Текст книги "Портрет Лукреции"

В палаццо жили собаки и кошки, иногда она заставала их в процессе: самец поглощен своим делом, ничего вокруг не замечает, смотрит куда-то в сторону, а самка под ним, покорно опустивши морду. София тоже ее мало-мальски подготовила: показала пальцем пониже пупка Лукреции и засунула палец в тесно сжатый кулак. А еще дала пузырек мази, заткнутый воском, и велела первое время смазываться этим средством перед приходом мужа. Мать молитвенно сложила руки и туманно намекнула о «воле Божьей», «супружеском долге» и «части брака». Поэтому Лукреция знает, что сейчас будет.

Муж удивительно спокоен, деловит, сосредоточен, неспешен.

– Не волнуйся, – шепчет он, прижимая ладонь к ее щеке; голень его скользит между ее ступнями. – Ничего не бойся.

– Я и не боюсь, – шелестит в ответ Лукреция.

Он гладит ее бровь подушечкой пальца.

– Я не сделаю тебе больно, обещаю.

– Спасибо.

– Ты мне веришь?

– Да.

Как иначе? Иного выхода у нее нет. Родные остались далеко позади.

– Ты мне веришь? – повторяет он, поместив ее ладонь себе на грудь.

Раньше она не дотрагивалась до него, не касалась голой кожи. До чего твердая у него грудь, как железо! Странно, непривычно осязать жар его тела, крепкие мышцы, ощущать кости ребер, мощный стук его сердца.

– Конечно, – отвечает Лукреция, и он улыбается, довольный ответом. Одной рукой Альфонсо крепче прижимает ее ладонь к груди, а другую вдруг кладет на ночную сорочку Лукреции, прямо на ложбинку между ее грудей. Не сдержавшись, Лукреция вздрагивает, но ладонь Альфонсо остается на прежнем месте. Воображение разыгралось или на лице мужа мелькает тень сочувствия? Хоть бы так… О, хоть бы! Конечно, мужу позволено трогать жену, где вздумается, и София ее предупреждала, и все-таки Лукреция поражена до глубины души. Альфонсо заметил, как ей тягостно происходящее, и все понял. Значит, больно не сделает, ведь он обещал. И бояться нечего.

Он с улыбкой направляет ее руку себе на горло, щеку, ребра, талию и сам скользит пальцами по тем же местам ее тела; его прикосновения и обжигают, и обдают холодом, оставляют на сорочке следы, будто невидимыми чернилами. А рука Лукреции изучает Альфонсо: колючую щетину, сборчатую кожу губ, атлас обнаженного плеча, кудрявые волосы на груди. Интересная, убаюкивающая игра – повторять друг за другом: грудь, плечо, горло, щека, талия, снова грудь… Разговор идет о нраве трех охотничьих собак Альфонсо, о любимой еде Лукреции. Да, странно все это, зато спокойно. Повторять и повторять… Пожалуй, такое занятие ей по силам. Может, дальше он и не зайдет, ограничится забавной игрой?

Следующий шаг Альфонсо застает ее врасплох: погладив талию, муж не возвращает ладонь Лукреции обратно к груди, а опускает ниже, намного ниже – к месту, которое она не рассматривала, постеснялась остановить на нем взгляд.

По всему родному палаццо стоят скульптуры обнаженных мужчин и богов, поэтому никакой тайны в этой части тела нет. К тому же Лукреция росла с братьями. Много раз она видела, как няньки их купают, и знала о кожаном мешочке и довеске к нему – смешном и беззащитном, спрятанном в забавный чехольчик из собственной кожи, прямо как пугливое морское создание. Изабелла по секрету обмолвилась, что мужчины отличаются друг от друга размером, а Лукреция наивно спросила сестру, откуда она знает, ведь кроме мужа, Паоло, она ни с кем не была, на что Изабелла почему-то звонко рассмеялась и пребольно шлепнула Лукрецию по ноге.

Однако Лукреция не ожидала, что придется трогать это рукой. Что кто-то возьмет ее пальцы – те самые пальцы, которые перелистывали страницы, завязывали ленты, вышивали, отламывали хлеб, поднимали кубки, писали, делали наброски – и мягко, но решительно сожмет вокруг него, чтобы Лукреция привыкла. Она и не догадывалась, что эта часть тела подвижна, изменчива, может принять другую форму.

Не догадывалась, что и весь мужчина тогда меняется, становится иным человеком; порабощенный, он теряет себя, и с этой минуты неспешная игра заканчивается. Разговоры прекращаются. Никаких больше вопросов о любимых фресках. Альфонсо хрипло спрашивает, можно ли снять с нее сорочку, и Лукреция позволяет: разве может она отказать? Он стягивает сорочку, как в лихорадке, а его руки настойчиво и жадно шарят по ее телу, словно хищные звери в поисках добычи.

Она понятия не имела, что он на нее ляжет, навалится всем телом. Не знала, что придется так несуразно расставить ноги, как цикаде, или что спина и таз затрещат под его весом.

Альфонсо внезапно охрипшим голосом заверяет: больно не будет, бояться не надо, он не сделает больно, не сделает, честное слово.

А потом все равно делает.

Боль пронзительна, необычна. Обжигая, она прокладывает путь в сокровенный уголок тела, о котором прежде Лукреция только смутно подозревала. Никогда еще ей не было так мучительно неудобно: грубое вторжение распирает изнутри. Лукреция морщится с невольным всхлипом.

Конечно, Альфонсо ее слышит. Подкладывает ладонь ей под голову. Наверное, так он извиняется и тотчас прекратит. Он ведь обещал, что не будет делать ей больно, а сам сделал, хоть и случайно. Он уже выполнил свою часть супружеского долга, как и она. Альфонсо заботится о ней, может, и любит ее, а потому не станет мучить. Сейчас все наконец закончится; он добился, чего хотел, а она покорилась своей обязанности, и Альфонсо отпустит ее.

Она ошибается. Он не слезает. Не прекращает ее мук, только подбавляет новых. Твердит: все будет хорошо, не двигайся, ничего страшного, все хорошо, все хорошо. Да как он может такое говорить или хотя бы думать? «Ничего хорошего, – шипит она мысленно. – Мне больно, зачем ты это делаешь, ты ведь обещал!»

Она-то думала, что все знает, что готова, а на самом деле – ничуточки. Изабелла говорила: минутку поболит и перестанет, а потом ей даже понравится. Она снова и снова прокручивает эти слова. Ни о чем другом не позволяет себе думать.

И тело, и все ее существо стиснуты между периной и мужем, как листы книги между обложкой; ее потрясение переходит в ступор.

Жар потного тела, сами движения и звук отвратительны – она смутно воображала себе слияние двух тел и душ в едином божественном порыве, полную тишину, а нескончаемые ритмичные толчки мужа похожи на яростные удары, вторжение; лицо Альфонсо искажено, дыхание прерывистое и хриплое, словно он одержим бесами.

Она догадывалась, что так будет. Конечно, догадывалась. И знала, и не хотела знать. А ведь когда-то мужской орган казался ей застенчивым, пугливым… Воспоминание столь далекое, будто принадлежит другой девочке – той, что стояла у нарисованной отцом картины с Юпитером и украдкой разглядывала любопытную трубочку плоти, выглянувшую из гнезда волос.

Лукреция считает удары сердца. До двадцати, до сорока. Теряет счет после шестидесяти. Сколько еще терпеть? Кто знает. Надо было спросить Софию, или маму, или хотя бы Изабеллу!

От тяжести чужого тела – ее мужа – сдавливает грудь.

За окном поднимается ветер. Норовистый порыв заявляет о себе: хлопает ставнями, скользит пальцами под черепицу, гремит замками. Дует в дымоход, обдает коврик у камина сажей. Скребется о черепицу, вот-вот оторвет настойчивыми пальцами.

Волосы лезут на глаза и в рот, но Альфонсо такой широкий, тяжелый; пригвоздил к месту сильными руками, давит локтями на волосы – не пошевелиться. Лукреция вслепую касается то ли его спины, то ли бедра, но ладонь обжигает потная горячая кожа, под ней играют мускулы, – и Лукреция тотчас одергивает руку.

До этого, еще в обеденном зале, когда слуги убирали посуду из-под тушеного кролика, Альфонсо попросил Лукрецию его порадовать и распустить волосы. Она послушалась. Сидела за столом и распускала свадебную прическу на одной стороне головы, а Эмилия помогала с другой. А еще раньше, под конец ужина, Альфонсо тянулся за персиком в блюде с фруктами и смотрел на Лукрецию, зажав в руке ножик для чистки. Муж настоял, чтобы Лукреция попробовала сочные фрукты: он велел их собрать нарочно для нее в плодородной равнине из его владений; почва для земледелия на ней идеальная. При слове «плодородной» Лукреция отвернулась, а муж того и ожидал: когда она повернулась обратно, он улыбался и добродушно протягивал ей кусочек розовато-желтой мякоти.

– Ну же, попробуйте.

И вложил ломтик между ее губ, как ни в чем не бывало – пришлось открыть рот и есть с рук Альфонсо. Вкус мгновенно наполнил рот, сок заструился в горло; она чуть не поперхнулась. Нежнейшая мякоть была мягче мха, а сок – сладким, как нектар, с легкой кислинкой.

– И как вам? – поинтересовался Альфонсо, оперевшись на локти и следя за ней взглядом.

– На вкус как солнце.

Судя по всему, ответ ему понравился: он рассмеялся и повторил про себя ее похвалу. Распущенные волосы Лукреции еще хранили форму праздничных кос и струились по спине мелкой волной, подобно цветкам на колосьях пшеницы.

Кровать – когда-то место для сна или бессонных ночей, наполненных мерным дыханием братьев и сестер, ночным шумом палаццо. А теперь в любую минуту мужчина вправе отдернуть полог и сделать это.

Ветер просачивается через щель в оконной раме. Прохладное дуновение, что-то нашептывая, ласкает щеку Лукреции: то ли приглашает пойти за ним, то ли дает совет.

Оказывается, если повернуть голову набок, дышать легче, можно не делить с Альфонсо воздух в узком пространстве между их головами.

С первым вдохом приходит ощущение, будто расходятся продольные и поперечные нити на ткани, и часть Лукреции – лучшая часть, пожалуй, – отвечает на зов ветра. Сбрасывает оковы. Воспаряет над пологом, покинув тела на кровати – пусть делают свое дело, – и улетает. О, как приятно выбраться из постели! Сущность Лукреции, покинувшая тело, бесформенна и неуловима. Она бесшумно ступает по половицам и в то же время парит под потолком. Бестелесная Лукреция скользит мимо балок и нарисованных херувимов, обводит пальцем радужные полосы. Она разделилась надвое: есть Лукреция величественно-огромная, а есть крошечная, скрытая в тени.

Далеко внизу распростерлись на кровати два человека, один накрывает другого. Там тьма и тень, и незачем туда глядеть. К ней это не имеет отношения. Распавшись на мельчайшие частицы, дух Лукреции растворяется в лепном потолке, балках и брусьях, штукатурке, кирпиче – и вновь собирается из этих частиц снаружи, за стенами виллы.

Ночь-художница изобразила долину смелыми штрихами густо-синей краски, а теперь порывы ветра оживляют ее загадочный пейзаж, накрытый тенями; ветер трясет кроны деревьев, подбрасывает птиц в чернильного цвета воздух, гонит сердитые кляксы облаков по бесстрастному лику небосвода. Лукреция шагает по волнистой черепице, ползет по желобам и трубам, а мощный ветер услужливо подгоняет ее в спину; ее ступни щекочет слой мха. И в то же время она внизу, на земле, где ветер клонит деревья то в одну, то в другую сторону. Где острые камешки впиваются в ноги. Где за аккуратной живой изгородью темнеет и ждет, затаившись, лес.

Все чувства Лукреции обострены. Ничто больше ее не сковывает. Она может бежать так быстро, как захочет. Может рвануться изо всех сил и мчаться по садам, перепрыгивая живые изгороди и тропинки. Она цветным пятном пронесется по ночной тьме, а когда достигнет леса, деревья сомкнутся вокруг нее, а все звери и птицы станут вопрошать небо криками и воем, и она будет ждать с ними первых лучей холодного утреннего солнца, что восстановят и смягчат тонкий шелк ее кожи.

Ахнув, Лукреция пробуждается от странного сна, в котором Мария тянет ее за собой по коридору, а Лукреция не может высвободиться: обе они застряли в одном жестком, тяжелом платье; Лукреция едва поспевает за сестрой и вот-вот споткнется о подол. И в самый миг падения, когда переплетаются их с Марией ноги, а лбы почти стукаются о пол, Лукреция вырывается из хватки кошмара.

Она лежит, свернувшись на краешке кровати, в незнакомой комнате; над головой высится потолок, а на стенах мерцает непостоянный желтый свет. Мария исчезла, одно на двоих платье исчезло. Волосы Лукреции рассыпаны по подушке и по всей кровати. Как же так? Золотые ручейки стекают на пол, путаются в пальцах и лезут в рот. В чем дело? Наверное, что-то случилось. Она никогда не ложится, не заплетя волосы в длинную косу, которая послушно лежит рядом с ней всю ночь, как домашнее животное или фамильяр ведьмы.

За спиной раздается непривычный, жутковатый шум; по голове Лукреции пробегают мурашки. Вдохи и выдохи. Размеренно вздымается грудь. Монотонные, глубокие звуки сна.

Лукреция разглядывает свои руки, и ее мысли скачут от линий и складок на внутренней стороне ладоней до тянущей боли внизу живота (внутренности будто привязали к веревке), до распущенных волос, до края кровати, до ковра под ней, до облачков пыли в лучах солнца, до боли, до чужого дыхания за спиной, до боли – и снова до рук.

Она чуть приподнимает голову, совсем капельку, чтобы не шуршать простыней и не разбудить человека рядом.

Вот и он. Лукреция потрясена непривычным зрелищем: черные как смоль волосы на подушке, лицо без всякого выражения, черты разглажены сном; щетина пробивается на щеках и подбородке, как подлесок на горном склоне.

Лукреция задумчиво разглядывает его, прикидывая название наброска. «Спит человек, правитель почивает». Когда Альфонсо проснется, уже не выйдет долго на него смотреть. От присутствия герцога теряешься: он ничего не упускает, неутомимо оценивает происходящее, изучает каждый миг. Альфонсо умеет выхватить любую твою мысль, потаенную или случайную, понять, поглотить и сберечь в памяти. Наверное, так устроены правители. А вот когда глаза у него закрыты, а разум отдыхает, можно без всякого стыда его рассматривать. Сейчас он не герцог Феррары, не молодой властитель могущественного герцогства, а спящий человек, только и всего.

На подушке лежит очередная версия мужчины, за которого ее выдали. В одном теле таится множество разных Альфонсо. Наследник, гулявший по зубчатой стене в тот памятный день детства; человек, что подарил ей картину с куницей и два года перед свадьбой писал ей письма из Франции витиеватым почерком; герцог, взявший ее в жены у алтаря; человек в экипаже; мужчина, проводивший ее по саду в жилете с маленькими рукавами. А теперь появился еще один – спящий сатир с обнаженной грудью, пугающая нижняя часть его тела прикрыта складками одеяла.

Какое везение, какая удача проснуться раньше и спокойно его разглядывать!

На правой руке Альфонсо два кольца: одно простое и перстень с печатью – зеркально повернутым орлом с семейного герба; среди волос на груди блестит золотая цепочка. Губы приоткрыты, зубы острые, ровные и белые, но слева на нижней челюсти одного не хватает: то ли случайно выбил, то ли что-то другое приключилось. Волосы на руках светлее, чем на торсе. Завитки на груди растут в двух направлениях и сходятся посередине, напоминая кованые пики на воротах. Из-за этого кажется, будто его вылепили из двух половин и скрепили их посередине. Ногти чистые, коротко подстрижены. Ресницы черные. Глаза закрыты веками, двигаются, будто он и во сне читает и обдумывает послания со двора, письма государственной важности, донесения о мятеже в герцогстве.

Медленно, едва дыша, Лукреция сползает под одеялом на пол и оставляет позади эту постель и все, что в ней произошло; собственная нагота безумно смущает, между ног болит и жжет. Она находит нижнее платье и туфли, поспешно натягивает поднятое с пола верхнее платье.

На миг ее взгляд задерживается на картине с la faina на каминной полке. Белые стены подчеркивают цвета миниатюры, и место самое подходящее: зверек словно наблюдает за ней. Лукреция поднимает задвижку, открывает дверь и выходит.

Она неслышно скользит по коридору в туфельках из ягнячьей кожи; мимо каморки для слуг, в которой спит Эмилия, мимо черной лестницы и дальше, потом спускается по лестнице и попадает в крытую галерею.

В свете утреннего солнца колонны и деревья отбрасывают длинные тени; во дворе болтают слуги, пользуясь отсутствием господ. Еще совсем рано.

А вот Лукреция не спит. Впрочем, она умеет быть незаметной: научена вылазками в потайные ходы палаццо.

В первом внутреннем дворе, настежь распахнув окна, служанки вытряхивают веники и совки, и Лукреция прячется в тень. Куда теперь? Ответ находит ее за углом.

Она никогда ничего подобного не видела. Не думала даже, что так бывает. Какой чудесный, неожиданный подарок!

Тяжелые деревянные ворота виллы стоят открытыми.

Ни одного стражника. Ни солдат с оружием, ни мужчин в форме; никто не бежит поскорее запереть ворота на железный засов от врагов и наемников. Здесь не боятся угроз, нападения, воров, непрошеных гостей. Вилла стоит на природе, ей незачем грозить силой – она создана для удовольствия и не зря зовется delizia.

За прямоугольными воротами со стрельчатой аркой вьется дорожка из гравия, а острые вершины кипарисов пронзают небо, залитое румянцем рассвета. Пучки полевых цветов у дороги склоняют голубые, красные и желтые головы.

Лукреция делает шаг, потом другой. Поспешно косится через плечо. Никто ее не остановит? Не затащит обратно, не захлопнет двери?

Она мешкает на пороге, глядя на высокую стену деревьев. И выходит.

Вчерашний ветер снова здесь, но ей не хочется думать о прошлой ночи и о случившемся – нет, только не в такое славное утро! И потом, ветер переменился, съежился, притих – вспомнил хорошие манеры. Он низко стелется по земле, как ползущий зверь, он шевелит каемку цветов у тропы, шелестит нижними ветками кустов, играет платком Лукреции, кончиками ее волос.

Лукреция отходит от виллы, ускоряет шаг – надо же, как просто! Она прошла испытание, которого страшилась больше всего на свете. Она думала, будет ужасно, невыносимо – и, по правде говоря, не ошиблась, – а все-таки выдержала и гуляет под солнышком за воротами виллы. Она выполнила свой долг, не подвела семью. Жаль только, не спросила маму или Софию, сколько раз ей придется это делать. Может, одного раза хватает надолго?..

Бескрайнее небо простирается над вершинами кипарисов до самых Апеннинских хребтов, виднеющихся где-то в далекой лилово-серой дымке. Небосвод меняет оттенки: розовый восход постепенно алеет и горит оранжевым.

«Вот оно», – думает Лукреция. – Вот оно». Кипарисы, похожие на огромные перевернутые кисти художника, низкий покорный ветер, зубчатая линия гор, нарисованная углем на горизонте, приглушенные голоса слуг за спиной, открытые двери виллы, звон колокольчиков на шее скота, нескончаемые вереницы фруктовых деревьев – а когда отходишь подальше, они растут уже двойными рядами. Вот что ей нужно! Красота насыщает ее, как дождь иссохшую землю. Ради этого она выдержит еще один раз, все стерпит. Согласится на обмен.

Где-то сбоку раздается треск, потом шорох. Лукреция оборачивается. К счастью, это не голодный хищник. Из густых деревьев появляется силуэт. На мгновение Лукреции чудится кентавр – получеловек-полуконь, посланец мифических сил. Она отшатывается, запахнув платок.

Затем появляется всадник на взнузданном коне. И не кентавр вовсе, а охотник: отправился выслеживать добычу ранним утром, вооружившись луком, ножом и дубиной.

По ярким волосам под охотничьей шляпой она узнает Леонелло, друга и consigliere Альфонсо. Поперек седла свешиваются три заячьи тушки: глаза зверьков навек закрыты, передние лапки беззащитно болтаются.

Он останавливает коня и рассматривает Лукрецию сверху вниз. Взгляд у Леонелло неприветливый, Лукреции так и хочется спросить: «Почему я тебе не нравлюсь, чем ты недоволен?» Он невзлюбил ее с первой минуты, безотчетно; Лукреция и раньше сталкивалась с подобным и никак не могла взять в толк, почему люди вдруг начинают ее ненавидеть. Она ничем не оправдала такой враждебности, и боль обиды хоть и не слишком серьезна, но упрямо жжет, как укус крапивы.

Конечно, вслух Лукреция ничего не произносит. Только поднимает голову, приветствует Леонелло взглядом, как учили (мать-испанка гордилась бы ее невозмутимой смелостью!), и желает советнику мужа хорошего дня.

Тот отвечает кивком; конь под ним переступает с копыта на копыто. Бока животного раздуваются, влажно блестят.

– И вам доброго дня, – цедит Леонелло, едва шевеля губами. – Герцогиня, – добавляет он нарочито.

Его заминка, пусть и небольшая, отнюдь не случайна. И он, и Лукреция это понимают. Вокруг этого слова, титула – пустое пространство, в нем роятся недоговорки и скрытые намерения.

Лукреция знает, как поступить. Старшие братья и сестры постоянно обижали ее, одергивали, не принимали в свои игры, обзывали и дразнили… Конечно, она кое-чему научилась! Ей не впервой подобное отношение. Она умеет уклоняться от невидимых ударов.

– Как вы, дорогой кузен? – спрашивает она вполголоса. Захочет услышать – наклонится. – Вижу, охота удалась.

Как он воспримет слово «кузен»? Так непринужденно могут обращаться только родственники, и потом, Лукреция подчеркивает, что брак с Альфонсо состоялся вопреки советам и пожеланиям Леонелло. О да, в этом Лукреция немного смыслит. Скорее всего, у Леонелло есть сестра или другая родственница, и брак с Альфонсо помог бы ей достичь высокого положения. А может, Леонелло предлагал союз с иностранной принцессой или герцогиней из другого региона, а Альфонсо пренебрег советом друга и выбрал Лукрецию. Или дело в неприязни к дому Козимо и его влиятельности. Кто знает? Лукреция не станет спрашивать и никому не станет жаловаться на Леонелло, особенно Альфонсо. Равнодушие – худшее наказание.

Леонелло, не слезая с коня, неспешно отвечает:

– Весьма. – Он поправляет веревку, которой зайцы привязаны к седлу, и зверьки шевелятся, на миг пробуждаются к жизни. – Вам хорошо спалось?

Внешняя невозмутимость подводит Лукрецию, ее щеки краснеют. Конечно, ему все известно; он прекрасно понимает, что случилось прошлой ночью. Однако Лукреция твердо выдерживает его взгляд, с дерзким спокойствием смотрит в золотисто-карие глаза.

– Хорошо, благодарю. Здесь так тихо.

– Вас не побеспокоил… ветер?

– Ничуть. – Лукреция одаривает собеседника приятной светской улыбкой, позаимствованной у матери. – Вижу, мы оба ранние пташки. – Помолчав, она столь же подчеркнуто, как он когда-то, добавляет: – Кузен.

На его лице мелькает удивление: неужто Лукреция парирует? И тут ее осеняет: она ошиблась, Леонелло не прочил другую девушку Альфонсо в невесты. Леонелло просто не нравится, что в строгой иерархии двора кто-то занял место между ним и братом; ему приятно оставаться единственным приближенным нового герцога. Он по натуре собственник и ни с кем не хочет делиться, даже с молодой супругой Альфонсо. Смешно! Такая ребяческая обида, такая мнительность!

Леонелло вынимает ноги из стремян и сходит на землю.

– Позвольте проводить вас до виллы. Опасно ходить здесь одной.

– Поверьте, нет причин для…

– Альфонсо будет недоволен.

– Он же…

– Для Альфонсо вы – приобретение весьма ценное, сами понимаете. Возможно, и самое ценное, учитывая обстановку при дворе.

Леонелло называет ее дорогой вещью шутливо, будто припоминает давнюю дружескую остроту, но его тон Лукрецию ничуть не обманывает: каждый слог Леонелло неслучаен, он хочет ее смутить, отнять душевное спокойствие.

– О чем вы? Какая обстановка?

Леонелло усмехается, хлопая поводьями по кожаным перчаткам.

– А вы не знаете?

– Я едва…

– Альфонсо вам не рассказал? Речь, разумеется, о его матери. Она открыто нарушает требования Альфонсо, водит дружбу с протестантами прямо у него под носом. Эдикт Папы Римского предписывает ей вернуться во Францию. А теперь она хочет забрать с собой сестер Альфонсо.

– Папа? – с ужасом повторяет Лукреция. – Приказал ее изгнать?

– Да. Я полагал, вы знаете.

– И Альфонсо… противится его воле?

– Не совсем так. – Леонелло щурится от утренних лучей. – Не противится, но и не подчиняется. Он объявил, что герцогиня-мать уедет, когда он сам того пожелает. Альфонсо всем дает знать, что мать последует только его приказу.

– И не боится неудовольствия Папы?

– Оно его мало волнует, – пожимает плечами Леонелло. – Если сестры Альфонсо поедут с матерью во Францию и выйдут там замуж, их наследники смогут претендовать на титул. И тогда герцогство перейдет к французам. Он может потерять все. А вот если…

– Пусть убедит сестер остаться в Ферраре! Допустим, его мать выслана, но необязательно ведь…

– Альфонсо необходимо как можно скорее произвести наследника. – Леонелло смотрит на нее в упор. – И тогда… – он машет рукой, – …вопрос решен. Вот вы и приехали. Наконец-то. Великая надежда Феррары. – Леонелло склабится. – Дело срочное, вы и сами понимаете. За право наследования… как бы выразиться?.. некому будет соперничать.

Лукреция на шаг отступает от советника и его коня.

– Я не совсем…

– Он прежде не совершал, скажем, опрометчивых поступков. Не оставил побочной ветви.

– Простите… – Лукреция качает головой.

– От него не рождалось детей.

Лукреция опускает глаза, потом смотрит в сторону. Как постыдно, возмутительно! Вот бы заткнуть уши, защитить себя от этой грязи. Однако бесстрастный голос продолжает:

– Вам ли не знать, что большинство мужчин в его положении имеет хотя бы одного-двух бастардов, плодов беззаботной юности, запасных вариантов на крайний случай. А наш Альфонсо – нет. Люди понемногу сплетничают о его, гм… несостоятельности. Разумеется, этот слух необходимо опровергнуть. – Леонелло по одной стягивает перчатки. – Теперь у него есть вы, дочь знаменитой La Fecundissima Флорентийской, и тревожиться больше не о чем.

Леонелло тянет лошадь за уздечку и подает Лукреции руку.

– Позволите? – говорит он, указывая на виллу.

Лукреция не обращает внимания на его любезность. Не станет она к нему прикасаться и никуда с ним не пойдет.

– У каждого своя роль, согласны? – равнодушно добавляет Леонелло. – Моя роль – по крайней мере, сейчас – следить, чтобы с вами не случилось ничего предосудительного.

Лукреция молчит, обескураженная выслушанными откровениями. Рассказ о сестрах, которые собираются покинуть двор, о возможных детях-претендентах на герцогский титул Альфонсо, о срочной необходимости в наследнике угрожает пробить броню, что защищала ее от язвительного тона советника, от его борьбы за положение.

«Я вижу его таким, какой он есть, – напоминает себе Лукреция. – Он хочет всегда быть на первом месте, выиграть состязание за Альфонсо». Нет, это соревнование ей ни к чему. Она не будет слушать его гнусный шепот и намеки. Не будет, и все тут!

– Страж вас не охраняет? Вы ушли из виллы одна? – Леонелло притворяется, будто ищет стража глазами. – Он хороший человек, семейный, я сам выбирал. Жаль, если его накажут за промах, правда?

Сгущается тишина; молчание Лукреции исполнено достоинства: герцогиня выше такой мелочности, она обдумает ситуацию и сообщит ответ, когда сочтет нужным.

И взглядом его не удостоит.

Тропинка впереди петляет между полями и ограждениями, ведет к лесу, сужается и, наконец, исчезает вдалеке. А за спиной алеют габли[43]43
  Габль – остроконечная верхняя часть здания, типичен для европейских строений.


[Закрыть], и череда облаков отражается в квадратах окон.

– Хорошо, – кивает она и разворачивается в сторону виллы.

Леонелло дергает коня за уздечку и шагает рядом с Лукрецией. Мертвые зайцы покачиваются в петле.