Читать книгу "Портрет Лукреции"

Изгиб реки

Fortezza, неподалеку от Бондено, 1561 год

– Надо вставать. – Лукреция сбрасывает одеяло.

– Нет-нет! – Эмилия пыталась разжечь огонь в камине и теперь обернулась на госпожу: – Оставайтесь в постели.

– Нет, хватит лежать.

Лукреция сползает с края кровати и замирает, ступив ногой на пол. Комната покачивается, углы подступают, будто в танце, а потом возвращаются на место. Ноги дрожат от слабости, словно в них нет костей; Лукреция с трудом поднимается, и Эмилия укутывает ее меховой накидкой.

Пошатываясь, Лукреция падает в кресло, стискивает голову руками. Что теперь? Она вопрошает себя так спокойно, будто речь о выборе наряда или списке приглашенных на прием. Надо что-то решать, что-то делать, только что именно? Как поступить жене, которую хочет убить муж? К кому ей обратиться?

Она просит Эмилию подать чернила. Рука Лукреции трясется, пытаясь заточить перо: помнит мощь болезни, дрожит в страхе перед ней.

Перочинный ножик легко срезает лишнее. Повезло. Хороший получился кончик – крепкий, острый, не развалится, едва коснувшись бумаги. Она прижимает его к подушечке пальца, и тот бледнеет, – кровь оттекает, испуганная силой пера.

Лукреция опускает перо в ожидающие чернила и с трудом выводит:

«Мне нужна помощь».

Снова обмакивает перо в чернила.

«Пожалуйста, пришлите подмогу».

Кому она пишет? Неясно. Кому послать свою мольбу? Мама только отмахнется, скажет, что Лукреция преувеличивает, как обычно, воображает то, чего нет. Остается отец. Даже если письмо дойдет вовремя, прочтет ли его Козимо? Или бросит в кипу писем на столе?

И как его отправить? Ни один придворный не осмелится послать конверт, не посоветовавшись сначала с Альфонсо. Кроме Эмилии нет у нее союзниц, да и та приехала тайком и не должна себя выдать.

Конечно, лучшая помощница – София. Спросить бы ее: «Скажи, что мне делать? Как справиться? Как сбежать? Мне нужен план. Помоги, прошу!»

Письмо совершенно бесполезно: Эмилию с ним не отправишь, ее тут же заметят – и все же Лукреция не сдается, иначе она не может; рука царапает строки уже увереннее, крупнее, на греческом, который она изучала вместе с братьями и сестрами в классной комнате под крышей палаццо.

«Я боюсь за свою жизнь. Времени мало. Он хочет меня убить».

И подписывается одной-единственной «Л» с завитушками, а на верху листа добавляет:

«Моей сестре Изабелле».

Эмилия кладет письмо на каминную полку, как всегда поступает с письмами в castello. Обычный день, обычная история: госпожа отдает письмо, а служанка следит, чтобы отправили.

Эмилия обещает отправить его попозже, но отводит глаза. Она прекрасно понимает, что мольба госпожи никогда не дойдет до Флоренции.

Лукреция с трудом идет к окну, за которым виднеется река. Надо подумать, взвесить все «за» и «против», найти путь к спасению.

Река здесь медленная, благодушная, широкой лентой вьется у основания fortezza. Темные воды вздуваются от потоков невидимых глубинных течений, облизывают берега ленивыми охряными языками, несут листья, ветки, раздутые животы утонувших мелких животных, вязкий ил; пытаются утащить за собой и прибрежные травы, но те упорно вцепляются в землю длинными корнями, их сочные стебли гнутся по воле течения и тут же выпрямляются вновь.

Здесь река По ничуть не похожа на узенький, торопливый приток в городе или журчащее мелководье рядом с delizia. Невероятно, и эта река за окном потечет по каналам Феррары и виллы, помчится дальше, к берегу, и там ее поглотит величавое, всемогущее море…

Лукреция укладывается на подушку, закрывает глаза, и вдруг у мостков раздается цокот копыт.

– Кто это? – вскидывается Лукреция. Надежда шепчет: солдаты из палаццо, стражники отца приехали спасти ее. Конечно, весть о беде Лукреции никак не могла дойти до ушей Козимо, и все равно сердце бешено стучит о ребра, а воображение рисует, как Изабелла чудом получает ее письмо на греческом (на самом деле оно так и лежит на каминной полке), поднимает тревогу, и отец отправляет весь полк на защиту дочери.

Эмилия откладывает штопанье и выглядывает из узкого окна.

– А… Приехал наконец.

– Кто?

– Как бишь его… – Эмилия щелкает пальцами, силясь вспомнить. – Ну, художник?

– Что? – Лукреция поднимает голову: вдруг ослышалась?

– Да-да, он, – отвечает камеристка и возвращается к штопанью чулок. – Я с ним приехала.

– Себастьяно Филиппи? – пораздумав, спрашивает Лукреция.

– Кто?

– Il Bastianino?[44]44
  Себастьяно Филиппи (или Бастианино) – итальянский художник эпохи Возрождения.


[Закрыть]

– Точно. Он…

– Ты приехала с Бастианино? С художником?

Эмилия кивает, смачивает слюной кончик нитки и продевает в игольное ушко.

– Да, я же сказала.

– Разве? – недоумевает Лукреция. – Когда?

– Когда вы в кровати лежали. Бальдассаре и еще несколько человек уехали со двора, но меня с собой не взяли. А потом этот Бастианино заявился в castello с вашим портретом. Только забрать картину никто не смог: герцог-то, конечно, был здесь, а Бальдассаре в пути. А потом…

– Постой. – Лукреция жестом прервала поток слов. – Откуда ты все это знаешь?

Эмилия пожимает плечами, мол, разве не понятно?

– Я ведь стояла во внутреннем дворе, уговаривала конюха дать мне лошадь – за вами поехать. А когда поняла, что он герцога ищет – ну и вас, конечно, – то вмешалась. Это я про Бастианино, не про конюха. Я ему сказала, куда вы с герцогом уехали. В какую-то fortezza неизвестно где, под деревней Бондено.

– Да как ты узнала?! Даже я не…

Эмилия скусывает нитку острыми зубами.

– Бальдассаре сказал секретарям, а я подслушала. Я сказала Бастианино: если он так хочет отдать герцогу портрет, пусть возьмет меня с собой. Если согласится, я скажу, где вас искать. По правде говоря, – добавляет Эмилия, – мне кажется, его волнуют только деньги, то есть плата за портрет. Знаете, он…

– Эмилия! – Лукреция затыкает уши. – Я не понимаю. Ты приехала сюда с Бастианино?

– Да, – с легким нетерпением отвечает камеристка. – И что? Я уже три раза вам сказала, мадам. Я пообещала ему рассказать, где вы, если возьмет меня с собой, а он велел сесть на коня с одним из его людей, раз уж я попала в беду…

– Но… – Непонятно, что именно в этой запутанной истории ее смущает. – Почему он только сейчас приехал? Ты уже час, как прибыла…

– Не поверите: мы добрались до самых ворот, а он захотел в лес. – Эмилия неодобрительно морщится. – Решил посмотреть, как свет на ветки падает. Чепуха какая-то. А я слезла с коня и говорю: свет там или не свет, а я пойду. Поднялась к воротам и проскользнула через черный ход. На кухне стоял шум и гам, все спорили, что готовить на завтрак герцогу и гостям со двора. Никто даже не спросил, кто я такая и зачем явилась. Я спросила поваренка, где вас искать, и все. Нашла.

– Нашла… – эхом отозвалась Лукреция. – Ты куда умнее меня!

– Скажете тоже! – Эмилия откладывает штопанье. – Прошу, мадам, ложитесь под одеяло. Как бы вам не простудиться. Простуда при такой…

Лукреция знаком просит ее замолчать.

– Тсс! Оставь меня. Надо подумать в тишине.

И вот Лукреция думает. Думает о приезде Леонелло Бальдассаре, верного consigliere мужа. О вчерашнем ужине. О мясе в красном вине, о ночном приступе рвоты. О неожиданном визите придворного художника, Бастианино; о ее портрете, который живописец привез с собой в castello. О том, как Эмилия договорилась, чтобы он взял ее с собой. И об Альфонсо. Да, об Альфонсо. Почему он ушел из комнаты? Почему не заглянул повидаться утром? Где он сейчас: внизу, в обеденном зале? На охоте? Или с Бальдассаре? Каков его следующий шаг? Наверное, уверен, что вчера она съела достаточно и уже мертва. Или хотя бы очень больна, на грани смерти. На то он и рассчитывает; прямо сейчас говорит Бальдассаре, что затея с ядом удалась, Лукреция ничего не заподозрила и не вышла утром, как они и задумывали. И скоро он придет к ней, в надежде увидеть труп молодой жены, поднять тревогу, вызвать лекаря, но увы, тот ничего не сможет поделать, слишком поздно… Они продумали каждый шаг до мелочей. Прекрасно, только она вчера не слишком проголодалась. Прекрасно, только в тайное убежище Альфонсо прибыл незваный гость – художник. Наверное, его внезапный приезд и задержал Альфонсо, потому он еще не зашел к ней и не узнал, что она вполне себе жива.

Своей поспешностью и жаждой наживы Бастианино дал ей отсрочку. Конечно, небольшую, но, может, Лукреции хватит времени переиграть Альфонсо? Не останется она в этой сырой комнате, как овечка в загоне, с трепетом ждущая удара топором. Нет уж, Лукреция удивит мужа.

Закрыв лицо руками, она спрыгивает с кровати.

– Эмилия, помоги мне одеться.

Вода с медом

Delizia, город Вогера, 1560 год

Жизнь в delizia поразительно вольготна. Лукреция приучена к деятельным дням, подчиненным строгому распорядку ее матери: обязательная месса, религиозное обучение, обеды по расписанию, уход за собой, уроки этикета, уроки музыки, манер и языков. Здесь же никто не говорит, что делать, что носить, в какую комнату идти; учителя не заставляют переписывать манускрипты. Никто не делает замечаний. Дремли себе в постели до самого полудня или просто лежи, предавайся мечтам. Носи, что пожелаешь – мама не ворвется в комнату, не станет отчитывать: дескать, платье не то, и о чем она только думала, надень это, да побыстрее, поторопись, гости ждут, почему не сделана прическа, куда подевалась служанка, чего ради она постоянно рисует на дощечке одну картинку, а потом зарисовывает другой, что за странная выдумка?.. В delizia, если захочется, дозволено хоть день-деньской рисовать далекие Апеннинские горы и каждому пику добавлять забавную мордочку, или делать маленькую картинку со шмелем в цветке (а под этой картинкой была другая: девочка с распростертыми крыльями вот-вот взмоет в небо, но это тайна). Даже есть разрешено, когда вздумается; только проголодаешься – позвони в колокольчик, и в комнату примчится слуга с целым подносом сыров, фруктов, варений и пирожков. Все, что душе угодно.

Альфонсо приходит и уходит; иногда заглядывает к Лукреции по утрам или прогуливается с ней по крытой галерее, когда спадает дневная жара. Уезжает в лес с Леонелло под охраной своих людей. Подолгу сидит в приемной, а придворные, сменяя друг друга, к нему заходят. По ночам Лукреция видит, как горит окно его комнаты. Она никогда не беспокоит Альфонсо, молча проскальзывает мимо, опустив глаза.

Лукреция и Альфонсо только приступили к обеду, и Альфонсо рассказывает о семействе оленей, которое видел сегодня в лесу. Возможно, он возьмет ее полюбоваться животными. Едва Лукреция хочет ответить, как по раме открытого окна вежливо стучит секретарь. Альфонсо встает, не договорив, и тотчас уходит. Лукреция остается в компании ваз и представляет, как будет кататься по лесу с мужем. Пробует блюдо, поправляет ленты на воротничке, а слуги снуют из кухни в обеденную и обратно, убирают тарелки и приносят новые. В конце концов стол ломится от еды, Лукреции никогда столько не осилить. А яства не кончаются, и Лукреция посмеивается в кулачок, а потом уже и в голос. Слуги довольно улыбаются, радуясь шутке и смеху маленькой герцогини. Многим позже Альфонсо возвращается к настоящему банкету нетронутых блюд.

– Надеюсь, вы нагуляли аппетит! – весело говорит Лукреция, повернувшись к мужу. – Поглядите, сколько…

Альфонсо помрачнел и даже осунулся. Сев за стол, он поднимает салфетку, словно она весом с камень.

Двое слуг на пороге весело кричат:

– Поглядите, ваше высочество! – И вносят еще блюда на потеху герцогине. Заметив лицо господина, они умолкают, ставят тарелки и поспешно уходят.

Альфонсо жует кусок ветчины, опустив голову и ерзая на стуле.

– Наверное, совсем остыла, – мягко журчит Лукреция. Таким тоном успокаивает отца мама, когда тот поглощен заботами о своей провинции. Лукреция ведь тоже так сумеет, верно? – Я попрошу подогреть ветчину, и…

– Не нужно. – Альфонсо вынимает застрявший кусочек хряща и кладет на каемку.

Лукреция оглядывает комнату. Чем бы его занять? Примерные жены всегда отвлекают мужей от всех тревог. Вот только как? Мама иногда поглаживала пальцем отцовскую бровь или бороду, но Лукреция не осмелится на такую дерзость.

– Прошу прощения, – вдруг нарушает молчание муж. – Я надолго вас оставил.

– О, меня это ничуть не обидело! Я понимаю, у вас много забот. – Глубоко вдохнув, она поглаживает его пальцы. – Ничего удивительного. Мой отец тоже не знает свободной минутки, его всегда зовут государственные дела. Мне лишь грустно, что вы так много работаете.

Он следит за движениями ее руки, будто за крадущимся зверем, скользит взглядом по лицу жены, силясь понять тайный смысл ее слов.

– Скажите… – Лукреция решается переплести пальцы с пальцами мужа. – Тот мужчина принес дурные вести? Если вы не против, я бы хотела знать, в чем дело. Вдруг я смогу как-нибудь вам помочь…

Альфонсо то ли фыркает, то ли усмехается.

– Значит, хотите мне помочь?

– Да, – с достоинством отвечает она. – Конечно.

Он криво усмехается и отпивает добрый глоток вина.

– Если вас тревожат дела при дворе, – продолжает Лукреция, – или семейные неурядицы, я могла бы…

Альфонсо с грохотом ставит кубок на стол. Взгляд мужа горит подозрительностью; слова застывают у Лукреции на губах.

– Что вам известно о моей семье? – чеканит Альфонсо низким голосом. – О моем дворе?

– Ничего.

– Что вы слышали? Что вам рассказали?

– Ничего, уверяю вас.

Он наклоняется к Лукреции, стискивает ее пальцы холодной рукой.

– Ваш отец? Он что-то говорил?

Она качает головой.

– Кто-то еще из Флоренции? Ваша мать?

– Нет.

– Кто-нибудь здесь?

Перед глазами встает мужчина, ведущий лошадь за поводья, и связка с тремя мертвыми зайцами на его седле. Она чувствует, что слова Бальдассаре должны остаться тайной.

– Нет! – повторяет она.

Альфонсо молча рассматривает Лукрецию, не ослабляя хватки, не двигаясь с места. Она отвечает ему твердым, непоколебимым взглядом, но за ним таится внутренняя борьба: нужно изгнать из головы все мысли, забыть все, что ей известно, превратить разум в чистый кусок пергамента. Она не выдаст своего тайного знания. Бальдассаре говорил о возможном отъезде сестер Альфонсо во Францию, отец и Вителли предупреждали: со смертью старого герцога феррарский двор раздирают религиозные противоречия, Альфонсо не может сладить с матерью-вдовой, ходят слухи о ее восстании, о саботаже, о неподчинении провинции его приказам. Но Лукреция ничего не знает, ничего не слышала, а если слышала, то забыла; впрочем, нет – вообще ни о чем не догадывается. Личико у нее милое, неискушенное. Простодушная молодая женушка, даже представления не имеет о делах Феррары.

После невыносимо тягостной тишины Альфонсо наконец смягчается. Откинувшись на спинку стула, он берет еще ломтик мяса.

– Я не стану обсуждать с вами подобные вопросы, – заверяет он, жуя. – Ни к чему обременять вас…

– Что вы! – перебивает Лукреция. – Разве это бремя, я только рада…

Он встречает ее слова ледяным молчанием.

– Это не входит в обязанности жены.

– Но я могу помочь! Ведь…

– Возможно, я неясно выразился. – Альфонсо поднимается и встает за стул Лукреции. – Это не входит в обязанности моей жены, моей герцогини.

– Понимаю.

Он кладет руки ей на плечи.

– У моей жены… – Альфонсо наклоняется и на каждом слове целует ее под ушком, – …совсем другое предназначение. Надеюсь, скоро она его выполнит.

Страх переполняет ее, как снег – лощину, наметает огромные незримые сугробы. Лукреция окидывает взглядом еду на столе: запеченное мясо, открытые миндальные пироги, молочный пудинг, разрезанные пополам абрикосы, начиненные творожным сыром, жаренные в масле бутоны цветов…

– Хотите чего-нибудь? – спрашивает она. – Нагуляли аппетит?

– Не к еде, – шепчет Альфонсо. – Идемте со мной.

Жизнь в delizia дает Лукреции полную свободу днем, но очень требовательна к ночи: с наступлением темноты Лукреции нужно покоряться и отдаваться, вверять себя в руки мужчины, дарить ему допуск и доступ к своему телу – и так каждую ночь без исключения. Он одержим одним стремлением – произвести на свет наследника, продолжить род. И, как всегда, непоколебим в своей решимости.

По ночам Альфонсо меняется до неузнаваемости. Переступив порог спальни, он вместе с одеждой сбрасывает личину герцога. Ему нравится откидывать с Лукреции одеяло и любоваться ею. Воздух касается обнаженной кожи, и Лукреция подавляет дрожь. Нельзя ежиться от смущения, прикрываться руками или закрывать глаза: мужу это не по душе. И потом, он больше не тот Альфонсо, что ужинал с ней за длинным столом. Ночной Альфонсо сбрасывает маску и становится существом из мифов – сплошь кожа да жилы, удивительно густая поросль волос; речное божество, морское чудовище из реки По, что вьется лентой по долине. Приняв человеческий облик, он проникает в спальню Лукреции, в постель, скользит под одеяло и сжимает ее перепончатыми пальцами, трется чешуйчатой кожей о ее кожу, овладевает Лукрецией с силой, приобретенной в долгой борьбе с морскими течениями; прикрытые волосами жабры на его шее пульсируют, жадно вдыхая земной воздух.

Теперь можно закрыть глаза: Альфонсо вступил в такое состояние, когда он и с ней, и бесконечно от нее далек. Нет, его присутствие ощущаешь остро, только разум его где-то блуждает. Лукреция нет-нет забудется и откроет глаза, и видит над собой до нелепости искаженное лицо – яростное, решительное, с выражением неутолимой потребности. Лукреция давно забыта. Ей остается лишь ждать, считать минуты. Речной бог исполняет ночной ритуал, упорно ищет утоления загадочного желания, острой тяги к слиянию с человеком; он вторгается толчками, словно хочет оставить в Лукреции свою метку; речная влага просачивается сквозь его кожу и капает на Лукрецию, будто в его теле бушуют илистые воды, и он хочет передать их Лукреции – и тогда она станет, подобно ему, морским созданием, русалкой.

Она научилась правильно дышать, расслаблять мышцы, вдавливаться посильнее в перину, чтобы не прижиматься так тесно к Альфонсо, не вздрагивать от прикосновения его руки или другой части тела. Оказывается, Изабелла не обманывала: со временем уже не так больно, а еще ему не нравится, когда она лежит неподвижно, отрешившись от происходящего. Он куда довольнее и заканчивает быстрее, если она повторяет его движения, улыбается, когда улыбается он, тяжело дышит, когда тяжело дышит он, и смотрит ему в глаза.

В такие минуты она может стать кем угодно.

Однако она не кто угодно. Она жена Альфонсо, отдана в его власть отцом и католической церковью. Она заняла место умершей сестры. Она связывает герцогство Тосканы и герцогство Феррары и родит наследников, претендующих на обе провинции, на оба дома. Такова плата за вольготную жизнь в delizia.

Но так будет не всегда. Нельзя жить в delizia вечно. Вскоре Альфонсо придется уехать в Феррару, и она поедет с ним, поселится в castello с матерью и сестрами мужа. Лукреция не представляла, как ее встретят, как отнесется к ней семья Альфонсо – приветливо или холодно, а то и с подозрением; не знала, каким окажется двор – гостеприимным или полным интриг и разногласий. Сказочная delizia, увы, лишь временная радость. Совсем скоро они навсегда переедут в Феррару; замужняя жизнь начнется по-настоящему, и Лукреция приступит к обязанностям герцогини.

А еще ей предстоит беременность. Может, она уже наступила.

Эта мысль живет в ней, как медная пуговица, которую она еще ребенком проглотила на спор (Мария с Изабеллой заставили) и больше не видела. Она вспоминает, как разбухало и уменьшалось тело матери под одеждой, разбухало и уменьшалось, снова и снова; как многочисленные беременности ослабили маме спину, и лекарь прописал ей железный корсет. La Fecundissima. Еще Лукреция вспоминает женщин, умерших в родах, и как исчезают многочисленные кузины, тетушки и жены придворных господ, и говорят о них только шепотом, а в часовне молятся за упокой их душ. Неужто Лукрецию постигнет такая судьба? Или она окажется из везучих и будет любоваться, как взрослеют дети?

Иногда ей хочется спросить Альфонсо прямо посреди их ночных сношений, когда он вертит ею то так, то эдак, будто решает загадку или приглядывается к участку земли, который нужно завоевать, когда он уже готов излиться в нее, когда прижимается к ней, словно тонет или задыхается в жаркой духоте спальни, а Лукреция – его последняя надежда на превращение в морское существо. Ее подмывает шепнуть в раковину его уха: а если я не выживу? А если роды меня убьют? Об этом ты думал?

Если он и слышит ее тихие вопросы, то никогда не удостаивает их ответом.

На вилле полдень, Лукреция ходит по комнате, перекладывает с места на место вещи: щетку для волос, расшитый бусинами кошелек, резное деревянное блюдо, кубок в форме рога. Выглядывает то из окна, выходящего во двор, то из другого, на противоположной стене, выходящего на горы. Надевает zimarra[45]45
  Зимарра – плотная верхняя одежда из шелка или бархата с меховым воротником.


[Закрыть] и сразу сбрасывает: слишком жарко. Прошлой ночью Альфонсо не остался с ней спать. Иногда он тотчас погружался в сон и так лежал до самого утра, раскинувшись на кровати. А иногда акт бодрил его, вселял странную живость; если Лукреция засыпала во время такого настроения мужа, он тихо вставал с кровати, одевался и уходил. А перед уходом всегда наклонялся и легонько целовал Лукрецию в висок. В первый раз она вздрогнула от неожиданности, чуть не вскочила с постели; теперь привыкла, даже в какой-то мере ждала этой мимолетной ласки. Никто прежде не целовал ее на ночь.

Лукреция любуется нарядным садом, математически точными углами живой изгороди, подметенными дорожками. А за ними раскинулся густой лес, где охотится Альфонсо, еще дальше – равнина, а совсем в отдалении – горы. За горами идет Флоренция, ее семья, родное палаццо, но она не станет думать о родных, представлять их всех вместе без нее.

Лучше уж рассмотреть отражение в оконном стекле. На нее смотрит цветущая незнакомка с блестящими глазами и розовыми щечками. Синие полумесяцы под глазами исчезли, а с ними – усталость и настороженность на лице. Лукреция никогда не считала себя красавицей вроде Изабеллы или Марии. Она похожа на обеих сестер: те же томные веки, та же точеная верхняя губка, только черты сестер всегда казались правильнее. Различие тонкое, однако оно есть: глаза у нее глубоко посаженные, щеки худее, подбородок острее. Во всем ее облике – тревога, задумчивость, и даже в спокойные минуты с лица не сходит тень озабоченности. А вот девушка в отражении вполне привлекательна. Даже красива.

Лукреция поворачивается в разные стороны. Откуда эта чудесная перемена? Кожа утратила восковую бледность, и мама уже не сможет ущипнуть за щеку и назвать маленькой затворницей.

В голове стрелой мелькает тревожная догадка. Нет, не может быть! Лукреция прижимает ладони к животу. А вдруг?.. Но в этом положении женщины теряют красоту, а не наоборот.

Она ощупывает упругий живот, гадает, изменился он или нет?..

Вдруг – стук в дверь.

Вздрогнув, Лукреция отнимает руки от живота. Альфонсо? Уже вернулся?..

Вряд ли. Еще рано, у него много работы, писем, документов.

Кашлянув, она скрещивает руки перед собой. Нет, быстро прячет за спину. Нет, ставит в бока.

– Заходите!

Дверь открывается, и в комнату почти врывается Эмилия. Лукреция с облегчением выдыхает при виде камеристки.

– Мадам, с вашего позволения… – начинает Эмилия, растерянная таким приемом. – Его высочество велел вас подготовить. Я предупредила, что вы, наверное, спите, а он сказал, что хочет вам что-то показать…

– Хорошо. Спасибо, Эмилия. Давай приступим.

Эмилия кивает, берет льняное полотенце и растирает кожу Лукреции. Потом, нагрев в руке бутылек фиалкового масла, втирает его в ноги, грудь и спину госпожи. Лукреция молча терпит процедуры; поднимает руку, поворачивает запястье, сгибает ноги в коленях, поворачивает шею то в одну сторону, то в другую. Этот ритуал всегда напоминает ей о матери: в конце концов, она его и придумала, составила строгий порядок действий, велела обучить ему всех служанок в палаццо, чтобы дочери всегда представали в лучшем свете.

Лукреция вздыхает. И она, и Эмилия знают, что после фиалкового масла последует мытье ног, чистка ногтей, протирание цветочной водой, расчесывание волос. Уход за собой ужасно утомителен, напоминает однообразные заботы садовника, что пропалывает клумбы и подстригает живую изгородь. К чему им с Эмилией этот ежедневный ритуал? Какая разница, соблюдать его или нет? Ее вдруг осеняет: необязательно терпеть, если не хочется! Никто ведь не проверит, не отметит зорким взглядом.

Догадка наполняет ее, живительная вода цветов, и поднимается по ногам до самого пояса. Потрясающее открытие! Она ничуть не удивится, если оглядит себя и увидит совсем другого человека.

– Оставь. – Лукреция отнимает руку.

– Но… – удивляется Эмилия, застыв с палочкой из орешника в руках – ею камеристка собиралась отодвинуть кутикулу госпожи. – Меня учили…

– Просто займись волосами, пожалуйста.

Эмилия нерешительно кладет палочку и тянется к флакону с цветочной водой.

– А ее?..

– Только волосы.

Лукреция сидит на стуле, гордо выпрямив спину; кровь стучит в висках.

– И не надевай scuffia[46]46
  Сетка для волос.


[Закрыть]. Сегодня слишком жарко. Заплети волосы в косу, только не туго, и не закалывай, пусть лежат на спине.

Эмилия открывает было рот, но решает смолчать. Берет щетку и гребни, разделяет волосы на пряди.

– Женщинам разрешено не покрывать голову в первый год замужества. – Лукреция поднимает подбородок и с вызовом глядит на собственное отражение: дескать, попробуй поспорь.

– Да, мадам.

– Так мне сказал герцог. Феррарский обычай.

– Да, мадам.

– Мы уже не во Флоренции.

– Верно, мадам.

Они встречаются взглядами в зеркале; Эмилия едва удерживается от улыбки, и Лукреция прыскает.

– Уж не знаю, что скажет ваша матушка, – невнятно мычит Эмилия с полным ртом шпилек.

– Ее здесь нет.

– Тоже верно.

Лукреция наблюдает за собой и Эмилией в зеркале.

– У нас похожие волосы, не находишь?

Эмилия пожимает плечами.

– У вашей светлости волосы рыжее и красивее. И намного длиннее. Мой отец был солдатом из Швейцарии, мама сказала, волосами я пошла в него.

– Хороший был человек?

– Я его не знала, мадам.

Лукреция вспоминает швейцарских стражников – рослых, широкоплечих мужчин с голубыми глазами – и их казармы в подвале палаццо.

– А почему я до свадьбы не видела тебя в палаццо? – удивляется Лукреция, вертя в руках шпильку.

Эмилия на миг замирает и принимается расчесывать с удвоенным усердием.

– Не знаю, мадам.

– Ты прислуживала в другом месте?

Эмилия удивленно вскидывает голову.

– Нет-нет, я родилась в палаццо. Я прожила там всю жизнь.

– А почему мы никогда не пересекались?

Эмилия дважды проводит щеткой по пряди, прежде чем ответить.

– Я вас частенько видела, мадам, – осторожно выбирает она слова, – когда вы были еще малышкой. Вы, наверное, и не помните. И когда повзрослели, я вас иногда встречала. Мы с мамой прислуживали на нижних этажах, редко попадались вам на глаза.

– А где прислуживает твоя мама?

– На кухне.

Лукреция отвлекается от шпилек и поднимает глаза на камеристку, удивленная ее уклончивым ответом. Красивое, но изувеченное личико Эмилии непроницаемо, словно ставнями закрыто.

– Так твоя мама?.. – нерешительно продолжает Лукреция.

– Она умерла, мадам.

– О, мне очень жаль, Эмилия! Я…

– Три месяца назад.

– Упокой Господь ее душу.

– Спасибо, мадам. Я… Она… – Эмилия хмурится, закусывает губу и скороговоркой выпаливает: – Моя мама вас любила. Когда София попросила меня стать из простой служанки вашей камеристкой, мама очень обрадовалась. Ей приятно было… что я буду при вас.

– Твоя мама меня любила?..

– Да… Она… – Эмилия снова мешкает. – София не рассказывала?

– О чем?

– Моя мама была… вашей balia. Молочной матерью. Вы не знали?

– Нет! – изумляется Лукреция. – Я помнила женщину, но никто не говорил… Прости, я и не догадывалась! Так ты моя…

Эмилия улыбается и отточенным движением разделяет волосы Лукреции на три пряди.

– Я года на два старше вас. Помню вас еще маленькой. Я с вами играла. Мы были вместе, когда я… – Эмилия показывает на шрам. – Поранилась.

– Как это произошло?

– Мы с вами играли в прятки. Нам запретили бегать у огня. Мы уронили котел с кипятком. Еще бы вот столько, и на вас попало. – Эмилия приблизила большой палец к указательному, оставив чуточку места. – Вы так закричали, будто сами обожглись, и обняли меня крепко-крепко.

– Эмилия, какой ужас! Я…

Камеристка грустно улыбается.

– Уж лучше я, чем вы.

– Ну нет, лучше никто.

– Да, но раз так вышло, то хорошо, что изуродовало меня, а не вас.

Обе умолкают. Лукреции отчаянно хочется возразить, она пытается вспомнить тот случай – игру в прятки, звон упавшего на пол котла, кипяток и пар.

Эмилия продолжает:

– Потом, когда вы подросли, уже заговорили и ходить начали, София вас утаскивала на кухню.

– Утаскивала? Зачем?

– Вас тогда переселили в детскую. Вы все плакали и плакали, и никто вас не мог успокоить, только… – Испугавшись, Эмилия добавляет: – При всем уважении к вашей матушке, то есть ее высочеству… Мадам, поймите, я ничего дурного не имела в виду…

– Рассказывай, я не обиделась. Почему София меня утаскивала?

– Ну, она приводила вас на кухню. Вы плакали да плакали, а при виде моей мамы сразу улыбались и на ручки просились, а на глазах еще слезы не высохли! Все смеялись. Я вас учила прятаться под стол, мама давала нам котлы и ложки, и мы баловались с мукой. А иногда…

Чудесный рассказ прерывает открытая дверь – ее настежь распахивает Альфонсо; его лицо скрыто под тенью мягкой шляпы.

– Готовы?

Эмилия вздрагивает, роняет щетку и тянется за ней, почтительно склонив голову.

– Почти, ваша светлость.

– Уже иду. – Лукреция успокаивает мужа взглядом: пусть идет, а Эмилия закончит прическу.

– Я вам кое-что приготовил, – манит он. – Приходите побыстрее.

Альфонсо разворачивается и уходит прочь по коридору.

Эмилия наклоняется к Лукреции.

– Я слышала, при дворе не все ладно, – шепчет камеристка.

– Во Флоренции?

– Нет, мадам. В Ферраре.

Лукреция поворачивается на стуле.

– Не все ладно? Что ты слышала?

Эмилия косится на открытую дверь – вдруг Альфонсо подслушивает?

– Этим утром из Феррары приехал эмиссар, так вот его слуга рассказал конюху, а тот – служанке, которая в комнатах убирает, а она уже мне, что ее высочество, мать герцога, прямо сейчас готовится уехать со двора, тайком от всех. Его высочество герцог знать об этом не должен, но его люди, ясное дело, за ней следят, и один…

– Зачем ей это? Альфонсо сказал, что она дождется нашего приезда, а потом уже, в нужное время…

– Нет. Оказывается, она давно задумала уехать, еще когда его высочество в последний раз появился при дворе. Помните, когда он вдруг исчез посреди гор? Тогда его высочество с матерью ужасно поссорились, вот она и решилась. Шпион герцога сказал, что она велела приготовить вещи и лошадей на завтра, и…