Текст книги "Портрет Лукреции"

Сидящий на корточках юноша весело смеется.

– Нет. Хотя, в определенном смысле… Мы подмастерья художника. Ну, одни из нескольких. Я Маурицио, а это Джакопо. – Он похлопывает лежащего ладонью. – С ним нелегко, и все же мы его любим.

– Сколько всего подмастерьев?

– По-разному бывает. От пяти до десяти одновременно, смотря сколько заказов. Джакопо занимается тканями, а я…

– Тканями?

– Да, – улыбается юноша. – Рисует, как они ниспадают с рук или ног, как на них ложится свет, как меняются оттенки рядом со свечой. Не так-то просто! Тут Джакопо лучше всех.

– А ваш учитель не?..

– Он? Бога ради! – фыркает Маурицио. – Бастианино не станет пачкаться из-за какой-то ткани! Нет, он берется за лицо, иногда за руки, если не слишком пьян; а если совсем пьян, Джакопо нарисует за него. Только герцогу молчок, ладно? – Он подмигивает, лукаво улыбнувшись. – Джакопо достаются ткани, а мне – фон.

– Фон?

– Ну. – Маурицио бесцеремонно поднимает Джакопо и усаживает на скамейку. – Холмы, озера, деревья…

– Не знала, что работу разделяют.

– Конечно, всегда. Для всех в мастерской находится задание. – Он садится рядом с другом. – Итак, что скажешь о герцогине?

Лукреция молчит. Наверное, в халате и без обуви она показалась подмастерьям служанкой.

– Говорят, она очень молодая и красивая, – продолжает Маурицио. – Это правда? А волосы у нее, как у самой Венеры Милосской.

– Я… не знаю.

– Разве ты ее не видела?

– Ну…

– Муж ее прячет за семью замками? Судя по слухам, на него похоже.

Лукреция прислоняется головой и ладонями к стене. Твердая лепнина успокаивает.

– А что ты слышал?

– Что он двуликий Янус, в нем две стороны. И он переходит от одной к другой вот так, запросто. – Маурицио щелкает пальцами.

Лукреция мотает головой, пытаясь привести мысли в порядок. За семью замками? Двуликий Янус? Давным-давно учитель рисования показывал ей картину с этим двуглавым богом: в одну сторону смотрело молодое, гладкое лицо, а в другую – мрачное, изможденное заботами. Ее муж и вправду таков?

– Как бы то ни было, – весело заключает Маурицио, – на герцогиню очень хочется поглядеть, особенно если она такая, как люди говорят. Да, Джакопо? – Он подталкивает друга локтем, и Джакопо слабо улыбается.

– А ты чем занимаешься? – Маурицио одобрительно оглядывает Лукрецию с головы до ног. – Ежели на вилле все девушки на тебя похожи, то работать будет легко.

Лукреция не удостаивает его ответом и обращается к Джакопо:

– Как вы? Мне пора идти, но я вас не оставлю, пока не придете в себя.

Маурицо приобнимает Джакопо и ерошит густые кудри друга.

– Ему намного лучше.

– Джакопо, вы хорошо себя чувствуете? – беспокоится Лукреция.

– Ах да, он не разговаривает, – спохватывается Маурицио и выпускает товарища.

– В самом деле?

– Да.

– Никогда?

– Никогда. Он немой.

– Я и не догадалась, он…

– Или говорит на странном языке, никто из наших его не понимает. Мы даже не знаем, откуда он. Бастианино сказал, что нашел Джакопо в воспитательном доме где-то на юге и выкупил у монахов, потому что Джакопо еще мальчиком умел изобразить что угодно – взглянет на вещь всего на мгновение и рисует по памяти. Мы уже привыкли к его немоте. Просто отдых для ушей: обычно люди очень болтливы, прямо как я. Ну да ладно. Скажи, как тебя зовут? Мы еще увидимся?

Подмастерья сидят спиной к стене, на их плечах висят сумки с принадлежностями; Маурицио приветлив и открыт, Джакопо бледен, насторожен.

– Думаю, да, – кивает Лукреция.

Она растолкла ингредиенты и смешала с маслом, добавила в охру и кармин свинцовые белила и набросала этой краской пятна для будущих персиков, а теперь готовит зеленую краску для чашки. Тритон уже наполовину закрашен, как вдруг заходит Эмилия и сообщает: Альфонсо вернулся из Феррары.

Лукреция смотрит на камеристку, занеся кисть над холстом. Освещение затеняет шрам Эмилии, лучи солнца подчеркивают изысканную утонченность ее черт и локонов под капором, сложенных вместе сильных рук.

– Он… – Мысли Лукреции еще витают в мире живописи, разум ищет нужное соотношение света и тени, расположение фигур и разгадывает извечную хитрую головоломку: как изобразить трехмерный мир на плоском холсте? – Он… м-м-м… посылал за мной?

– Еще нет, мадам. Я подумала, вы захотите узнать о его приезде.

– Да, – рассеянно кивает Лукреция, вытирая кисть. – Разумеется. Пожалуйста, сообщи, если он… когда он… позовет меня.

Поклонившись, Эмилия закрывает за собой дверь, а Лукреция возвращается к картине, довольная передышкой – нет, даже радуясь ей.

Долгие часы она стоит, склонившись к tavola. Переходит от блюда с фруктами к меду, потом к складкам и морщинкам на ткани, передает расположение предметов, их взаимодействие друг с другом; словно уменьшившись до размеров жука, бродит между персиками и по шестигранникам медовых сот. Вместо ножек и усиков у нее чувствительные кисти; она прокладывает дорогу по незнакомому рельефу предметов, пробирается через густую чащу непростого натюрморта.

Лукреция рисует; солнце стоит высоко в небе, затем скользит над скатом крыш. Она не замечает сумерек, суматохи и шума виллы, даже и не вспоминает, что полдня не ела. Она поглощена картиной и сама становится ею. Ничто на свете не приносит такой радости, не утоляет ее тайной потребности, не заполняет пустоты.

Поздним вечером Эмилия вновь стучит в дверь. Не глядя на Лукрецию, камеристка сообщает:

– Его высочество вас зовет, мадам.

Лукреция откладывает кисть, растерявшись. Действительность врывается в мир искусства столь резко, что почти кружится голова.

– Спасибо, Эмилия. Я сейчас же пойду к нему…

Она умолкает, заметив ужас на лице камеристки. Лукреция оглядывает себя: халат, пятна краски, босые ноги…

– Наверное, сначала переоденусь, – смеется она.

– Да, мадам, – с облегчением говорит Эмилия. – Я вам помогу.

Чуть позже, надев лимонно-желтое sopraveste[47]47
  Соправесте – приталенное верхнее платье, введенное во флорентийскую моду Элеонорой Толедской.


[Закрыть] и рубиновое колье, Лукреция мучается от духоты. Окна в парадной зале распахнуты настежь, однако день выдался безветренный и не дает прохлады. Деревья за окном крепко держатся за неподвижные листья, ни одного не роняют. Несколько темных облаков, окрашенных в оранжевый и розовый, грузно застыли над виллой, не в силах пошевелиться.

Лукреция ждет супруга в нелюбимом кресле с жестким сиденьем, набитым колючим конским волосом. Она кладет руки на колени, изображая кротость, но так ей неудобно, ставит локоть на стол, но выходит нарочито. Тихо вздохнув, она берет вышивание, которым неохотно себя занимала в вечера с мужем. Она позабыла, как быть женой, герцогиней. Альфонсо отлучился совсем ненадолго, однако нескольких дней хватило, и привычка совсем исчезла.

Конечно, причина в натюрморте, ее мысли до сих пор поглощены его микрокосмом, и она жаждет туда вернуться. Картина отпустит ее в реальный мир только когда будет готова и Лукреция вернется на свое место – в парадную залу, где положено ждать супруга с вышиванием на коленях.

Опять вздохнув, Лукреция пронзает ткань иглой, туго натягивая нить. Эту окаймленную золотым розу начала вышивать Изабелла еще несколько месяцев назад, но почему-то рукоделие досталось Лукреции. Наверное, сестра нашла занятие поинтереснее, а незаконченную работу по ошибке положили в багаж Лукреции. Теперь вышивка служит ей бутафорией и создает образ девушки, занятой таким бессмысленным увлечением.

Она пытается вышить бабочку на лепестке. Получается скверно: одно крыло больше другого, и насекомое будто заваливается набок. Похоже, Лукреция тоже не доведет работу до конца и эту розу никогда уже не завершат.

Лукреция не владеет иглой и нитью, ее пальцы сразу же немеют, словно чужие. Краски, мел, чернила – вот что ей по душе. Она переворачивает пяльцы и рассматривает изнанку. В глубине луши Лукреция всегда предпочитала некрасивую сторону вышивки, всю в узлах, шелковых полосах и скрученных нитках. Куда интереснее смотреть, каким нелегким трудом достигается совершенство готовой работы. Сразу понятно, где приложила руку Изабелла, а где – Лукреция. Стежки Лукреции более неуклюжие, торопливые, в них читаются нетерпение и досада.

Лукреция переворачивает пяльцы обратно и втыкает иглу. Место пониже ногтя тотчас отзывается болью: промахнувшись, она уколола палец. На кутикуле разбухает малиновая бусинка крови.

Вдруг распахивается дверь. Лукреция подскакивает, засунув палец в рот.

Альфонсо быстро шагает к ней. Видно, тщательно подготовился к встрече, смазал волосы маслом и зачесал назад, побрился, надел манжеты с золотой отделкой.

– Дорогая моя! – Поклонившись, он целует Лукреции руку. – Я очень скучал! Вы здоровы? Наверное, истосковались тут?

– О нет! Я…

– Как?! – Альфонсо падает в кресло, с которого она только что встала. – Совсем без меня не скучали?

Лукреция густо краснеет.

– Конечно, скучала, я неправильно…

– Ни капельки? – поддразнивает муж и усаживает Лукрецию себе на колени. Заметив кровь, подносит ее руку к лицу. – Вижу, поранились. Что случилось?

– О, пустяки! Я вышивала, игла соскользнула, вот и…

– Держите. – Он вынимает из рукава платок и нежно перевязывает пальчик Лукреции.

– Спасибо. – Подумав, она осторожно добавляет: – Как все прошло в Ферраре?

– Хорошо, – только и бросает он. – Прекрасно.

Лукреция, застенчиво примостившись на коленях Альфонсо, глядит, как по снежно-белой ткани платка расползается красное пятнышко. Кровь дает о себе знать, не желает прятаться.

– Вам удалось… заняться вопросом, который вас беспокоил?

Альфонсо обнимает Лукрецию. Опять ей связали руки, опять обездвижили! Вышивка манжетов шуршит и цепляется за ее платье, что-то нашептывает на своем языке.

– Да, удалось.

– И… – Давить не стоит, герцог явно не желал обсуждать эту тему, но любопытство берет верх. Что же произошло за эти дни в Ферраре? – Вы достигли… желаемого?

Он вглядывается в Лукрецию, чуть отстранившись.

– Естественно. – Альфонсо накручивает на палец ее локон. – А знаете, почему?

Лукреция молча качает головой.

– Потому что я всегда… – при каждом слове Альфонсо слегка дергает локон, – …достигаю желаемого.

– Я рада! – с облегчением восклицает она. – Вы убедили матушку остаться в Ферраре? Она дождется моего приезда ко двору? Не терпится ее увидеть! И ваших сестер, конечно. Они согласились остаться с вами? Они…

Лукреция умолкает. Откинувшись в кресле, Альфонсо изучает ее взглядом. Она зашла слишком далеко. Вот бы вырвать поспешные слова из воздуха и засунуть обратно в рот!

– Вижу, вы прекрасно осведомлены, – наконец произносит Альфонсо.

– Прошу прощения. – Лукреция охвачена необъяснимым страхом, ее сердце бешено колотится, а по шее бегут мурашки. Он рассердится? Отчитает ее, как тогда, после жестокого поступка Бальдассаре? – Я говорила не подумавши, и…

– Нет-нет. Любопытно, и как же до вас дошли эти слухи? Очень интерсно знать.

– Простите, не следовало…

Он прерывает Лукрецию, единожды моргнув. Ему не нужны ее извинения.

– И все же ответьте, откуда вы об этом узнали?

Она сидит у него на коленях – разноцветная птица, стиснутая в кулаке. Эмилия рассказала. Только она не назовет имени, не выдаст служанку. Никогда.

– Услышала… случайно. Сами понимаете, пересуды…

– Чьи?

– Точно не помню.

– Слуг или вельмож?

Кого выбрать? Какой ответ лучше? Какой хуже? Какой принесет меньше вреда или наказаний?

– Я… даже не помню… наверное, все понемножку.

Несколько долгих мгновений Альфонсо разглядывает ее, подперев подбородок рукой. Наконец, спрашивает, чем она занималась, нашла ли себе развлечение, и Лукреция понимает, что тема закрыта. Так уехала его мать во Францию или нет? Остались ли сестры в Ферраре? Альфонсо аккуратно снимает ее с колен и направляется к мольберту, где стоит незаконченный натюрморт, накрытый шалью. Снимает шаль и разглядывает картину; шаль падает на пол.

– Изумительно, – хвалит он, увидев персики и мед. Слава богу, под ними не видно серебристой реки и чешуйчатого хвоста тритона! – Просто изумительно. Чудесное занятие, любовь моя, хотя… – Раздается стук. – Войдите, – велит Альфонсо, не оборачиваясь.

В комнату заходят двое подмастерьев: Маурицио бодро шагает впереди, сияя от предвкушения, а Джакопо бредет у него за спиной, опустив глаза. Оба сменили дорожные костюмы на чистые воротнички и блестящие туфли.

– Верно, – припоминает Альфонсо, выслушав робкие приветствия. – Разрешите представить подмастерьев Себастьяно Филиппи, иначе известного как Бастианино. Он будет писать ваш портрет, когда мы вернемся ко двору. А это моя супруга, герцогиня. – Альфонсо показывает на Лукрецию.

Она выходит из угла комнаты к трепетным кругам света, слившимся в одну цепочку вокруг канделябра. Филигранное кружево на ее рукавах, рубиновый кулон и нарядная прическа сияют, и взгляды подмастерьев обращаются к ней.

Узнав ее, Маурицио бледнеет, невольно открывает рот, но тотчас приходит в себя и учтиво кланяется и шепчет, какая ему выпала честь, как он польщен, он ее покорный слуга. Джакопо стоит не шелохнувшись, как испуганное животное, и не сводит с Лукреции глаз. Она мельком вспоминает его липкую кожу, безвольно повисшую шею, торчащие ключицы.

С мгновение все стоят неподвижно.

Потом Маурицио толкает Джакопо локтем, и тот оживает, подобно марионетке, которую дернули за ниточки. Срывает с головы шляпу и отвешивает низкий поклон.

– Извините моего друга, – просит Маурицио. – Ему сегодня нехорошо, и…

– Нехорошо? – перебивает Альфонсо. – В каком смысле?

– Ничего заразного, ваше высочество, – торопливо уверяет подмастерье. – Он… утомился от жары и… долгой дороги.

– Ясно. – Альфонсо берет Лукрецию за руку. – Господа, вот ваша натурщица, ваша муза. – Он обводит ее свободной рукой. – Вы, насколько я понимаю, займетесь эскизами, чтобы мы с вашим учителем могли решить, какой вариант лучше. Все понятно?

– Да, – кивает Маурицио. – Позвольте заметить, ваше высочество, какая для нас честь работать с такой музой…

– Твой друг. – Альфонсо показывает на Джакопо. – Почему он ничего не сказал?

– Он не разговаривает, ваше высочество. – Маурицио похлопывает товарища по плечу. – Вероятно, он немой.

– И глухой?

– Нет, ваше высочество. Слышит он прекрасно, только…

– А он разбирается в эскизах? – хмурится Альфонсо.

– Более чем! – улыбается Маурицио. – Он необычайно одарен, лучший подмастерье в нашей мастерской. Мастер прислал вам своих лучших помощников! Будьте покойны. Джакопо весьма искусен в фигурах и тканях, лучше него только сам мастер. Сами убедитесь, когда ее высочество начнет позировать…

– Да-да. – Альфонсо обрывает подмастерье резким жестом. – Вижу, ты вполне способен говорить за двоих. Что ж! – Он хлопает в ладони. – Не вижу препятствий начать.

Лукреция еще не ужинала, живот тянет от голода, она устала, голова болит. Вот уж чего ей не хочется, так это позировать для эскиза. Увы, ничего не поделаешь: Альфонсо – человек действия. Он ходит по комнате и говорит, что сам выберет позу, так как углубленно изучал живопись и в теории, и на практике, и будет внимательно следить за их работой. Остановившись, герцог предупреждает: от портрета он требует совершенства и не допустит ни малейшего изъяна. Потом ведет Лукрецию к креслу у огня, отодвигает в сторону ее мольберт и ставит два канделябра на стол с мраморным глобусом и кубком.

Подняв глаза на Джакопо, Лукреция встречается с ним взглядом. Как она и ожидала, юноша смотрит на нее, и его лицо пробуждает в ее душе нежность. Она знает, о чем думает подмастерье: не окажись рядом Лукреции, он не стоял бы здесь с бумагой в руках, он бы умер, и на его месте у комода зияла бы пустота. Если она не прибежала бы на шум, не нашла бы его, не знала бы, что делать… Если бы не она… Он смотрит на картину с персиками на мольберте, потом опять на нее, и в его взгляде читается любопытство. Как это необычно, ни на что не похоже – спасти другого человека! Теперь, смутно понимает Лукреция, между ней и этим тихоней, что разглаживает уголки бумаги и берет карандаш, возникла незримая, но неразрывная связь. Оба ее ощущают, оба понимают мысли, поступки и страхи друг друга.

Неясно, почему так произошло и куда это приведет, но свой поступок Лукреция должна хранить в тайне и молчать, подобно Джакопо.

Подмастерья два дня занимаются эскизами. Алебастровая комната теперь занята рулонами бумаги, графитом, углем и мелом, дорожными сумками, сброшенными на пол туниками и плащами. Как-то раз Лукреция видит в приоткрытую дверь, как Джакопо, засучив рукава, работает за столом. Маурицио говорит сам с собой, а Джакопо в ответ смеется.

Как странно! Она впервые слышит от него хоть какой-то звук, причем совершенно обыденный для других – так смеются ее братья, когда шутки ради затевают борьбу.

Она снова заглядывает в комнату. Подмастерья стоят в золотом сиянии рельефных алебастровых стен, как изящные рыбки в чистом пруду. Маурицио разглядывает работу Джакопо, а тот показывает какое-то место на бумаге, и Маурицио, подумав, качает головой. Они умеют общаться без слов. Как Маурицио понял вопрос Джакопо?

Она неохотно отрывается от интересного зрелища и идет в конюшню угостить свою мулицу чашечкой овсянки, припасенной с завтрака.

Следующие несколько дней муж частенько вызывает ее в гостиную, где рассматривает один набросок за другим и отметает непонравившиеся. Маурицио с Джакопо стоят рядом и наблюдают.

– Не то. – Альфонсо бросает свернутый эскиз на пол. – Не то, не то. – Потом достает из груды бумаг следующий и разворачивает на столе. – А вот с этим можно работать. Вы уловили ее нежность и задор, вы… – Умолкнув, Альфонсо поворачивается к подмастерьям. – Кто сделал набросок? Ты? – Он показывает на Маурицио.

– Нет, ваше высочество, – качает головой тот. – Джакопо.

– Тот, без языка?

– Да, господин.

– Тогда попроси его работать в том же духе. И сам постарайся. Я хочу, чтобы на картину вошло все лицо и герцогиня смотрела на нас. Оставьте место под плечи, руки и платье, оно должно поместиться целиком. Вы поняли?

Маурицио с Джакопо возвращаются к наброскам, а Лукреции только и нужно встать в позу, которую выбрал муж. Просто, да не совсем. Через минуту-другую мышцы в поднятой руке начинают ныть, потом гореть. Моргать приходится чаще, чем обычно: наверное, она не привыкла к пристальным взглядам. Кожа на ступнях будто истончилась, словно кости, не защищенные плотью, утопают в пол. Платье давит на плечи, пережимает легкие. Пойти бы в конюшню, оседлать мулицу и уехать прочь из виллы.

Взгляд Лукреции блуждает по комнате: только это движение ей позволяет Альфонсо. Сам он устроился в кресле, уперев руку в колено, и следит глазами то за Лукрецией, то за подмастерьями. Маурицио стоит у стены, на его беззаботном лице теперь написана мрачная сосредоточенность, брови нахмурены; нерешительно проведя карандашом по бумаге, он с тревогой смотрит на Лукрецию. Джакопо, напротив, незыблемо спокоен, как ствол дерева. Его рука уверенно летает над бумагой, взгляд поднимается лишь на мгновение, потом опять скользит к работе, и так непрерывно: вверх, вниз. Глядя на Лукрецию, он видит не человека, а расположение фигур, пересечение плоскостей и углов, игру света и тени.

– Вас утомляет позирование, любовь моя? – тихо спрашивает Альфонсо, встав перед ней.

– Вовсе нет! – Она подавляет зевок. – Почему вы так решили?

– У вас… – Муж поводит рукой, – …рассеянный вид. Усталый. Будто мы вас удерживаем силой.

– Нет, все хорошо.

– Вам не нравится?

– Нравится, честно!

– Тогда, может, постараетесь вести себя подостойнее? – шепчет он.

– Подостойнее?

– Не забывайте, вы моя герцогиня. Это должно читаться в вашей осанке, лице, каждой черточке.

Поджав губы, Лукреция кивает.

– Я постараюсь.

Когда Альфонсо отходит, Лукреция замечает на себе взгляд Джакопо. Она смотрит на него, а он – на нее. Его рука застывает над бумагой, он уже не рисует. Из натурщицы Лукреция превратилась в человека. Он косится на Альфонсо, который снова сел в кресло и теперь стряхивает с кальцони собачьи шерстинки, потом опять на Лукрецию. Губы подмастерья дрожат, но не от смеха. От неодобрения? Тревоги? Сложно понять. Она не сводит с него взгляда, и в воздухе между ними появляется и застывает почти осязаемая нить. Должно быть, и остальные слышат ее потрескивание, видят цвет: то ли красный, то ли синий, а может, смесь и того, и другого, ближе к пурпурному. Невозможно пройти через комнату и не наткнуться на нее: эта связь – или нить – оттолкнет посторонних, у нее свое место в комнате.

А разрывает ее Джакопо. Альфонсо кладет ногу на ногу, и Джакопо вспоминает о его присутствии, о своей работе, вновь склоняется над бумагой и неуверенно проводит карандашом где-то в верхнем уголке. Рука юноши чуть заметно дрожит, словно незримая сила держит его за локоть и немного трясет руку.

Тогда и Лукреция отворачивается к окну и видит на полоске неба над крышей виллы гряду туч в форме наковален.

Погода портится, небеса разверзаются и обрушивают на обитателей виллы настоящую бурю. Лукреция смотрит из окна спальни, как во тьме вырисовываются на миг горы, озаренные вспышками молний, а потом исчезают, появляются, вновь исчезают – череда каменных вершин в мерцающем свете небесного факела. Гром приходит секундами позже и рокочет, как огромный катящийся камень.

На улице воют собаки, запертые, где придется; суетятся слуги, забирая с улицы мебель; деревья гнет порывистый ветер.

Подмастерья должны были собрать вещи и вернуться в город. Теперь, конечно, они никуда не поедут. Лукреция с Альфонсо хотели отправиться сразу после них, но ветер и небо решили иначе. У погоды иной замысел.

Словно в ответ на мысли Лукреции, буря стискивает долину в могучем кулаке. Сначала раздается звук дождя – яростный стук по черепице, чавканье земли во дворе, журчание и бульканье в желобах. Delizia тонет в воде, с промокших стен и крыши стекают ручейки, за считаные мгновения с листвы потоком смывает летнюю пыль.

Подобная ярким речным дельтам, развилка молний оставляет свой ослепительный отпечаток; долина то вспыхивает, то погружается в темноту. Одуряющий жар последних недель отступает, зализывает раны в укрытии. Капли дождя с крупную монету падают на лицо и шею Лукреции сквозь открытое окно. Она протягивает ладони – пусть вода, впитавшая необузданный дух бури, попадет ей на руки.

Эмилия собирает вещи Лукреции в сундуки и сумки.

Камеристка тихо кого-то приветствует: значит, пришел Альфонсо. Лукреция поворачивается к нему. Наверняка он захочет полюбоваться с ней великолепием стихии.

– Окно нараспашку! Чем это вы заняты? Закройте, пожалуйста!

Поначалу его злость кажется напускной: похожий тон использует с мамой папа, когда Элеонора его поддразнивает или упрямится. В такие минуты отец говорит строго, но смотрит на жену ласково, как на балованного ребенка. Вот и Лукреция улыбается Альфонсо.

– Взгляните на бурю! – радостно восклицает она, открыв окно пошире – пусть муж поглядит. – Удивительная мощь! Видите, как потемнело небо, как…

Он сердито шагает к ней и хватает за запястье.

– Я сказал закрыть окно, а раз я велю, значит, надо выполнять! Без раздумий. Без промедления. Вам ясно?

Пальцы у него жесткие, не вырвешься. Тут Лукреция понимает, что он злится по-настоящему, это не игра. Не ослабляя хватки, муж захлопывает окно.

– И не от такого умирают! Ума лишились? Да вы закоченели! И промокли насквозь. – Щелкнув пальцами, он подзывает Эмилию. – Принеси что-нибудь сухое для госпожи. Да побыстрее!

Альфонсо оттаскивает Лукрецию от окна, причем отнюдь не ласково: ее рука повыше локтя стиснута будто кандалами; он отчитывает ее, твердит о холоде, ознобе, а тем временем развязывает ленточки на ее платье. Хватает полотенце, которое принесла Эмилия, и грубо трет лоб, щеки и голые плечи жены, а потом срывает с нее платье. Она прикрывается руками, но Альфонсо не позволяет:

– Стойте ровно, пока не высохнете!

Эмилия подходит к ней со спины; дыхание камеристки щекочет ей шею. Только такое утешение Лукреции и доступно, как бы ни хотелось взять девушку за руку. Эмилия осторожно накидывает zimarra на плечи госпожи и отходит.

– Простите, – бормочет Лукреция, просовывая руки в рукава и завязывая шнуровку. Прежде Альфонсо ее так не пугал, не вел себя так странно. Уж конечно, отец никогда не хватал мать и не волочил через всю комнату, да еще с упреками! Козимо дотрагивался до Элеоноры нежно, с почтением. Ясно, как белый день: Альфонсо отнюдь не чувствует к ней того же, что ее отец чувствует к маме. Лукреция-то думала, люди женятся во имя любви и заботы друг о друге, неразрывной духовной связи, равенства, взаимопомощи; она надеялась на радость и уважение в браке. Грубая хватка Альфонсо подсказывает иное: ее в замужестве ничего подобного не ждет.

– Я не хотела вас сердить. Я только…

– Вы герцогиня, а не дитя малое, откуда такая беспечность? Какой пример вы подаете другим? Стоите у окна всем напоказ! А если вас кто-нибудь заметил?

– Вряд ли меня…

– Мать разве не научила вас вести себя прилично, беречь здоровье?

– Она…

– А если вы в положении? Это вам не приходило в голову? Такое чувство, будто вам не хочется носить моих наследников!

На Лукрецию нападает неудержимый смех, приходится опустить голову, не то Альфонсо заметит. Неужели он правда думает, что беременным нельзя даже на бурю посмотреть?

– Я лишь…

– Гляжу, вам весело, – произносит он с ледяным спокойствием и выпускает ее руку. – И как мне доверять вам в будущем, если…

Сколько можно? Какой бес в него вселился? Чем она заслужила такой выговор? Подумаешь, посмотрела на молнию из окна! Она поднимает голову.

– Альфонсо…

– Не смейте… – Он останавливает ее движением пальца, устало прикрыв глаза, будто молит небо о терпении, – меня перебивать. Ни сейчас, ни впредь. Понятно?

– Да, ваше высочество. – Лукреция опять склоняет голову.

Улыбка и смешливость исчезают без следа; теперь уже не вырвется невольное хихиканье. Она стоит перед разъяренным мужем, словно грешница на покаянии. Плечи опущены, очи долу, ладони просительно подняты – само смирение. Никто бы и не подумал, что она ничуть не сожалеет о своем поступке, что в ее озябшем теле трепещут язычки пламени, лижут ее внутренности; что разгорается и потрескивает подспудный огонь, и дым просачивается в каждый уголок ее тела, в каждую пору, под каждый ноготь. Волосы закрывают ее лицо, и Альфонсо видит только макушку. Он должен поверить, что Лукреция слушает его нравоучения и упреки. На самом деле он только подбрасывает дров во внутренний костер, и тот вспыхивает сильнее, охватывает ее всю. Альфонсо никогда не узнает об этой части ее души и никогда в нее не проникнет, как бы ни хватал ее за руку и ни стискивал запястья.

И все же сквозь рев пламени пробивается мысль: а что дальше? Ее с позором отошлют во Флоренцию, как предвидел когда-то отец? Вернут родителям сразу после свадьбы? Уж лучше умереть от лихорадки здесь, чем испытать на себе гнев отца и разочарование матери.

Сквозь пелену волос она смотрит на свои голые мокрые ступни рядом с отполированными сапогами Альфонсо, на изящную вышивку на складке zimarra, на собственные руки.

Она знает, как нужно поступить, но ее душа противится, хочет умчаться из виллы в лес, жить среди деревьев вместе с дикобразами и куницами-белодушками. В ее волосах запутаются сосновые иглы, а подол платья порастет мхом… Она никогда не вернется к людям.

Тихо вздохнув, Лукреция тянется к руке Альфонсо холодными пальцами. Она исполнит свой долг, иного выхода нет: мечты мечтами, но ей никогда не сбежать в лес. Альфонсо не отталкивает ее, и она подносит его руку к губам, раз за разом целует твердые костяшки.

– Простите меня. Пожалуйста, простите! – повторяет она, как актер – заученную строчку. – Я больше не буду! Гром и молнии меня заворожили, я забылась. Прошу, не сердитесь, мне это невыносимо!

Тишина. Она боится увидеть в лице мужа непонимание и ярость и потому не поднимает глаз. Только ждет, держа его руку у рта, и внутренний огонь потихоньку отступает, гаснет, никнут язычки пламени, и такая глубокая в ней поднимается горечь, что по щекам стекают слезы – настоящие, непритворные.

Когда соленая капля падает Альфонсо на руку, его гнев исчезает, словно расступаются грозовые тучи, уступив солнцу. Ярость сменяется умилением. Он гладит Лукрецию по щеке, вытирает ее слезы большими пальцами. Он опять становится собой, а до того его облик приняло мстительное, яростное чудовище, обрядилось в его воротник и манжеты. Теперь же Альфонсо изгнал нечисть и вернулся.

– Хорошо, – отвечает он ласково и спокойно, как прежде, и целует ее в бровь и висок. – Не будем об этом. Не изводите себя, любимая.

Он привлекает к себе Лукрецию, и она утыкается лицом в его giubbone[48]48
  Мужской верхний костюм со сборками.


[Закрыть]. Ее руки одолевает непонятная дрожь, и она обнимает Альфонсо за талию, чтобы не заметил. Вдыхает его запах и постоянно сглатывает, будто съела кусок, который не в состоянии переварить. Что же дальше?..

Долго гадать не приходится. Одной рукой Альфонсо играет с ее волосами, пропускает волнистую прядь сквозь пальцы. Потом спускается к талии, развязывает пояс, стягивает с Лукреции zimarra. Затем кивает Эмилии.

– Оставь нас.

Когда он наконец уходит из спальни, Лукреция еще немного лежит на кровати, любуясь фресками на потолке. Вот они четко видны, а вот расплываются, если расфокусировать взгляд… Альфонсо и вправду ушел, его нет в комнате.

Она встает и ходит по комнате, перешагивает через аккуратные стопки вещей, сложенные Эмилией, ящики и сундуки; поднимает с пола и надевает платье, домашние туфли, шаль.

Эмилия вежливо стучит и спрашивает, не нужна ли ее светлости помощь перед завтрашней поездкой. Лукреция отвечает: нет, все хорошо, ей ничего не нужно, пусть ложится спать.

Эмилия с минуту ждет за дверью; Лукреция слышит ее дыхание. Надо бы завести камеристку в комнату, закрыть дверь и спросить, видела ли она, как Альфонсо превратился в другого человека прямо у них на глазах. Что это значит и повторится ли такая странность? Наверное, Эмилия скажет: да-да, она тоже заметила; успокоит ее – дескать, временами все мужчины такие, ничего страшного. Лукреция тянется к дверной ручке, но поздно: камеристка уходит.

Что ж, тогда остаются повседневные заботы. Лукреция открывает ящик с художественными принадлежностями, пересчитывает кисти и флакончики с маслом, гладит пальцами жемчужные стенки ракушек, которые служат ей палитрами, гладит мешочки с красителями и минералами, проверяет, надежно ли укрыты соломой ступка с пестиком.

Сундуки с платьями, туфлями, вуалями, шарфами, драгоценностями, мантиями, giorneas[49]49
  Джорнея – длинное верхнее платье с поясом и разрезами по бокам.


[Закрыть], воротниками и ремнями ее не интересуют. Эмилия сложит все ровными стопками, а между ними добавит бумагу и кедровую стружку, чтобы ничего не помялось и не разбилось.

Увидев свое отражение в зеркале, Лукреция замирает, ее сердце бьется в груди, как рыба: на миг ей чудится лицо Марии. Высокий лоб, тревожный изгиб бровей, чуть надутая нижняя губа. Конечно, это вовсе не Мария, не призрак из потустороннего мира – просто она, Лукреция, резко повзрослела.