Читать книгу "Тюрьма и воля"

Москва и провинция

Вспоминал разные смешные эпизоды. Их было немало, но что-то уже рассказывал, о чем-то говорить публично неохота. Провинция гораздо дольше сохраняла «совковое» отношение к «начальству», чем Москва, и «переходы» от современной жизни к архаичным обычаям вызывали у меня «комические» ощущения.

Самым «не провинциальным» городом был Томск. Я его за это очень любил. Чуть «сложнее» – Самара. Остальные…

Нет, все эти «хлеб-соль», всеобщее кумовство, «битвы» на танцплощадках, сплетни, боязнь «начальства» – где-то смешно, где-то даже мило, но вредно для дела.

Вас никогда не встречали «хлебом-солью»? Незабываемые ощущения участника исторической театральной постановки…

А приглашение в деревенскую баню, оказывающуюся деревенским публичным домом? Ведь «подвоха»-то не ожидаешь… Однажды пригласили меня и коллег в баню. Пригласивший – местный депутат-предприниматель, прекрасный парень с «бандитским шармом» тех лет: широкоплечий, стриженый, спортсмен, круглая голова, мощная шея.

Заходим в предбанник, стоит шеренга из пяти или шести девушек. Я даже напрягся: широкоплечие, стриженые до «ежика», круглые головы, мощные шеи. Похожи, как сестры.

Я тихонько спросил: «Это кто?» Он говорит: «Персонал, выбирайте». Обижать не хотелось, но и играть в подобные игры не привык. Пошли играть в бильярд. Сыграли пару партий и уехали.

Более аккуратные люди интересовались заранее и не занимались глупостями, не ставили всех в неудобное положение.

Знаю, некоторым нравились эти игры, а еще больше – слухи. Но далеко не всем, хотя перечислять можно долго. Афишируемые «победы» – это очевидная компенсация чего-то, чего человеку не хватает. Мне хватало.

Если первый раз я женился по молодости, то второй раз, точно понимая, что именно с этим человеком хочу жить и встретить старость. Обидеть жену подобными слухами? Развлечениями? Ни за что. А если было свободное время, то с удовольствием его проводил дома. С семьей. Вот такой я в этом смысле архаичный.

Много комичных моментов создавали новые системы связи, которые мы внедряли в компании. Одной кнопкой внутреннего набора вызывались абоненты в Москве, Томске, Юганске, Стрежевом, причем не только в офисе, но и на месторождении. Вначале здорово непривычно, как непривычной была система, когда показатели датчиков со скважин и установок выводились прямо на компьютеры в Москве. Общественная архаика и XXI век в технологиях. Смешно и грустно.

Был на буровой – 100 км от города. Звонок на «спутник» – А. Чубайс (он тогда был то ли вице-премьером, то ли руководителем администрации):

– Михаил Борисович, не могли бы подъехать?

– Когда?

– Через час.

– Не раньше чем через восемь – мне до аэропорта два часа и лететь три-четыре часа.

– Где Вы?

– На болоте под Ханты-Мансийском.

– Я же Вам в офис звоню?

– Мой секретарь переключила на «спутник».

– Да… Технологии… Жду завтра.

Вот такие диалоги. Сегодня – совершенно обычные. Лет 15 назад – шокирующие.

Беда

Тяжелого тоже хватало. Для меня больнее всего – детские дома, их у нас было много. Особенно тяжело там, где дети-инвалиды. Нервы не выдерживали. Заходишь, говоришь, обнимаешь, даришь подарки, а сам как в бреду. Сознание отключается. Глубоко уважаю настоящих воспитателей. Их немного. Я не смог бы. У каждого человека свой барьер. Это – мой.

Смертей тоже хватало. Производство и опасное, и вредное, работа нервная. Люди рано уходят. Меня самого на разных этапах «карьеры» и током било – сознание терял, и трубы падали – уворачивался, и травился химическими выбросами, и замерзал до полного «несгибания конечностей», но я живучий, а многие другие – увы.

Особое место занимает гибель мэра Нефтеюганска Петухова. Конечно, он – не единственная криминальная жертва среди тех, кого я лично знал в разные годы, но ситуация с ним была особенно неприятной.

По ряду причин мэр строил свою публичную позицию на претензиях к компании. Мол, он не платит бюджетникам, поскольку компания недоплачивает налоги и т. п. На самом деле цены упали, и компания дотировала местное подразделение. Это единственный год (1998), за который нам претензий по налогам не смогли предъявить даже в ходе разгрома ЮКОСа.

Только накануне, на совещании у губернатора, последний его убедил прийти к соглашению, но этот факт еще «не разошелся» в городе. Соглашение состояло в том, что он прекращает раскачивать ситуацию в регионе, а губернатор ему чуть увеличивает налоговую долю (ведь мы платили в региональный бюджет, и уже губернатор делил деньги между местными).

Мой день рождения – 35 лет. Подготовлены мероприятия с участием наших бизнес-партнеров, членов правительства, других уважаемых людей…

Утром звонок: мэр Нефтеюганска убит. Понятно, многие в городе подумают на ЮКОС. Понятно, наши недруги постараются максимально использовать это против нас.

Было очень неприятное ощущение: убит лично знакомый, хотя и совсем не близкий, человек. Это, думаю, любому было бы неприятно.

Но главное – очевидные последствия для репутации компании.

Все мероприятия отменили – ясно же, какие будут обсуждения и настроение у присутствующих. Поехал к родителям. Туда, в Кораллово, приехали некоторые сотрудники компании, друзья. И все равно, не 35-летие, а совещание: что делать в создавшейся острой ситуации.

Что я мог? Это ведь миф о могучей службе безопасности. У нас же специфические задачи – экономика. Конечно, объявили премию за поимку. Но главное, я поехал говорить с людьми. Было трудно и неприятно. Но справились.

Следователи кого-то нашли, но дальше начались некие странности. Кого-то отпустили, кого-то убили.

В этот момент начался кризис (август 1998 года), и мне стало не до того. А когда через год кризис кончился, уже острота спала. Игра же в милиционера, ведение следствия вместо тех, кому положено, меня лично никогда не привлекали. Тем более все равно никому ничего не докажешь.

Что касается версий, то версия «ЮКОС» была неизбежной. Ведь не буду же я орать на площади, что только вчера, мол, мы обо всем с мэром договорились у губернатора, а сегодня его грохнули… Глупо.

Было еще три версии: «чеченский рынок» (он разогнал рынок, которые чеченцы держали под контролем, и отдал этот бизнес жене); «строители» (он не платил строителям, а у них тоже была «крыша») и «жена» (она – женщина волевая и мстительная, а Петухов – обычный мужик).

В общем, мы решили, что наилучшим вариантом будет «не дергаться». Пусть разбираются те, кому положено.

Вот они и «разобрались».

Мне вообще с «юбилеями» не везет: на 40-летие думал о готовящихся арестах, до которых была неделя, на 45-летие перепредъявляли обвинение в Чите. Да и 1993 год (30-летие) вспоминать неохота…

Дом – там, где жена

В каком режиме тогда жил? Для меня работа была любимым делом, поэтому никакого специального отдыха не требовалось. Конечно, времени на семью не хватало, но и больше 12–14 часов в день я тоже не работал. Да еще и воскресенье стремился проводить дома. Важно, не сколько работаешь, а как. Насколько эффективно тратишь время. Насколько качественно работают помощники. У меня всегда складывалась отличная команда.

Если же говорить о «совсем» свободном времени, то больше всего люблю фотоохоту. Причем не столько ради редких кадров, сколько ради пеших прогулок в тишине. Раньше очень любил скалолазание. Теперь уже вряд ли смогу.

Я всегда много мотался по командировкам. Возить семью с собой даже в голову не приходило. Маленький ребенок – Насте в 1996 году было пять лет, в 1999 году Глеб и Илька родились. Куда?

Старался субботу-воскресенье проводить дома. Если не получалось, то хотя бы раз в месяц. Летал.

У меня семья не очень обычная для предпринимателей первой волны (хотя я подобные знаю). Мы познакомились до того, как ко мне пришел успех. Инка очень не любит публику, новых людей, а для меня других женщин не существует. Только друзья. Друзей-женщин много. Я им доверяю. Они не предают.

Дом – там, где жена. Остальное неважно. То, что построено в Жуковке, строилось без нашего с Инкой участия. Она была в Швейцарии – тяжелые роды. Я мотался к ней и по регионам – шел кризис. В общем, когда я ее туда перевез (жить было больше негде, предыдущее жилье уже перешло другим людям), пришлось еще два года достраивать. Внешне мне дом нравился. Внутри – слишком большой. Больше 700 м. Мы все собирались у меня в кабинете. Остальное – «местами освоенное пространство». Сейчас жена переехала. Мне тот дом тоже не жалко. Еще одно бывшее пристанище. Сколько их у нас с ней было…

Жуковка – не первое место, где мы жили вместе с коллегами. Так удобнее. Рабочий день начинается с утра, продолжается по пути на работу, а заканчивается часто глубокой ночью. Если бы жили в разных местах, то дома бывали бы еще меньше. Надоедать друг другу? Нет. Во всяком случае мне никто не надоедал. Кроме работы. Но работа – долг. Здесь ничего не поделаешь. Надоело – уходи. Хотел уйти…

Относительно моральных принципов.

Мы же все советские люди. Что в нас воспитывала семья? Не делай другому того, чего ты не хотел бы для себя. И наоборот, сделай то, что ждешь для себя от людей.

Мы любили страну, но презирали чиновников, советскую бюрократию. Из нас мало кто (если вообще кто-то) считал своим именно «государство», а не «страну».

Типичный анекдот: «Тащи с завода каждый гвоздь. Ты здесь хозяин, а не гость».

Соответствовала ли моя жизнь исходным моральным нормам? Да! Подумайте непредвзято, именно в этой парадигме, отнял ли я что-нибудь у людей?

Имущество получил у государства, поскольку мог и умел управлять этими предприятиями. Управлял по объективным показателям хорошо. Производство, прибыльность выросли. Капитальные вложения, замена оборудования, новые технологии, прирост запасов – туда вкладывалась большая часть прибыли. Свою часть дивидендов до начала арестов расходовал на общественные проекты.

Сам я с семьей жил неплохо, но ничем не отличался от того уровня, который мог позволить себе руководитель такой крупной компании. Не владелец, а именно руководитель.

Меня не воспитывали святым или аскетом. В моей семье считалось нормальным, что директор завода зарабатывает больше, чем рабочий или инженер, а генеральный директор объединения – больше, чем директор завода.

В советские годы у директоров были «льготы» или «возможности». В наше время они «монетизировались». Здесь я дискомфорта не ощущал и не ощущаю. Мой доход, то, что я расходовал на себя и семью, был в 30–40 раз выше, чем средний доход рабочего. Много? Я так не считаю.

То, что могла «вложить» и «вложила» семья, никуда не делось. Просто очень многое оказалось за пределами семейного опыта, за пределами воспитания, а самостоятельно, без получения внешнего опыта, пройти правильную эволюцию у меня не получилось. Смотрел по сторонам, копировал, постепенно изменялся, совершая ошибки.

Пример: взял деньги – отдай. Это воспитанный принцип, именно поэтому, когда отдать не мог, испытывал чудовищный дискомфорт и отдавал. Всегда.

А вот «права акционера» за пределами семейного опыта. Постигал постепенно. Наблюдая, общаясь. Ощущая восприятие своих действий теми людьми, которых уважал.

Не ври. Обещал – исполни. Воспитано. Не всегда получалось, но врать не умел и не умею. Даже если хочу. Даже теперь. Неисполнение обещания воспринимаю как тяжкий грех. Обычно иду до конца, чем бы мне это ни грозило. Иначе мучаюсь чисто физически.

В то же время необходимость морально-психологической поддержки людям, создания ощущения стабильности, защищенности не воспринимал очень долго. Обещано – получи, нет – гуляй. С психологическими проблемами – к доктору. Избавляюсь от такой «механистичности» по сей день. С трудом. Думаю, это результат того, что у моих родителей было очень мало времени на меня. Работа, работа, стояние в очередях… Здесь бы материальные вопросы решить. «Самокопаниями» заниматься некогда. И так далее. Все из детства.

Можно ли было «не переступать»?

Если мы говорим о законе, то законов особо не было, поэтому и «переступать» их не требовалось. Если о «не убий, не укради», в простом, приземленном смысле, то нарушение этих заповедей было для каждого личным и ошибочным решением. Те, кто начинал использовать такие методы, обычно заканчивали быстро и плохо. Редкие выжившие никогда не достигали «вершин». Причина? Это в мелком бизнесе у тебя нет возможности собрать всю информацию про контрагента. В крупном – все про всех всё знают. Вор, убийца – опасный контрагент. Если человек пользуется такими методами, то велик риск, что в какой-то ситуации он и с тобой поступит также. Ты ведь ему «не сват, не брат» и даже не «свой». Зачем такие проблемы? Ситуация, что «без него никак», крайне редка. Конечно, если такой человек будет продавать алмазы по цене булыжников, многие рискнут. Но ведь такого в обычном бизнесе практически не бывает. Значит, подобные люди приемлемы лишь в очень «специальной сфере». Оружие, наркотики, отмывание краденого и т. п. Этот бизнес у нас в стране монополизирован правоохранительными структурами, к которым я не отношусь и не относился.

Так что если говорить о жизни, «не переступая», надо поднимать планку до осознания личной ответственности «за слезы мира». Экология, социальное неравенство и т. п.

Можно ли было достичь успеха в 1990-е при таком уровне моральности? Не знаю. Может быть. У меня бы не получилось. Те ситуации, в которых был я, всегда предполагали стратегию «меньшего зла». Тонут десятки, опираешься на чью-то голову и спасаешь единицы. Не себя – можете поверить. Те из нас, кто думал о себе, уехал или хотя бы создал базу на Западе. Мы – нет. Либо победим вместе, либо вместе утонем. Но вместе – значит «свои». Компания.

Какая экология, когда денег на зарплату нет? Какая социальная защита, если оборудование «на ладан дышит»?

Понимаю, что подрядчикам нужна оплата, заказы, что у них нет возможности найти другую работу, что я их топлю, спасая свою компанию. И топлю…

Такой бизнес – дело молодых. Как война. Сегодня уже не смог бы. Нервы бы не выдержали. Только к 2000 году стало легче.

Конечно, куча «издержек», которых мог избежать. Будь умнее, опытнее, понимая лучше людей и международную, современную практику.

Не хочу рефлексировать. Считаю, что человек должен идти вперед. Если что «напортачил» – сожалениями делу не поможешь. Исправляй. Невозможно – искупай делами. Времени мало осталось? Торопись! Будущие поколения дадут оценку на земле. А Господь – на небе.

Глава 10
Нефть
^{Наталия Геворкян}

Авгиевы конюшни

Александр Смоленский: Я знаю, в каком состоянии ребята приняли (после залоговых аукционов. – НГ) тот же «Норильский никель». Его директор в тундре пионерский лагерь построил и детей туда возил вертолетом. А еще у него был гараж типа спортивного комплекса, где он ездил на Mercedes, потому что Mercedes у него был, а по тундре на нем не поездишь. Город просто лежал в руинах. Сколько к каждой компании присосок было всех мастей. Я знаю, как ребята нахлебались, пока бандитов всех отшибли оттуда. В таком бы состоянии эти активы никто не купил. С другой стороны, все понимают, что эти активы – это бриллианты, просто грязные. Их надо было только почистить.

Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, как надо было провести эти аукционы?

– Тогда нельзя было ничего сделать по-другому. Просто ребята оказались в нужное время в нужном месте. Если оставить какой-то пакет у государства, тогда никто бы денег не вложил – государству не верили. Ключевые производства – «Норильский никель», Липецкий металлургический комбинат, «Северсталь», «Юганскнефтегаз» – были в жутком состоянии в смысле управления. Государство с них вообще ничего не получало. Только давало. С другой стороны, если я заплатил $300 млн, а это $30 млрд стоит, сколько стоит чистка бриллиантов? У нас были такие обсуждения в нашем кругу… Почему наши не стали договариваться, я не понимаю. Я, кстати, говорил об этом ребятам, что придет время – будут проблемы[79]79
  Интервью, «Деньги», № 41, 17.10.2011.


[Закрыть].

Эта проблема была и остается: итоги приватизации нелегитимны в глазах значительной части общества. Ходорковский вместе с другими бизнесменами хотели снять эту проблему, закрыть вопрос в начале путинского правления. Что из этого получилось, вернее, не получилось, расскажу чуть позднее. Ощущение у большей части населения, что олигархи, поучаствовавшие в той приватизации, их ограбили, с годами не исчезло. Реальной истории о том, в каком состоянии олигархи приняли производство и как выводили его в лидеры рынка, в сущности, не написано. Не потому, что никому не интересно кроме журналистов, а потому, что сами владельцы предпочитают об этом публично не вспоминать. То ли это все еще зона повышенного риска. То ли они считают, что та недавняя, в сущности, история никого не красит.

«Роспром» пришел в ЮКОС как инвестор. Первоначальная договоренность с руководством предприятия предполагала, что старый менеджмент продолжит рулить производством. Но менеджмент не мог прыгнуть выше головы (в противном случае ЮКОС не оказался бы в ситуации, когда ему пришлось, в сущности, выставляться на торги), и в итоге через девять месяцев после аукциона группа Ходорковского вошла в управление ЮКОСом. Это произошло в августе – сентябре 1996 года.

Убеждена, что Ходорковский по складу характера в любом случае изучил бы досконально производство. Но для начала был нанят Александр Самусев[80]80
  В 1994–1995 годах – замминистра финансов РФ, с ноября 1995 года – заместитель председателя правления банка МЕНАТЕП, в 1996 году – вице-президент, начальник департамента инвестиционной политики компании «Роспром». – НГ.


[Закрыть], который отвечал в «Роспроме» за нефтяной сектор, и группа надеялась, что его усилий на этом посту будет достаточно. А также рассчитывали, что банк заработает деньги, забрав к себе обороты ЮКОСа. Плюс считали, что, оптимизировав финансовую структуру, чем стали заниматься, заработают на этом значительные средства и даже, возможно, отобьют вложения. Но похоже, реальную ситуации в ЮКОСе группа Ходорковского начала понимать не до и даже не после аукциона, а тогда, когда регулярно начала ездить в Юганск и погрузилась с головой в проблемы компании. В целом логично, что это произошло тогда, когда менатеповцы консолидировали в своих руках контрольный пакет акций компании, то есть когда они стали законными хозяевами – уже после президентских выборов 1996 года.

Владимир Дубов: Ты не представляешь, какая была ситуация. Сложно сказать, чего не было на балансе ЮКОСа. Разве что своих баллистических ракет не было, остальное все было. ЮКОС хватал все что ни попадя, и начинал содержать, оттого и тонул. Плюс его разворовывали все, кому не лень, со скоростью большей, чем добывали нефть. ЮКОС совершал действия, которые объяснить иначе как пьяным угаром сложно.

Например, мы нашли 22 коттеджных поселка в виде отлитых фундаментов в Краснодарском крае. Для будущей счастливой жизни нефтяников, наверное. Только фундаменты, больше ничего. 22 поселка, не дома! Сколько заплатили, как, по какой схеме финансировали – непонятно. Кому-то отгрузили нефть, кто-то должен был ее продать и на вырученные деньги строить поселки. Но не построил. Мы нашли четырехэтажную недостроенную гостиницу на острове Родос. Зачем? Ну, для отдыха сотрудников. А что, строить свою гостиницу дешевле, чем снять номер в соседней гостинице? Не дешевле. Зато своя. Что такое «своя»? Чья «своя»? Мы нашли какую-то яхту на Кипре, но, когда приказали пригнать ее в Сочи и поставить на баланс, яхта неожиданно утонула. Все эти «инвестиции» за рубежом делались без необходимого разрешения Центрального банка. Они просто не знали, что это необходимо. Отгружали нефть, а кто-то с ними за это вот так расплачивался.

Когда Ходорковский и его команда прилетали в Нефтеюганск, они жили не в самом городе, который весь намыт на болотах, а километрах в 20–30 от него, в Пиме. Причина даже не в условиях жизни, а в том, что в городе не было ни дня, ни ночи – постоянная работа, все дергают, у всех вопросы. А за городом можно было хотя бы выспаться. Это природный холм, вокруг лес и небольшой дом: четыре спальни наверху, внизу – столовая, баня и бильярдная. Наняли женщину, которая готовила и следила за домом. Друзья Ходорковского смеются, что они этот Пим при дневном свете и не видели толком, приезжали всегда после окончания рабочего дня, когда уже темно. И вот как-то раз приезжают поздно вечером и видят: что-то светится сквозь деревья. Спрашивают «домоуправительницу»: это что там у вас, северное сияние? Она махнула рукой: «Нет, это там пятизвездочный отель сияет». Решили, что пошутила. Поужинали и пошли спать. Утром встали.

Владимир Дубов: Я быстро на завтрак, меня там моя строганина дожидалась. А Ходорковский пошел бегать. Он же бегает по утрам. Я сижу за столом. Входит Миша, у него глаза прям на лоб вылезли. Пойдем со мной, говорит. Я пытался не пойти, потому что строганина же разморозится. Нет, пойдем… Вытащил меня. Отошли метров 300–400. И тут я вижу в рассветной дымке стоит океанский лайнер. Буквально. Это, как выяснилось, гостиница на 40 номеров в виде гигантского корабля. Миша говорит: «Что это?» Я не знаю. Ну, дальше мне объяснили, что надо бы узнать. Оказалось, что гостиницу строили итальянцы, им недоплатили последние деньги и они в этой гостинице жили и ждали своих денег. Миша: «Чтоб этого ничего не было!» А как не было-то? Обсуждаем, что с этим делать, а это наша тетка, которая нас кормила, говорит: «А отдайте ее мне!» Я удивился: «На хрена она тебе?» Она говорит: «А я бордель сделаю. Трасса недалеко, машины ездят, будут заезжать, все будет хорошо, бордель окупится». Понял.

Приезжаю в город, в объединение. Дел и так навалом, а тут еще эта гостиница. Говорю: «Как коммуникации тащили, 30 же километров от города?» Мне говорят: «Ну вот, проложили». То есть стоимость сразу умножай на три, коль из города тащили. Второй вопрос: «Зачем?» Они говорят: «Вот подумали, что у нас нет такого места в Юганске, куда можно было бы на уик-энд поехать». Прихожу к Ходорковскому, рассказываю: «Это они для уик-энда построили». Он говорит: не знаю, для чего построили, но чтобы этого не было, а деньги вернуть.

Еду к губернатору, говорю: «Александр Васильевич (Филиппенко. – НГ), вот такой классный округ Нефтеюганск, вот ты биатлонный центр строишь, центр для детей народов Севера, а давай мы с тобой сделаем лучший на Севере дом для престарелых. Он на меня смотрит: «Это ты мне итальянскую гостиницу впариваешь?» Я честно говорю: «Ага». Он: «А по какой цене?» Я: «По балансовой. В счет долгов, которые мы тебе должны, я тебе по балансовой стоимости отдам гостиницу. Проиндексирую на инфляцию. Но это святое». Он кивает: «Святое, по балансовой возьму». А мы ему должны были денег… ЮКОС несколько лет не платил налогов, так что там цифры были заоблачные. Налоги не платили, а гостиницы строили. Короче, мы посчитали, сколько стоила гостиница, коммуникации, все в целом, и мы это в счет долгов отдали областному бюджету. Областной бюджет месяца через два отдал это Нефтеюганску для организации там дома для престарелых. Правда, потом местные бандиты выкупили у престарелых номера и сделали там бордель. Так что тетка с ее народной смекалкой оказалась права. Но мы все же деньги вернули и частично расплатились с долгами.

Приход новых хозяев формализовался в виде нового штатного расписания группы «ЮКОС-Роспром». На нее были возложены управленческие функции компании ЮКОС, впоследствии «ЮКОС-Москва». Ходорковский как председатель правления «ЮКОС-Роспрома» оказывался высшим должностным лицом компании ЮКОС. А бывший «красный директор» Сергей Муравленко возглавил совет директоров «Роспрома». Прежнее руководство постепенно отошло от участия в оперативном управлении компанией. Со временем Муравленко уступил пост председателя совета директоров Ходорковскому.

Этот 33-летний банкир из Москвы был не очень похож на прежнее начальство. Например, он не понял, когда его покормили в столовой и не захотели взять за обед деньги. Он настоятельно спрашивал, сколько стоит обед, который он только что съел, а ему отвечали так, как это было принято с начальством в Советском Союзе: «Да что вы, что вы, ничего не стоит». Ходорковский, как мне подтверждают все, кто с ним работал, очень щепетилен, когда дело касается денег. А статьи в бюджете о том, что начальство кормят бесплатно, нет. Значит, тетки кормят его или за свой счет, или за счет рабочих, которые платят деньги. Так кто платит? А они не знают, так всегда было – руководство не платило за еду в столовой. Но кто-то же за это платил? Один из коллег Ходорковского мне сказал: «Надо же его знать. Попробуй за него заплатить в ресторане. Не получится. А тут ему предлагали поесть за счет его же рабочих. Ну как? Причем если речь шла о представительских расходах, например, – это другое дело. Сколько надо, если надо, столько и расходуете. Но вот лишние деньги просто так выбросить на ветер или пустить кому-то пыль в глаза – это не его. Более того, если ты позволишь себе это в его присутствии, то потеряешь в его глазах. Потому что деньги должны работать».

Я так подробно рассказываю об этом, чтобы стало понятно, что в некоторую сложившуюся систему работы, взаимоотношений, уклада жизни и своеобразного местного бизнеса, где нефтью оплачивалось все, ворвались вот эти московские чужаки-банкиры во главе с Ходорковским. С идеей построить вертикально интегрированную полноценную компанию, о чем он давно мечтал. Что это такое, там, в Сибири, тоже не все понимали. Да и не очень хотели понимать, полагаю. Все новое, как правило, страшит, не вызывает симпатии и раздражает.

Михаил Хархардин, заместитель главы администрации Ханты-Мансийска, отвечавший за экономическую политику: Сказать, что они вызывали раздражение, – ничего не сказать. Дело не в лощеных московских банкирах. Я вам скажу, наши нефтяные генералы, они не менее лощеные были, не менее наглые. Но менее умные. А по тем временам не извращенный по-советски ум был большой редкостью.

И дело не в том, что пришли чужие. Не только в этом. Раздражало, что деньги тратились не на удовольствия, не с тем размахом, который был присущ сибирским купцам, а рассчитывались с жестким прагматизмом. То самое целевое использование средств. Плюс совсем не совковое отношение к тому, что принято было еще недавно называть «заботой о народе». Раньше же все демонстрировали любовь к народу. Часть дохода, небольшую сравнительно, брали бартером – подержанными автомобилями, которые по бросовым ценам раздавали, и народу перепадало, ширпотребом, продуктами питания. Народу же надо подбросить. То есть часть выдавали деньгами, а часть зарплаты – вот таким бартером. А эти сразу наступили на горло этой песне. Второе: всякие закидоны с дворцами, международными аэропортами на голом месте в тундре (такое тоже было), небоскребом среди трущоб – такие бессмысленные траты, которые финансировали нефтяные компании, были прекращены.

Он стал хорошим хозяином. Я вам скажу: когда они покупали ЮКОС, никто, еще раз – никто не мог обоснованно назвать цену ни одной производственной мощности. За очень короткий период (с 1989 по 1992 год) у нас была сломана денежная система и система ценообразования. Вот основные средства… Когда при советской власти бурили эту скважину, потратили 1 млн рублей – тех рублей, старых. Потом в 1992 году поставили новый электромотор, который стоит 25 млн рублей, теперешних. И забили два колышка осиновых по 1 млн рублей уже 1993 года. Сколько стоит теперь эта скважина? Что хочу, то и ворочу. Иными словами, можно было сравнивать по принципу: вот аналогичная скважина в таком же состоянии в штате Техас, сколько она стоит. Но ведь это не сравнимо – другая страна, другое производство, другая система, другая ситуация. У меня к ребятам этого упрека нет – что купили за копейки. Тут даже не надо обладать особой экономической грамотностью, чтобы понимать, что иного способа приватизации – быстрого – не было. Если бы у нас рядом с Горбачевым был Дэн Сяопин и эту трансформацию производили бы не в порядке экстренной хирургии, а терапии, растянутой на 10–15 лет… Но такой возможности не было. Экономика обрушилась. Вспомните голые полки в магазинах. Сердце остановилось, нужен был электрошок. Упреки надо бросать тем, кто за 10 лет до 1991 года постепенно опускал нашу экономику.

Интересы Хархардина просто в силу его должности были диаметрально противоположными интересам Ходорковского. Ему-то надо было выбить из компании как можно больше для местных нужд. А компании надо было оптимизировать расходы. На самом деле от нефтянки в этом сибирском крае жизнь людей зависит на 95 %. И все это прекрасно понимали. До открытия здесь первых нефтяных месторождений на территории, если брать вместе Ямал и Ханты, в 1,5 млн кв. км проживали порядка 200 000 человек. Половина в чумах – кочевали вместе с оленями. Хархардин очень интересно сравнил этот западносибирский край с Сахарой, но со знаком минус: «В Сахаре песок и выжженная земля, а тут болота, озера и реки. Там плюс 50, здесь минус 50. И достаточно редкие вкрапления тайги, но в основном болота. Естественно, жизнь туда пришла, когда нашли нефть и газ, – в 60-х годах прошлого века. И самое интересное, расселялся народ там тоже по принципу Сахары – в оазисах. Вдоль рек Обь и Иртыш. Так появились города, начиная с Сургута и кончая Ханты-Мансийском. Все, что есть в этих краях, жизнь этого региона завязана на нефтянку».

В сущности, никакой иной необходимости в возникновении городов типа Юганска или Нижневартовска, так называемых моногородов, полностью подчиненных производству, не было. Это тяжелое наследство Советского Союза. Условия добычи в Западной Сибири схожи с Канадой, где людей привозят на работу вахтовым методом. И тут достаточно было привозить людей из Самары или Тюмени, было бы эффективнее и дешевле. В намытом на болотах Юганске жить нельзя. Там нельзя вырастить здорового ребенка, в тех климатических условиях. Десять месяцев в году зима. Температура минус 30 зимой – это тепло. А при ветре с Ледовитого океана бывает и минус 40–45 градусов. Если прилетаешь в такой мороз, то 10 метров от самолета до машины кажутся адом. Летом полно комаров и мошки, потому что вокруг болота. Но люди не хотят уезжать. «Мы здесь родились, здесь и умрем». В последнее веришь сразу.

На ЮКОСе было обеспечение всех нечерноземных районов нефтью и нефтепродуктами. До прихода менатеповцев нефтью расплачивались все и за все: все бюджеты, налоги, все – нефтью. А нефть была довольно удобной схемой для воровства, особенно с учетом высокой инфляции, которая была в тот период. Каждый мэр города продавал нефть с отсрочкой платежа на полгода и на этой простенькой схеме зарабатывал.

Мне казалось, что Ходорковский оказался в Сибири в совершенно новой для себя ситуации, к которой он был не готов. Но коллеги вспоминают, что они уже проходили такое же сложное начало, когда заходили на «Апатит», с той лишь разницей, что здесь нефтяники, а там шахтеры. Ну и с нефтянкой оказалось посложнее.