Читать книгу "Портрет Лукреции"

Она поспешно кивает. Джакопо толкает дверь, перешагивает через порог и, бросив на нее прощальный взгляд, уходит. Лукреция всей душой мечтает вырваться и побежать за подмастерьем. Свернуться бы в этом сундуке вместе с платьем, и пусть Джакопо унесет ее из castello через ворота, через разводной мост и – прочь отсюда!

– Да, – вместо этого отвечает она, разглядывая Альфонсо, его волосы, на которых еще видны следы от гребня, свежие царапины, будто бы от чьих-то ногтей. – Ясно.

Вернувшись в покои, Лукреция отпускает служанок, поплотнее закутывается в шаль и встает у окна, за которым видны часть рва, главный разводной мост и ряды улиц.

Зима явилась без предупреждения. Возможно, всему виной северный климат или промозглая сырость реки По, однако же времена года в Ферраре сменяют друг друга, как страницы в книге: в один день стоит лето, на следующий деревья сбрасывают листву, потом приходит мороз, и ледяные ветры проникают сквозь щели в стенах и окнах. Лукреции привычнее тосканский климат, когда тепло и свет угасают постепенно, медленно сменяются осенью, а зима смущенно подкрадывается следом.

Прислонившись лбом и пальцами к прохладному стеклу, Лукреция ждет. При каждом выдохе на стекле появляется скромное облачко тумана и пропадает на вдохе.

По мосту строем шагают стражники, три ряда по два человека, и за плечом у каждого меч. Они скрываются в переулке за площадью. Мужчина в черной накидке переходит мост и исчезает в сторожке привратника. Выбегают двое слуг с корзинами и расходятся в разные стороны.

И тут по разводному мосту стучат колеса: из ворот мчится телега, запряженная пегой лошадью; кучер привстает и хлещет лошадь кнутом, еще трое слуг бегут рядом. Телегу догоняют трое стражников со шляпами в руках; головы у них непокрытые, лица искажены страданием.

А в телеге виднеется… Лукреция вытягивает шею, встает на цыпочки. Да, в телеге длинный прямоугольный предмет, накрытый тканью.

Этого она и ожидала. Лукреция не совсем понимает, что именно произошло, что все это означает. Спешка слуг, их тревога, зловещий свист кнута, отчаянный бег стражников, которые до сих пор не отстают от телеги, пока та мчится по площади, заворачивает за угол и пропадает в узком проеме между зданиями.

Телега давно уехала, стражники прекратили погоню и повернули обратно в castello; один из них обнимает товарища за плечи. Лукреция всматривается в проем, не сводит с него глаз, будто телега вот-вот вернется, и кучер на ней будет совершенной спокойным, а груз – самым обыкновенным.

Она спорит с собой и собственными глазами. Они не видели ничего странного, это ошибка, показалось… Но сердце чует неладное. Предмет на телеге был длинный и узкий, прямоугольный. Как ящик или кровать. Или гроб.

Она долго не отходит от окна. Смотрит, как по пьяцце расхаживают люди: кто в одну сторону, кто в другую. Смотрит, как дети держат родителей за руку. Смотрит, как женщина несет на спине большой тюк, мужчина катит бочку босыми грязными ногами, девушка тянет собаку за поводок, а два ее брата несут охапки дров. Смотрит, как тускнеет небо, как на каменные здания ложится тень.

Она все еще у окна, когда телега возвращается. Теперь лошади лениво постукивают копытами по мосту, а кучер сидит в уголке, зажав под мышкой свернутый кнут. Телега пуста.

Клелия с Эмилией находят Лукрецию у окна совсем закоченевшую, усаживают в кресло, растирают замерзшие руки и ступни; Эмилия с ложечки кормит ее горячим бульоном, а Клелия мягко укоряет: так и простыть недолго!

– Что-то случилось, – повторяет Лукреция. – Я точно знаю.

Эмилия избегает ее взгляда, приносит одеяла, разводит огонь.

– Знаю… – только и может вымолвить Лукреция.

– Откуда? – шепчет Клелия Эмилии.

– Не думайте об этом, – увещевает Эмилия, поглаживая Лукрецию по руке. – Ни о чем не думайте.

Когда Клелия уходит на кухню за водой, чтобы вымыть Лукрецию, та поворачивается к Эмилии, хватает ее за плечо и усаживает рядом.

– Рассказывай.

– Нет, пожалуйста, не спрашивайте! – умоляет камеристка. – Не надо.

– Говори.

Эмилия предлагает сыграть в карты. Или, может, госпожа хочет порисовать? Принести бумагу?

– Эмилия, твоя мать меня кормила грудью, мы с тобой молочные сестры. Ты знаешь меня дольше, чем я саму себя. Мы с тобой многое прошли вместе. Пожалуйста, расскажи мне все.

Эмилия касается шрама одним пальцем, потом другим, отвечает неохотно. Она слышала от служанки на кухне, а та – от слуги в приемной герцога, якобы его высочество герцог прознал, что Эрколе Контрари… – тут Эмилия умолкает, осторожно подбирает слова, – …запятнал честь сестры герцога, госпожи Элизабетты. И герцог приговорил Контрари, капитана гвардии, к смерти.

Здесь история Эмилии внезапно и подозрительно обрывается. Нет, это точно не конец!

– Продолжай.

– Нет, – шепчет Эмилия, качая головой.

– Да. Рассказывай.

– Госпожа Элизабетта, – продолжает камеристка нерешительно, – не выразила раскаяния, не осудила Контрари. Сказала, что любит его, а он любит ее. Тогда герцог приказал… – Эмилия умолкает, сглатывает слюну, – …приказал повесить Контрари на глазах госпожи Элизабетты.

Лукреция вслушивается в каждое слово, каждый звук, каждый слог и миг тишины между ними. Каждое предложение она продумывает бережно, внимательно, чтобы ничего не упустить.

– И… – начинает Лукреция неуверенно. О чем спросить? Она будто со стороны слышит собственный голос: – …его приказ выполнили?

Эмилия кивает.

– Герцог приказал двум гвардейцам Контрари исполнить приговор. Днем, в Salone dei Giochi. Но они… не смогли. И это сделал Бальдассаре.

– Бальдассаре? – повторяет Лукреция. – Леонелло Бальдассаре?

– Да.

– А госпожа Элизабетта?..

– Была там.

– А мой муж?

– Он смотрел. Велел страже побыстрее схватить ее, чтобы не убежала.

Лукреция говорит через силу. Приказывает языку и рту издавать звуки. Сообщает Эмилии и Клелии, которая уже вернулась, что передумала мыться. Она хочет побыть одна.

Долго стоит в салоне, наблюдает в окно за облачками пара, что поднимаются над тазами с горячей водой из кухни. Клубы извиваются, подобно змеям во власти заклинателя, уползают к окнам и сбрасывают шкуры на холодное стекло. В мгновение ока вид на пьяццу затуманивается, и Лукреция уже не в башенной комнате, а в ящике, закрытая от мира.

Она плетется в покои, надевает шерстяную накидку и туфли. Завязывает шнурки на шее, натягивает капюшон. Затем выходит в коридор.

Она проворно шагает по кирпичному полу, придерживая капюшон, переступая из одного отблеска огня на полу в другой, как темный мотылек. Услышав голоса в коридоре напротив, юрко прячется в алькове, прижимается к стене.

Поэт Тассо проходит в сопровождении придворной дамы Нунциаты – она повисает на его руке, и кончик ее шали волочится по полу. Тассо мрачен, подавлен, почти не обращает внимания на спутницу.

– …он вызвал лекаря, – рассказывает женщина, заглядывая поэту в лицо. – Но она не соглашается его впустить.

– Ужасно, – отвечает Тассо привычным гулким голосом. – Чудовищная трагедия.

– Поспешим. – Дама, дрожа, оглядывается через плечо. – Идемте. Не стоит разгуливать в такую ночь.

Они исчезают за углом, и Лукреция выходит из укрытия. Эта женщина ей почему-то неприятна, но она права. Этой ночью над castello и правда нависла зловещая тень: воздух в комнатах и проходах отдает зловонием, давит на обитателей, будто обремененный событиями ночи. Царит непривычная тишина, лишь иногда внезапно прерываемая странными звуками – то глухими, загадочными, то громким эхом вдалеке. Шаги Лукреции по ступенькам отдаются от стен, тихие «топ-топ» искажаются и звучат чудовищными ударами, от которых грудь покалывает иглою страха.

Она торопится, почти бежит по нижнему этажу. Если Альфонсо ее увидит, если Бальдассаре или его люди встретятся ей на пути, если Альфонсо зайдет к ней в покои и обнаружит пустую кровать, что тогда?

Ей все равно, все равно. Пусть видит, пусть знает. Ей все равно!

Она повторяет эти слова на бегу, забыв об упавшем капюшоне; стучит в покои Элизабетты, отталкивает ее придворную даму, хотя та пытается ее остановить: ей жаль, но госпожа сегодня никого не принимает!

Лукреция, задыхаясь, врывается к Элизабетте. Сегодня сочная розовая драпировка впитала в себя ночную тьму и приобрела тусклый багряный оттенок.

Придворная дама пытается выставить Лукрецию, рассыпаясь в извинениях и мольбах. Конечно, она не смеет притрагиваться к самой герцогине, однако широко расставляет руки, словно защищает комнату от лихорадочного взгляда непрошеной гостьи.

Лукреция прекрасно знает, как поступить: несмотря ни на что, она дочь своей матери. Подняв подбородок, она глядит на женщину сверху вниз. «Я герцогиня, говорит ее поза, – а ты мешаешь мне пройти».

– Отойди, будь добра.

Вздохнув, женщина отходит к стене, бормоча под нос извинения.

В комнате звучит тихий шорох, слышится что-то вроде кашля или хрипа. То, что Лукреция в тусклом свете приняла за груду одежды на диване, внезапно шевелится.

– Это ты, – произносит безжизненный голос.

Лукреция подбегает к дивану и опускается на колени. Во мраке она видит лицо, опухшее и желтое, словно лик луны. Наверное, произошла ошибка, это Нунциата, но нет – сжав руку женщины, она видит кольца Элизабетты; в высоких бровях и темных глазах тоже угадыва…

– Как ты посмела сюда явиться? – спрашивает Элизабетта новым, хриплым голосом. – Что тебе нужно?

Лукреция сжимает руку золовки.

– Я хотела тебя увидеть. Я слышала… Это ужасно, мне очень-очень жаль… Поверить не могу, не могу…

– Тогда ты еще глупее, чем я думала! – вскипает Элизабетта, вырывает свою руку из руки Лукреции и отворачивается, спрятав лицо в подушку.

Лукреция отшатывается, уязвленная. Ждет с минуту, не поднимаясь с колен. Где-то за спиной стоит служанка, только и ждет, когда ее можно будет выпроводить.

– Ты скорбишь, – наконец, выдавливает Лукреция. – Я понимаю и…

Элизабетта горько усмехается.

– Понимаешь? Неужели? Меня заставили смотреть! Держали силой, пока его душили голыми руками!

– Не могу выразить, как…

– Скажи, ты любишь моего брата?

– Д-да, конечно… – запинается Лукреция.

– Правда?

– Я…

Элизабетта с усилием встает. Как она изменилась! Волосы спутанные, висят колтуном на одной стороне головы и куда короче, чем ожидала Лукреция. Высокая корона волос, которую Элизабетта обычно носит, на поверку оказывается шиньоном, локонами, состриженными с другой женщины. Кожа век красная, раздраженная, будто ее терли холстиной.

– Ты и представления не имеешь, что такое любовь, – говорит Элизабетта. – Ты всего лишь дитя. – Она кладень ладонь на щеку Лукреции, щиплет ее за ухо другой рукой. – Хорошенькая глупышка, разнаряженная в золото и шелка. Вроде ручной обезьянки.

Лукреция чувствует себя флагом, который порыв ветра дергает в разные стороны. Куда ведет этот разговор, что будет дальше?..

– Я очень сожалею, – повторяет она, – о случившемся, и…

Элизабетта притягивает ее лицо к своему; кислое дыхание золовки отдает железом. Она похожа на разбитое окно, покрытое сетью трещин.

– Это ведь ты ему рассказала, да? – шепчет она, впиваясь в Лукрецию взглядом. – Зачем? Я думала, мы подруги.

– Мы… мы и есть подруги! – запинается Лукреция в ужасе. – Я ему не рассказывала! Честно!

– В самом деле? Кто-то же ему рассказал. Думаю, ты.

– Не я! Я бы никогда так не поступила. Никогда.

– Клянешься?

– Клянусь, Элизабетта! Он… – Лукреция думает, как правильнее выразить свою мысль: – Он умеет выяснить правду, проникнуть в самую суть. Не знаю, как у него получается, но стоит ему взглянуть на человека, и он узнает самые сокровенные тайны. Он снимает все покровы, за которыми люди прячут…

Вздрогнув, Элизабетта невольно отшатывается от Лукреции.

– Ты права. Такой он и есть. – Она прячет лицо в ладонях и сидит так минуты две. А когда отнимает руки, ее прекрасное лицо по-прежнему искажено болью почти до неузнаваемости, но горечи на нем уже нет. – Я тебе верю, – бормочет она и рассеянно берет Лукрецию за руку. Из уголка ее глаза скатывается слезинка, потом еще одна и еще. Элизабетта не утирает их, и они свободно капают на платье, оставляя темные пятнышки на ткани.

Лукреция так и стоит на коленях, сжимая руку золовки.

– Бедняжка Лукреция, – вдруг произносит Элизабетта и отворачивается.

– Я? Ведь это ты…

– Нет-нет. – Элизабетта поправляет складку на платье. – Я уезжаю на рассвете. В Рим, к Луиджи, другому моему брату. Вряд ли я когда-нибудь вернусь. Мне Альфонсо не муж. Я могу уехать. А ты – нет.

И снова Лукрецию обдают порывы переменчивого, бурного ветра.

– Я вполне довольна…

– Послушай меня, маленькая Лукре, – нараспев тянет Элизабетта, маня ее пальцем, прижимаясь к ней лбом. – Ты понятия не имеешь, на что он способен, – выдыхает она, до боли сдавив лоб Лукреции своим. – Чтобы править так хорошо, так решительно, нужно совсем не иметь сердца. Он сразу подчинил себе феррарский двор, но какой ценой? Какие ужасы он творил! – Она сжимает руку в кулак и бьет себя в грудь. Лукреция вздрагивает. – Вот здесь у него ничего нет. Пустота. И знаешь, что еще?

– Что?

Лицо Элизабетты искажается страдальческой улыбкой.

– Он ни разу, – шипит она, – не сделал женщине ребенка. Ни единого, даже…

– Может, ты просто не…

– …ни одной женщине, ни здесь, ни где-нибудь еще! Никогда! Понимаешь? Ходят слухи, что он не способен произвести наследника, что герцогский род прервется, и, конечно, он выходит из себя: он всегда знает, как о нем сплетничают, уж не представляю, откуда. Учти: во всем обвинят одного человека. Догадываешься, кого?

Давящий лоб Элизабетты и несвежий запах ее тела одолевают Лукрецию, она совсем выбилась из сил.

– Тебя! – выдыхает Элизабетта ядовито, почти злорадно. – Во всем обвинят тебя. Так что берегись. Будь очень, очень осторожна.

Она отталкивает Лукрецию и говорит даме в углу:

– Я устала. Уведите ее.

Лукреция возвращается к себе, запирает дверь, зажигает свечу и ставит у постели, задергивает полог, не открывает ни Клелии, ни Эмилии. Не подходит к двери, когда они приносят завтрак, когда слышит стук колес – похоже, Элизабетта уезжает, – когда служанки увещевают ее через замочную скважину, и даже когда Нунциата собственной персоной стучит и требует их впустить.

Только когда Эмилия шепчет в замочную скважину, что его высочество герцог с consigliere Бальдассаре на несколько недель уехал в Модену, Лукреция отодвигает засов.

Она просит Эмилию принести ей меховую накидку, ей хочется побыть на воздухе. Невыносимо сидеть в четырех стенах, а мужа все равно нет, и некому приказать ей сидеть в покоях. Ей нужно небо над головой, ей нужен ветер в волосах. Конечно, из castello выйти нельзя, стражники не выпустят ее без разрешения Альфонсо, поэтому она согласна на любое открытое пространство. Лукреция идет в оранжерею, бродит от стены к стене, блуждает среди деревьев, теперь уже совершенно голых, без листвы и почек. Поднимается по каменной лестнице на все башни, кругами ходит по зубчатым стенам. Шагает с террасы на террасу, смотрит на город, его крыши и водостоки, а еще на ровную долину с одной стороны и вершины Апеннинских гор с другой.

Как из ниоткуда накатывает внезапная тоска по дому. Захлестывает грусть, погребает под своей толщей, как тяжелая волна. Больше всего на свете Лукреция мечтает вернуться в коридоры палаццо, гулять по комнатам и террасам. С острой болью, похожей на зубную, она вспоминает вид на пьяццу из крытого перехода, верхушки статуй, привычный запах Арно. Как может зима во Флоренции начинаться без нее? Неужели деревья сбрасывают листву? Горожане достают из шкафов шерстяные шапки? Солдаты из Швейцарии надевают теплые плащи?.. Она рассеянно бродит по террасам, а сама перебирает в памяти ежедневные заботы домашних. Вот сейчас готовят стол в детской к полднику. Вот сейчас папа упражняется. Вот сейчас мама гуляет с придворными дамами. Вот сейчас зовет Изабеллу посидеть с ней в салоне. Вот сейчас София сбрасывает туфли и кладет ноги на табуретку у огня.

И все это – без нее. Как такое может быть? Лукреция ходит и ходит вокруг апельсиновых деревьев, гадает: «Почему они все там, а я – здесь?» Она ведь одна из них: форма глаз у нее, как у отца и братьев, а лоб и нос – как у мамы и сестры, они все выросли за одним столом, ее портрет висит среди их портретов. Она – одна из них. Ей не место среди тех, кто калечит людей, изгоняет родственников и сажает в тюрьму, убивает и строит козни, покидает дом и замышляет недоброе.

К концу первого дня без Альфонсо свита Лукреции устает от ее неуемности. Клелия не выносит высоты и потому не поднимается на зубчатую стену, только хныкает и жалуется из окна башни, упрашивает госпожу вернуться в комнату, поесть и наконец отдохнуть. Его высочеству, дескать, не понравятся ее прогулки на холоде, он рассердится, когда узнает. Эмилия тоже не любительница узких зубчатых стен, однако же не отходит от Лукреции. Служанка дрожит в тонкой шали, но наотрез отказывается взять накидку хозяйки: негоже это. Цепляясь за стену и отводя глаза от пропасти под ногами, она всюду следует за Лукрецией, растирает ее сжатые кулаки, убирает волосы с глаз, упрашивает пойти в покои, немного поесть, выпить вина.

Лукреции так страстно хочется сбежать отсюда, вернуться домой, что она заболевает. От одной мысли о еде ей становится дурно; она не может усидеть на месте. Стоит только сесть за стол или лечь, как перед глазами возникает красивое лицо Контрари, искаженное смертной мукой, кровоподтеки на его шее, или руки Бальдассаре с широкими костяшками и короткими пальцами, или прелестная Элизабетта, измученная горем. Как бы ни упрашивали служанки, Лукреция не останется в комнате. Тоска хочет повесить ей на руки и ноги свои кандалы, а потому останавливаться нельзя, иначе спастись не получится.

И вот она переходит с одной террасы на другую, с одной зубчатой стены на следующую, и непрестанно воссоздает в памяти палаццо. Неровные доски в детской, скрипящие в сырую погоду; бахрому скатерти, гладкие деревянные стулья, шаги братьев, расписной потолок салона, каждое лицо, каждый кусочек ткани, каждое облачко на небе.

Она просит Клелию вынести на лоджию сундучок и маленький стол. Получив нужное, останавливается ненадолго, берет лист бумаги и пишет родителям.

«Пожалуйста, – выводит она густыми чернилами, а ветерок колышет ее перо, будто хочет вырвать из рук. – Позвольте мне вернуться домой».

Хорошенько задумывается, что сказать, как выразить свою тоску.

«Я по вам очень скучаю, – выводит ее перо. – Пожалуйста, пришлите за мной».

Как описать произошедшее в castello? Рука отказывается написать имя Контрари, а мозг шипит: «Контрари, Контрари, Контрари», пока голова не начинает кружиться, но Лукреция все же называет его «капитаном гвардии». Она пишет: «убили», она пишет: «заставили смотреть», она пишет: «Элизабетта уехала» и «Она была моей единственной подругой». Перед тем как оставить подпись, она добавляет самое главное: «Мне страшно здесь оставаться».

Лукреция запечатывает конверт и передает Эмилии, не Клелии. Она не доверяет ей и никогда не доверяла. Ей неприятен хитрый, уклончивый взгляд, вечно потные бледные руки. Страдание открывает Лукреции глаза: Клелия всегда шпионила за ней для Нунциаты, описывала все ее поступки. Не важно, все равно Лукреция не заберет ее домой, они с Эмилией поедут одни. Если папа велит ей вернуться, Альфонсо не посмеет возразить. Через день-другой отец пришлет лошадей и охрану, и – домой, через Апеннины! И тогда, рано утром, перед ними раскинется Флоренция, река Арно меж домов и зданий, сияющий на солнце купол и зубчатые стены палаццо, похожие на крепкие зубы медведя. Мама с папой радостно ее встретят: они очень скучали по дочке и ждали ее возвращения. Они заметят, какая она стала взрослая, изысканная.

На третий день отъезда Альфонсо за ней отправляют придворную даму Нунциаты. Лукреция ушла на закрытую террасу в северо-восточной части castello и велела настежь открыть все окна – пусть по комнате гуляет свежий воздух. Придворная дама выглядывает из окна и, заметив, как Лукреция ходит из одного конца террасы в другой, закутанная в меха, велит Эмилии с Клелией сию же минуту завести ее светлость внутрь, иначе она простудится и заболеет. Лукреция не обращает на женщину внимания, не откликается даже на просьбы Эмилии зайти в комнату и хоть немного отдохнуть.

На следующий день, когда Лукреция бродит среди голых деревьев в оранжерее, к ней поднимается Нунциата собственной персоной. Запыхавшись, она прижимает ко рту платок, чтобы случайно не вдохнуть загадочную болезнь Лукреции. Так как Альфонсо пришлось уехать, говорит золовка сквозь ткань, теперь она ответственна за герцогиню. Говорят, Лукреция отказывается вернуться в дом? Что за странная блажь? Это из-за смерти Контрари? Такая чрезмерная скорбь по другому мужчине попросту неприлична, равносильна измене. Лукреция всегда должна быть верной Альфонсо, неужели она не понимает?

Лукреция, отвернувшись в сторону города, отвечает: она не желает это обсуждать. Нунциаты происходящее не касается.

– Не касается? – повторяет Нунциата глухо. – О чем ты?

– Я вам с самого начала не нравилась, – отчеканивает Лукреция. – Все равно я скоро уеду.

– И куда же? – сердито спрашивает Нунциата, дрожа от холодного ветра.

– Во Флоренцию, конечно, – ставит точку Лукреция.

Нунциата никуда не уходит, только шипит о чем-то с Клелией. У Лукреции жар? Почему она ведет себя так странно? Откуда взялась эта бессмыслица про Флоренцию? У нее заболевание кожи, кашель, боль в горле? Клелия каждый раз качает головой.

– Тогда что? – недоумевает Нунциата.

Клелия пожимает плечами, говорит: Лукрецию тошнит, она отказывается от еды, иногда получается уговорить ее на несколько глотков молока, и все. Нунциата сбрасывает с лица платок, задумчиво оглядывает Лукрецию всю, от бледного лица до ног, и поспешно уходит, загоревшись новой идеей и явно довольная.

Лукреция теряет счет времени. Она снова и снова обходит каждую лоджию, каждую террасу, каждую зубчатую стену castello и возвращается только к сумеркам. В полудреме беспокойных ночей она видит, как угасает огонь, оставляя одни угольки, и как его подпитывают дровами. Ранним утром иней рисует на окнах узоры, похожие на разветвленные листья папоротника – словно к стеклу прижали ледяное перо. Ей приносят бульоны и всевозможные варенья, но Лукреция отсылает служанок прочь. На рассвете она одевается потеплее и выходит на террасу или в оранжерею, а Эмилия плетется следом.

Лукреция поднимается по узкой лестнице на юго-западную башню, как вдруг ей приносят письмо. Краем глаза она замечает аккуратный, наклонный почерк матери и поспешно вырывает письмо из рук слуги. Потом садится на холодную ступеньку и открывает конверт.

Послание короткое, скорее отписка, в нем нет ни приглашения домой, ни обещания выслать лошадей. Похоже, мама торопилась к отцу в кабинет, лишь на минутку села за scrittoio и поспешно набросала ответ на листке бумаги. А потом с нетерпеливым «Держи!» сунула в руку камеристки.

Дрожащими пальцами Лукреция подносит письмо к глазам.

«Дорогая Лукре!

Какое тревожное, безрассудное письмо ты мне прислала! Прошу, не давай волю воображению – разумеется, ты и сама знаешь, что с детства страдала от буйной фантазии. Помни: Альфонсо – человек чести, а значит, твой покровитель во всем. Очень жаль, что тебя так расстроил отъезд ее светлости Элизабетты. Конечно, потеря подруги – печальное событие. Однако в этом есть и положительная сторона: ты сможешь больше времени проводить в компании ее светлости Нунциаты, уже не страдая от сестринского соперничества, которое ты упоминала. Настоятельно тебе советую, милая моя доченька, прежде всего подумать о своем положении при дворе, а по-настоящему укрепить его ты сможешь только после рождения наследника. Не сомневаюсь, что материнство принесет тебе уверенность в завтрашнем дне и душевный покой, о которых ты мечтаешь. Твой отец со мной полностью согласен.

У нас все хорошо. Изабелла обучила всех новой карточной игре, и мы, признаться, чрезмерно ею увлеклись. Сегодня у меня примерка нового платья, бежевого с вышитыми вставками. Мальчики хорошо учатся. Горячо тебя обнимаем.

Твоя любящая мама».

Лукреция читает послание матери дважды: сначала только пробегает глазами, потом вчитывается в каждое слово. Закончив, она кладет его на колени и безучастно смотрит, покуда слова и предложения не расплываются в черные полосы, похожие на цепочки муравьев.

Затем наклоняется и опускает край письма в пламя свечей на стене. Поначалу огонь не верит своему везению и отказывается поглотить листок. Затем, опомнившись, жадно лижет уголки бумаги, окрашивает их в черный, сморщивает и наконец пожирает.

Письмо горит быстро, радостно, освещает сырые ступени дрожащим оранжевым отблеском. Вскрикнув, Эмилия бежит к Лукреции, трясет ее за руку; листок падает на пол. Служанка топчет и топчет горящую бумагу, пытаясь затушить огонь.