Читать книгу "Тюрьма и воля"

«У каждого был свой интерес в этой истории»

Василий Шахновский: Пойми, у каждого был свой интерес в этой всей истории. У каждого! Ты спрашиваешь, как это может быть, что все сошлось, сфокусировалось на Ходорковском. Ну вот так. Я, например, считаю, что огромная проблема у нас возникла после того, как мы начали антикоррупционную всю эту работу в Думе. Мы закрыли столько законодательных щелей для коррупции, что, конечно же, недоброжелателей нажили себе очень много. Мы вычищали из законов вот эти коррупционные составляющие. Типичный пример: одним из основных бизнесов Министерства энергетики до 2001 года было распределение квот на экспорт нефти. А мы продавили очень простое решение: что экспортом нефти может заниматься только добывающая компания. Но это же государственное решение, сколько экспортировать нефти. Мы говорим: о’кей, это право государства, ваше право. Вот вы определяете: экспортируем 300 млн тонн нефти. Потом эти 300 млн тонн нефти распределяются пропорционально добыче. И все, а дальше, кто сколько экспортирует, определяется арифметически, а кто сколько добыл – известно государству, и никак смухлевать тут невозможно, поскольку все сдается в систему «Транснефти». И все. Дальше пропорционально добыче распределяй квоты. Ты знаешь, скольких денег люди лишились? Раньше-то за распределение квот платили взятки. А теперь там сидел в министерстве один чиновник, который раз в месяц совершал простую математическую операцию и за полчаса распределял квоты.

И так было не только с этим законом. И не только с законами, касающимися нефтянки. И насолили огромному количеству чиновников. Я просто это знаю. А история с СРП? Напомню, что благодаря этому закону из общей системы налогообложения выделялись месторождения, и каждая компания по этим вот месторождениям договаривалась о системе налогообложения напрямую с правительством. И по тогдашним временам чиновник собирался за два года снять на этом $3 млрд взяток. Тогда, представляешь?! И мы это зарубили. Мы – это четыре частные нефтяные компании: «ЛУКойл», ТНК, «Сибнефть» и мы. С 2000 по 2003 год у нас в Думе была консолидированная позиция по 99 % вопросов. Просто воспринималось это как ЮКОС, потому что в Думе сидел Володя Дубов – от ЮКОСа, а чаще всего ходил по этим вопросам я, и тоже юкосовец. Я еще Мише говорил: мы вызываем огонь на себя. Он мне говорит: нет, ходи давай, у тебя это получается эффективнее, чем у других. Я ходил и в Думу, и в правительство, и в администрацию президента. Позиция была консолидированная, но я был таким мотором. И возникало ощущение, что всюду ЮКОС. Хотя мы делали это от имени четырех компаний, с которыми договорились, что в законодательной сфере выступаем с совместной позицией. Мы раз в месяц собирались, обсуждали накопившиеся вопросы, спорили и дальше действовали в рамках договоренностей.

Сейчас, рассуждая и анализируя постфактум, я прихожу к выводу, что Мишу, и он, наверное, понимал это, использовали как таран в своих разборках в окружении Путина. Я теперь абсолютно в этом уверен, сопоставляя детали, узнавая новое. И складывается картинка, как пазл. Греф, который после посадки Платона Лебедева в июле 2003 года писал мне на бумажке, когда мы встречались в каком-то кафе: не наезжайте на Путина, наезжайте на Устинова. Как Кудрин вел себя в этой истории. Жаловался, конечно, на нас в разговорах с Путиным. Это, разумеется, связано с нашей работой в Думе, больше мы нигде не пересекались. Там была позиция нефтяного лобби, через которую Кудрин никак не мог перескочить. Но совершенно точно могу сказать, что Кудрин не хотел национализации ЮКОСа и не хотел посадки Ходорковского. Ну да, чиновники вынуждены были согласовывать с нами очень многие вопросы. И обращаться за помощью. Я когда-нибудь напомню Кудрину, что все бюджеты с 2000 по 2003 год он принимал с нашей помощью. Он часто просил помочь, зная наши ресурсы в Думе. И мы помогали. Но что касается налогообложения нефтянки, мы действительно бились серьезно. Тем не менее никогда я не позволил бы себе, как это он сказал не так давно, что-то типа шантажировать, точно не помню… Такого никогда не было. У нас всегда была открытая позиция. И у нас всегда были очень корректные отношения. Более того, по ключевым вопросам нам удавалось договариваться, в том числе по налогообложению нефтянки.

Михаил Касьянов: Я познакомился с Ходорковским в 2000 году. До этого мы даже никогда не встречались. Я был премьером, и мы начали готовить налоговую реформу. Для меня было важным, чтобы бизнес-сообщество понимало, для чего нужны реформы, какие цели мы преследуем, принимая эти законы, понять, как, исходя из новых реалий, им предстоит дальше работать. И мы работали в режиме консультаций, обсуждений с ними. Люди понимали, что мы делаем, могли высказать свое мнение. Это был очень позитивный процесс. Я же создал совет по предпринимательству при председателе правительства. Туда входили представители крупного, среднего и малого бизнеса, то есть весь спектр интересов. И мы регулярно собирались для обсуждений. Ходорковский в первый раз пришел в группе пяти или шести нефтяных олигархов, которых я пригласил, чтобы обсудить с ними изменения налогообложения в нефтяной отрасли.

Если вы вспомните, Ходорковскому вменялась в вину минимизация налогов через внутренние офшоры. Но ведь это было законно. Закон на сей счет был принят в 1998 году. Мне не нравились эти законы, в связи с чем мы в нашем правительстве и инициировали их пересмотр. Но тогда, в 1998 году, это был общественный консенсус. Тогда в период кризиса, чтобы как-то собирать деньги в бюджет и как-то одновременно с этим поддерживать регионы, были приняты такие законы.

А когда с моим приходом мы сделали первый бездефицитный бюджет, погасили все долги перед бюджетниками, пенсионерами, военными, когда стали выходить на траекторию роста, то пришло время ввести нормальные правила для всех компаний. Пора было закрыть внутренние налоговые дыры, которые просуществовали с 1998 по 2003 год. Мы начали этот разговор. Я пригласил олигархов, пришел и Ходорковский. И было очень видно, что он больше других погружен непосредственно в бизнес, в управление нефтяной сферой, поскольку он был не только владельцем, но и управляющим компании. Он знал все нюансы – и экономические, и технологические. Это его отличало. Он был самым продвинутым среди коллег.

На совещаниях и всех встречах со мной он никогда не был агрессивен. Я знаю, что на его агрессивность жаловался Герман Греф, я от него это слышал. Но в моем присутствии такого никогда не было – он вел себя корректно, как квалифицированный эксперт, был как бы старшим от этой группы нефтяных олигархов в переговорах с правительством. Он и его люди готовили предложения от группы, он с ними приходил и озвучивал позицию.

Станислав Белковский, соавтор доклада о заговоре олигархов, сказал мне, что доклад никто не заказывал, что это была инициатива группы авторов, в которую он входил. Я остаюсь при своем мнении – у доклада был заказчик. Скорее всего, прямо или косвенно это был Игорь Сечин, который в то время наращивал свой административный ресурс. Возможно, вместе с тогдашним главой компании «Роснефть» Сергеем Богданчиковым. Помимо прочего, оба от разрушения ЮКОСа выиграли, поскольку нарастили за счет активов ЮКОСа «Роснефть» и управляли ею в качестве председателя совета директоров и главы компании.

На мой взгляд, Сечин, хорошо знавший Путина, понимал, какой будет реакция не окрепшего еще к середине первого срока президента, по-человечески подозрительного, к тому же уже накопившего раздражение на Ходорковского, если в преддверии думских выборов ему расскажут, что Ходорковский затевает парламентскую республику и денег на переворот у него хватит. Конечно, Путин боялся потерять власть. Интересно, что со временем у Белковского появилась собственная версия того, что тогда происходило, и по этой его версии Ходорковский стал жертвой «разводки» – аппаратных игр в администрации президента, начавшейся борьбы между ельцинской административной командой во главе с Волошиным, доставшейся Путину в наследство, и «питерской» командой, которая явно не намерена была бесконечно оставаться на вторых ролях. В силу основной профессии Путина большинство его соратников были из системы КГБ, с соответствующим менталитетом и представлением, что хорошо для государства.

Станислав Белковский: Доклад готовился месяца два. Он появился в конце мая. Никакого расчета в сроках не было. Вообще, он должен был появиться в конце апреля, но поскольку я его затянул, то появился в конце мая. В этом докладе не было качественно ничего нового. Там все было из открытых источников. Единственное, что там было не из открытых источников, – это информация о парламентской республике, которая готовилась под крылом Ходорковского. Но тогда в Москве говорили об этом все. В том числе и сотрудники ЮКОСа. Это все говорилось на открытых тусовках. Об этом просто не писали газеты.

Меня привлекла эта тема. Я думал тогда и еще больше думаю сейчас, что фактически Ходорковский во всей этой истории был не самостоятельным, не вполне самостоятельным. Он был орудием Волошина и бизнеса, который с ним связан, – типа Абрамовича. Игра была такая. Дело в том, что когда они ставили Путина в 1999–2000 годах, а Путин – человек «семьи», а не мифических силовиков или кагэбэшников, то им казалось, что схема управления Путиным налажена. И никаких проблем с этим не возникнет, потому что личные друзья Путина – слабаки и уроды. Но к началу 2003 года вдруг стало понятно, что у друзей Путина тоже есть амбиции и они начинают расти неконтролируемо. И Путин не будет их останавливать, хотя бы потому, что там, где они действуют независимо от него, у него нет и повода их остановить. Вся логика Путина сводится к одному: я отвечаю только за те решения, которые я принял сам, а если решение принял не я, даже если подразумевается, что я мог его одобрить, то я не виноват. Вот почему очень важно было осудить Ходорковского, а не уничтожить его каким-то иным путем. С точки зрения путинской логики это принципиальный вопрос: это решение приняла судебная власть, а не он. Даже если с его одобрения. Путину важно найти субъекта ответственности, отличного от него самого.

Я думаю, что Волошин пытался нейтрализовать растущее влияние путинского окружения. Того же Сечина. И проект парламентской республики тут был очень кстати. Он считал, что в политическом поле, а это был проект политический, а не лоббистский, он переиграет любого Сечина. Я абсолютно точно знал – не буду говорить откуда, – что вот это выступление Ходорковского на встрече Путина с олигархами по поводу «Северной нефти» было инспирировано Волошиным. Это была его просьба поднять этот вопрос. Я думаю, что Волошин сознательно обострял ситуацию. Он рассчитывал поставить Путина в безвыходное положение и принудить его избавиться от Сечина и компании, чтобы сохранить лицо. При этом Волошин не мог подставляться сам, не мог подставлять Абрамовича или других людей, связанных с ним органически. Ему нужна была тяжелая гиря, которая будет запущена в Сечина и его снесет. Такой гирей оказался Ходорковский. Просто сценарий реализовался не так, как хотел Волошин.

Путин расценил слова Ходорковского о сомнительности сделки по приобретению «Северной нефти» как прямое нарушение правил игры. Смысл ответной резкой реакции Путина такой: к вам не было претензий, ко всем собравшимся бизнесменам, в том числе и к Ходорковскому, по поводу собственности, которой вы завладели нелегально. У вас не должно быть претензий ко мне. Я не лезу в ваш бизнес, вы не лезете в мой.

Волошин не подставлял Ходорковского в том смысле, что хотел его посадить. Больше того, я считаю, что Волошин и давал те гарантии безопасности, под которые Ходорковский остался в России. Не потому, что он обманывал, а потому, что он считал, что Ходорковский не сядет, поскольку без него, Волошина, такое решение не может быть принято. А если и когда это решение было бы вынесено на обсуждение, то Волошин бы его заблокировал. А оно было принято без обсуждения. Именно этого Волошин и не учел, что Сечин вышел на оперативный простор и из робкого, трясущегося клерка стал совершенно самостоятельным политиком и лоббистом, который сам принимал решение, что ему делать. С учетом сложившегося у Сечина альянса с генеральным прокурором Устиновым они все сами и решили. А потом убедили Путина, что это единственный возможный вариант, потому что если бы Ходорковский долетел до Эвенкии и стал сенатором (а именно так преподносилось Путину, хотя сенатором там собирался быть Шахновский), то с ним уже ничего сделать было бы невозможно.

Что касается Абрамовича, то партнерство с Ходорковским делалось из расчета, что им удастся переиграть тот лагерь, а если не удастся, то ничего страшного не случится. Абрамович, в отличие от Ходорковского, точно знал, что с ним ничего не случится. Подразумеваемые гарантии были от Путина, которые выполняются по сей день.

Михаил Касьянов: По поводу Волошина и возможной административной интриги я ничего сказать не могу. Волошин давно собирался уходить, еще за год до этого. Путин просил его задержаться. В итоге он ушел в конце октября 2003 года. И пресса выдвинула версию, что это из-за истории с посадкой Ходорковского. Ну а он не оспаривал, хотя и не подтверждал.

Я считаю, что Ходорковский и ЮКОС если и стали жертвой «разводок», то иного, более крупного масштаба. Сегодня очевидно, что для Путина это были не какие-то спонтанные действия, а решения, вытекающие из некоей его логики. Из логики, которая легла в основу конструирования его системы правления.

2 июля 2003 года был арестован Платон Лебедев. 4 июля прошли первые обыски в офисах компании «М-Реестр» – реестродержателе компании ЮКОС и акционерного общества «Апатит». Сотрудники прокуратуры изъяли серверы, на которых хранилась информация о реестрах акций более 200 компаний. Дальше обыски шли все лето, и всю осень, и всю зиму – и до и после ареста Ходорковского. Я видела Ходорковского тем летом. Он мне сказал, что сигналом о реальной опасности для него будет уход из Кремля Александра Волошина, пока Волошин в Кремле – все в порядке. Несмотря на связи в Кремле и личные отношения с Волошиным и Сурковым, Ходорковскому не удалось добиться встречи с Путиным после ареста Лебедева, что меня удивляет. Трудно же поверить, что позиции Волошина, скажем так, резко ослабли. Глава РСПП в тот момент Аркадий Вольский говорил с Путиным после ареста Лебедева и передал юкосовцам, что Путин сказал ему, что Лебедева подержат недолго и выпустят.

Михаил Касьянов: Вне работы я общался с Ходорковским сразу после ареста Платона, когда уже началось давление на ЮКОС. Он попросил о личной встрече. Я пригласил его в резиденцию, домой. Он мотивировал свою просьбу тем, что только мне доверяет. Он был очень огорчен, расстроен – не психологически, но эмоционально, душевно. Я с ним встречался вне работы после ареста Платона и до его ареста в октябре 2003 года раза четыре.

Тогда я просто не понимал, что происходит. Собственно, Ходорковский и просил меня выяснить у Путина, что же происходит. Я несколько раз пытался с Путиным на эту тему поговорить. Он уходил от разговора. Я комментировал ситуацию, говорил, что вся эта история плоха для бизнеса. И вот когда я в очередной раз его спросил – мы были вдвоем, – он мне сказал: «Вы знаете, что Ходорковский и его друзья финансировали политические партии: СПС, “Яблоко” – то, что я им разрешил, но они еще финансируют коммунистов, финансировать которых я не разрешал». Я, честно говоря, замолк и перестал дальше расспрашивать, потому что этот политический аспект был для меня неожиданностью. Для меня это было удивительным. Я, конечно, понимал, что крупные бизнесмены, в том числе и Ходорковский, финансировали политические партии, но что для легальной деятельности, для вполне законного финансирования партий надо еще и спрашивать секретного разрешения у президента, это для меня стало новостью. Я Ходорковскому это все рассказал.

Леонид Невзлин: Начали нас давить. Помню, что Миша был в Америке. Мы с ним все время на связи. Пичугин уже сидит. Я начал плохо спать. Я даже могу сказать почему. Мне Шестопалов сказал, что все спецоперации происходят рано утром – в четыре-пять утра. И еще он мне посоветовал собрать некоторые вещи, чтобы в случае, если повяжут, чтобы уже было… Это же не просто так он говорил – вокруг «Яблоневого сада», где мы жили, крутились машины, за нами приезжали-уезжали «наружки», какие-то посты были постоянными, что-то готовилось… Один раз нам сказали: сейчас начнется – и мы были готовы. Но оказалось, что это по другому делу, не в тот раз. Так вот, Миши нету, я хоть и не в ЮКОСе, но получаю информацию. Стараюсь приходить не поздно. Читаю, нормально засыпаю. В пять утра – как штык – опа! – просыпаюсь. Рядом сумочка приготовленная. Я весил тогда 67 килограмм при росте 186. Это истощением называется. Очень видно на тех фотографиях в газетах после допроса в прокуратуре. От Мишиного спокойствия я обалдевал. Ничто не могло нарушить его распорядок дня. Как будто все протекало отдельно от него.

Потом предупредили, что Платона будут брать. Я бросил все, приехал в «Яблоневый сад», Миша был там, с кем-то встречался. На Платона был ордер выписан, я получил эту информацию. Почему не вывезли Платона? Это наша боль. Платона можно было вывезти. Но он плохо себя чувствовал, у него были проблемы с давлением. Платон еще до всех этих событий заранее договорился, что ляжет на обследование в госпиталь Минобороны. Ты не представляешь, сколько раз я себя корил. Ты не представляешь! У меня было все готово, чтобы его вывезти в Европу. Но когда несколько человек вокруг говорят: давай не так, а вот в больницу. Я согласился. Это, на самом деле, завышенные ожидания от окружающих и недооценка себя. Платону сказали, чтобы не звонил никому. Он позвонил. Его засекли по звонку и арестовали в больнице. Если бы я вывез Платона, мне надо было бы уезжать следующим. Потому что если модель была такая, что Мише надо было показать, что кто-то из близких берется и эта «экономическая» линия оборвалась на Платоне, то возникла бы криминальная линия на меня. На самом деле, две линии были с точки зрения исполнителей логичны: надо было показать, что это преступная группа, которая и грабила народ, и убивала народ. Думаю, логика такова.

Михаил Брудно: Я занимался компанией и не следил за Мишиной активностью. Меня не интересовала ни «Открытая Россия», ни политика. Не мое. Считал, что он знает, что делает. И кстати, поддерживал его выступление по коррупции, на эту тему надо говорить. Для меня первый сигнал об опасности прозвучал, когда арестовали Пичугина (19 июня 2003 г. – НГ). Во время ареста Платона меня не было в Москве. Я прилетел 4 июля, и Миша мне сказал, чтобы я улетал из страны. «Одного заложника мне достаточно». Я улетел в Томск на совещание, оттуда 5 июля перелетел в Литву. У меня с собой был чемодан с вещами на пару дней командировки. Потом в Литву прилетела семья. Потом у нас был запланирован отпуск в Италии, мы поехали в Италию, а оттуда уже в Израиль. И больше мы в Россию не вернулись. Я когда говорил с Мишей, перед отъездом, спросил: на сколько времени лететь-то. У детей же школа, надо мне их в школу там где-нибудь устраивать. Он сказал, что не надо, месяца через два-три все будет в порядке. Я хочу тебе сказать, что отъезды акционеров были Мишиным решением. Леня Невзлин уехал в конце июля, позднее меня, но оказался в Израиле раньше меня.

МБХ: Когда началась конфронтация, единственным человеком, который описал будущее и рекомендовал сдаться, был один из бывших моих сотрудников. Я ему благодарен, но последовать совету уже не мог. Все мои коллеги были предупреждены о возможных последствиях и сами сделали свой выбор. Все, кого я предупредил, должны были довести эту точку зрения до своих подчиненных и так далее… У всех был выбор, и у всех остается выбор! Никаких возражений ни на каком этапе не было. Мы работали командой, спорили, ругались, но концептуально были единомышленниками.

Дмитрий Гололобов, адвокат, бывший глава правового управления ЮКОСа и «ЮКОС Москва», эмигрировал в Лондон, как и большинство менеджеров ЮКОСа: Когда началась вся история под названием «дело ЮКОСа», Михаил Ходорковский неоднократно говорил: «Если кто пострадает, я гарантирую, что люди будут получать помощь юристов и содержание столько, сколько они будут находиться под атакой». Это говорилось весной 2003 года, до всех арестов. Впоследствии все это стало модифицироваться, и теперь ситуация объективно выглядит так. Многие люди, которые уехали, они не способны жить самостоятельно, работать. Те, у кого есть уголовные обвинения, они не могут работать, потому что их никто никогда не возьмет. Более того, подавляющее число людей уехали уже в достаточно солидном возрасте, и они фактически являются какими-то социальными инвалидами: они нигде не работают, ничего не зарабатывают и не способны найти себя в этом обществе. Таких людей несколько десятков. Поймите, я не говорю про себя, у меня есть клиенты и вообще другая ситуация. Но в деле ЮКОСа есть слои. Есть люди богатые, которых вы более или менее знаете, им все равно, где жить, и они живут сами по себе. Это акционеры и часть топ-менеджмента. Есть люди не особенно богатые, но которые могут как-то выжить. К таким я отношу себя. Есть люди, которые не могут самостоятельно выжить, у которых дети и прочее. Вот их несколько десятков. У них абсолютно непонятная перспектива. Они не могут ехать в Россию, потому что они запуганы тем прецедентом, который произошел с Вальдесом Гарсиа. Они не могут найти работу, некоторым сложно выучить язык. По ряду людей начались заочные процессы.

Люди не сами бежали. Отъезды людей – это решения их руководителей, которым было сказано принимать решения за этих людей. Ходорковский не жадный человек. Он домовитый. Мне кажется, для него это сложная дилемма. Повесить на себя 50 человек, которым он будет вынужден платить, а при этом ему самому еще сидеть. И я понимаю. Выбор очень плохой: плодить иждивенцев плохо. И заставить работать людей в сложившейся ситуации невозможно. Да, был создан фонд для помощи людям, и я знаю, что все деньги давал Ходорковский, но никто не рассчитывал, что все это будет длиться так долго, уже восемь лет. Конечно, лучше всего было бы поговорить об этом с Ходорковским напрямую. Но такой возможности нет. А у людей иссякнут какие-то последние запасы, и никакого будущего. Слишком большой интервал в работе. Их просто не примут никуда. И возраст. Им надо четко сказать, какие у них перспективы. Мне кажется, у Ходорковского такой четкой позиции нет.

Евгений Киселев: Ходорковский решил купить газету «Московские новости», позвал меня главным редактором. Это было в начале сентября 2003 года, за полтора месяца до его ареста, Платон Лебедев уже был в тюрьме. Мне кажется, тогда Ходорковский воспринимал ситуацию неадекватно. Он неправильно рассчитал, как мне кажется теперь. Тогда мне так не казалось. Я увидел совершенно уверенного в себе человека. Я сказал ему, что мне интересно это предложение, я готов попробовать и что для меня это вопрос морального выбора тоже, потому что я бы перестал себя уважать, если бы отказался работать с Ходорковским в ситуации, когда он «под атакой». Но я попросил объяснить мне, что происходит. И он стал мне говорить очень жестким тоном уверенного в своей правоте и грядущей победе человека, что «вот мы ведем войну с силовиками в Кремле», причем Путина он не называл, речь шла о «силовом окружении». Что в этой войне их поддерживает глава администрации Волошин. В общем, наше дело правое, мы победим. И цель – победа в 2008 году. Он не говорил прямо, что значит «победа», но было очевидно, что имелся в виду приход к власти – может быть, не его личный, но «своих людей». Это произвело на меня сильнейшее впечатление. Мне казалось, что в этом, может быть, что-то есть. Мне это тогда не казалось утопией.

Но потом события стали развиваться с такой скоростью, что эта наивная вера у меня испарилась за считаные недели. Уже к концу сентября у меня никаких иллюзий не было, когда пошли эскалация, обыски, выемки документов, вызовы на допросы. А потом стали исчезать люди. Например, по газете в это время составлялся бизнес-план, а люди, с которыми это предстояло согласовывать, просто исчезали. Звонишь человеку, а тебе говорят: извините, он уехал в Лондон.

Я думал потом над этим, почему он так уверенно себя вел. Версия первая: да, он в тот момент верил в то, что говорил, а Волошин в нем это поддерживал и «разводил» его. А вторая – он просто оказался в известном смысле хорошим актером и выбрал для себя такую манеру поведения, чтобы вселять в свою команду, в свое окружение на каком-то отрезке времени уверенность, что все будет хорошо, что наше дело правое.

Василий Шахновский: В начале сентября мы еще надеялись, что Платона вытащим. Были разные разговоры и встречи, и было понятно, что окончательного решения нет – как завершать всю эту ситуацию.

С точки зрения человека, который думает о будущем страны, Миша был прав. Не должны были ни Ходорковского сажать, ни компанию гробить, силовики не должны были брать верх. Мы с Мишей виделись часто, мы спорили, я не замечал в нем таких больших изменений. Другое дело, что к концу сентября как-то все покатилось, стало понятно, что нехорошо, пошли обыски, было уже ясно, что Платона не отпускают. Он принял для себя решение, что не будет договариваться. Это же тяжелое решение, очень. У него сидит заложник, а он принимает решение не договариваться. И дело было не в деньгах. Он встречался с Патрушевым. Разговор был примерно такой, что вот вы недоплатили при приватизации «Апатита», доплатите миллионов, насколько я помню, 280, и намекали, что выпустят Платона. Миша мне это рассказывал. Миша считал, что, приняв это условие, мы фактически признаем, что нарушили закон. И они получат на нас крюк: мы как бы признаем, что мы преступники. И дальше покатится цепная реакция. Вот примерно так он объяснял.

Евгений Киселев: Была и вторая встреча, буквально за несколько дней до ареста, то есть до его последней поездки по России, которая закончилась арестом в Новосибирске. У меня была масса вопросов по газете, и я попросил его о встрече. Я приехал в новый грандиозный офис на Дубининской улице. И Ходорковский произвел на меня ровно обратное впечатление, чем на нашей предыдущей встрече. Грустный человек, не излучал никакого оптимизма. Говорил: «Извините, не до вас. Простите, поймите меня правильно». Он говорил, что не знает, что будет с ним в ближайшем будущем, и уже говорил, что очень жалко компанию, очень жалко возможностей. Он бросил такую фразу, которую я запомнил: очень жалко, что мы стоим в полушаге от договоренностей с американцами, и с ChevronTexaco переговоры очень продвинулись, и могли бы очень скоро заключить соглашение об объединении. И это уже была бы другая история, транснациональная компания, абсолютно защищенная от нашей российской власти, но боюсь, не успеем. И он сказал: не себя лично жалко, бог с ним, я верю в свои собственные возможности и готов сегодня в России начать с нуля. Если меня лишат бизнеса, я вас уверяю, начну с нуля и через несколько лет восстановлю свои позиции, в России еще достаточно отраслей, где непаханое поле возможностей. Но страну жалко. И я понял, что дело совсем швах. Это была наша последняя встреча, в середине октября 2003 года.

3 октября 2003 года Ходорковский приехал в московскую гостиницу «Мариотт», где проходил Всемирный экономический форум. Он был в зале, когда ему передали записку. Ходорковский ее прочитал, сделал один звонок по мобильному и вышел из зала, в котором буквально через несколько минут после его ухода появился Путин, решивший тоже поучаствовать в мероприятии. Именно в этот день и час начались обыски в лицее для детей-сирот «Кораллово», где шли занятия и где находились родители Ходорковского, в бизнес-центре ЮКОСа в Жуковке, офисах и домах акционеров. О чем Ходорковскому и сообщили запиской.

Заголовок «Коммерсанта» на следующий день: «Пришли за сиротами. Генпрокуратура обезвредила лицей от компьютера». Это очень характерная деталь всех обысков по «делу ЮКОСа» – изымали серверы и компьютеры, старые и новые, любые. Видимо, потому, что бумажного оборота документации в ЮКОСе практически не было, они давно и успешно одними из первых стране перевели весь документооборот на электронные носители.

Василий Шахновский: Миша мне позвонил и говорит: поезжай туда, в «Яблоневый сад», там обыск, надо, чтобы кто-то из мужчин там был. Брудно к тому времени уже уехал, Невзлин тоже, Платон сидел. А Миша был на конференции, куда должен был приехать Путин. Мне потом сказали, что Путин не захотел выступать, пока Ходорковский в зале. В общем, я приехал. Куча следователей и человек 120 поддержки – милиционеров. А у нас там, если ты помнишь, как бы две территории – бизнес-центра и нашего поселка. Мы забор сняли между ними. А у них ордер на обыск только на территорию поселка. И вот они расставили ментов вдоль этой воображаемой линии, которая отделяла одну территорию от другой. Я помню, было очень тепло. В общем, начали они часов в десять, а закончили часам к трем. Собирают всех по автобусам. И по-моему, двоих не могут найти. Ну нету двух ментов. Были и нету.

А у нас там на территории бизнес-центра отдельным помещением стоит баня. И там бар в этой бане. После того как оцепление сняли, пошли уборщицы убираться. И вот одна заходит в баню и видит там два бездыханных тела. В полной уверенности, что это трупы, она выбегает оттуда с жутким криком. Менты идут туда и находят своих коллег вдупелину пьяных. Видимо, им надоело стоять в оцеплении и они пошли гулять по территории. Видят домик, открыт, заходят, там бар. Ну и ужрались там.

Они обыскали дом Платона. Может быть, какие-то административные помещения. Дом Миши не обыскивали, никогда. Обыскали дом Моисеева (Владимир Моисеев, одноклассник и друг Ходорковского. – НГ) Хотели зайти еще к Брудно, решили зайти через коллектор, который под землей. Видимо, знали, что оттуда есть проход в дома. Но ошиблись дверью и вломились ко мне и сломали дверь. Уже собираются уезжать, я говорю: кто мне будет дверь чинить? Улыбаются.

А еще были обыски в Жуковке, 88, где у нас тоже были помещения, с другой стороны дороги. И там, кстати, был офис адвоката Дреля. И там была серверная. И стоял огромный компьютерный шкаф, они думали, что это сервер. Вытащили и отправили в свой технический отдел разбираться. На самом деле те люди, которые там, в Жуковке, 88, работали, они туда качали фильмы. Объем памяти-то огромный. А при изъятии надо же описать, какой объем памяти там заполнен, чтобы потом не могло быть подмены. Описали. Но прокуратура на это наплевала. И потом через вот этот шкаф они легализовали документы, которые получили от Голубовича. Потом, во время первого процесса, это выяснилось – что ровно на объем этих документов объем занятой памяти увеличился.

Ольга Дубова: Я так хорошо помню, когда приехала вот вся эта толпа делать обыск, а у меня в голове почему-то одна мысль: я из-за них опоздаю на работу в университет…

Инна Ходорковская: Я вызвала свой «отряд боевых ребят», они встали на все двери, на все подвалы. У ментов не было ордера на обыск нашего дома. У нас и не было ни одного обыска. Они там ходили по территории. Кто-то напился, кто-то в подвалах потерялся. У женщин всех истерика, которые там убирались. Один раз приходили судебные приставы. Спрашивали про «железки», ружья. Я сказала, что у меня только кастрюльки и сковородки. Лично меня реально не трогали.