись к засову.

– А потому прошу вас вернуться к себе, как было велено, и не выходить, пока я не позволю, – продолжает Альфонсо, поглаживая ее подбородок ногтем. – Вам ясно?