Читать книгу "Тюрьма и воля"

Мне рассказали, что Ходорковский как-то сказал: суммы с четырьмя нулями и больше – это не благотворительность. Благотворительность в его понимании – это движение души: вынул деньги из кармана, отдал и забыл. Шахновский рассказал, что однажды они как-то вдвоем поехали к главе одного из районов в Подмосковье. И тот к концу общения пригласил их зайти в краеведческий музей. Они заехали, посмотрели, и Ходорковский вынул из кармана $10 000 и отдал музею. Благотворительность в чистом виде. А образовательные и гуманитарные проекты, которые он делал до «Открытой России» и позднее через «Открытую Россию», скорее можно назвать инвестициями, осознанной тратой денег на нужное и перспективное дело. Даже если оно обозначается такими не бизнес-словами, как «формирование среды».

Леонид Невзлин: Во многом именно Миша меня свернул на тот путь, который мне ближе всего, но не было просто возможности этим заняться раньше – на гуманистическое осознание окружающего, на вопросы прав человека, свобод, личности, эго, культуры… Знаешь почему? Одно из мерил свободы, как это ни странно, – это количество денег, которые тебе не приходится считать на какие-то технические вещи. Когда ты перестаешь считать затраты на еду, одежду, путешествия, транспорт – все, что нужно для жизнеобеспечения, но не уходишь в яхты, острова, дорогостоящие хобби, самолеты, вертолеты, вот в этом промежутке деньги сильно освобождают. Начинаешь думать. И я достаточно рано благодаря ему понял приоритет свободы личности.

Василий Шахновский: Ты знаешь, были обсуждения, что нам рано или поздно надо уходить из компании, потому что акционеры и они же менеджеры это, в общем, неправильно и уж точно не навсегда. Думаю, что для себя Ходорковский тогда уже определил какие-то сроки, когда надо будет что-то менять в жизни. Примерно 2005-й или 2007 год. И видел себя в этой общественной деятельности. И я думаю, что, если бы не было «наезда» на компанию, никаких проблем в связи с этим не возникло бы. В конце концов, любые крупные бизнес-структуры ведут кучу разных общественных проектов. Просто у Миши это становилось системным и он тратил на это больше, чем другие.

Светлана Бахмина, юрист, бывший менеджер компании ЮКОС, пострадавшая по «делу ЮКОСа», отсидела пять лет, будучи матерью двух малолетних детей, в колонии родила третьего ребенка, вышла в апреле 2009 года: Ходорковский менялся, мы все наблюдали и замечали это. Мне кажется, эти изменения были связаны с тем, что в какой-то момент он понял, что построение компании, деньги – эта та цель, которая в принципе уже достигнута. И ему хотелось какой-то другой задачи. Он стал думать, куда он будет двигаться дальше: в политику, в построение гражданского общества… Он начал этим заниматься параллельно. Почему? Мне кажется, одна из причин в том, что он не может стоять на месте. А в той первой своей ипостаси, в бизнесе, он уже многого достиг. И он выбирал дорогу. Изменился ли он тогда? В какой-то степени да. Наверное, пришло осознание, что надо что-то сделать для общества. Но не думаю, что тогда он задумывался о том, как живут люди, вот просто о жизни простых людей. Он их попросту не видел. Ну, видел рабочих, похлопывал по плечу. А вот потом он их стал видеть больше, осознавать больше их проблемы, понимать, что он такой же, что ситуации похожи. Вот это «приземление» – оно произошло уже, мне кажется, в тюрьме. Я бы разделила этот процесс на две части: до тюрьмы и после. Сначала произошло изменение жизненных устремлений, приоритетов. Потому что он в бизнесе все сделал, решил: все, эту тему закрываем. Знаешь, у нас ведь контракты были подписаны до конца 2007 года, у меня и многих коллег. Я уже не помню точных слов, но он сказал примерно так, что у него есть понимание, что он останется в бизнесе до 2007 года, а дальше будет заниматься этими гуманитарными проектами.

Владимир Дубов: В 2008 году Ходорковскому исполнялось 45 (а мне, кстати, 50), и по договоренности мы, все акционеры, должны были продать компанию и пойти заниматься общественной деятельностью. Предполагалось, что 51 % полученных от продажи средств пойдут на общественные проекты, а 49 % делились между акционерами. Это было прописано в наших уставных документах.

НТВ

13 июня 2000 года в Москве был арестован владелец первого частного российского телеканала НТВ Владимир Гусинский. Канал славился своими информационными программами и ток-шоу и, безусловно, был одним из лучших российских федеральных телеканалов. Формальная причина ареста – невозврат в срок кредита Газпрома. Реальная – канал не поддержал Путина и был достаточно критичен в адрес власти. Кремлю не нужна была критика, то есть был нужен подконтрольный канал, для этого нужна была подпись Гусинского. Тюрьма – отличное место, чтобы получить такую подпись. Через пару дней заключения Гусинский, с одной стороны, и министр печати Михаил Лесин – с другой, подписали прямо в тюрьме бумагу, которая гарантировала Гусинскому выход на свободу и неприкосновенность, а Газпрому давала право выкупить оставшиеся у владельца акции на своих условиях. Так это делается в России. Ходорковский был в числе 17 крупнейших российских бизнесменов, которые выступили в защиту Владимира Гусинского.

Леонид Невзлин: Миша считал, что с Гусинским поступили несправедливо, и не побоялся оказать ему материальную поддержку. Очень приличную – больше $200 млн, которые позднее Ходорковскому вменили в качестве одного из обвинений по первому делу. Потом, правда, это обвинение сняли. А вот когда мы дали эти деньги, то на Алексея Кондаурова, а потом и на меня выходили крупные руководители из ФСБ и просили использовать этот кредит как способ судебного преследования НТВ – чтобы мы подали на банкротство компании в арбитражный суд. Мы, естественно, отказались. Думаю, что это стало одной из обид, поэтому и появилось в обвинении. Еще один минус нам в глазах власти: не помогли, не лояльны.

Новые владельцы зашли на канал НТВ ночью с 13 на 14 апреля 2001 года. Как воры. Я была в ту ночь в телецентре «Останкино» и наблюдала этот сногсшибательный захват телекомпании. Часть сотрудников канала, журналистов, ведущих, технически работников, которая не захотела после всего этого оставаться и работать с новым владельцами (Газпром), ушла.

Евгений Киселев, тогда генеральный директор НТВ: На следующий день или через день после нашего ухода мне позвонил Вася Шахновский: «Надо бы встретиться, подъезжай». Догадываясь, что разговор будет деловой, скажем так, я взял с собой Сергея Скворцова, который был моим первым заместителем. И мы поехали в Уланский переулок, где тогда сидели руководители ЮКОСа. Разговор был очень простой. Они спросили: «Чем мы можем вам помочь?» Имелись в виду журналисты, которые ушли с канала. Мы, переглянувшись, говорим: «Наверное, деньгами». Они говорят: «Можем дать два миллиона. Мы спросили: «Когда?» Они ответили: «Вот сейчас». И они дали нам $2 млн.

Когда мы ушли из НТВ, нас временно приютил тогда еще не отобранный у Гусинского канал ТНТ. Мы туда все набились, и срочно нужны были мебель, компьютеры, телевизоры, мониторы, телевизионная техника, съемочная аппаратура. Мы же ничего этого не забрали. И вот эти деньги на это и пошли.

Никто больше из олигархов нам в тот момент, сразу после ухода с канала, помощи не предложил. Почему именно Ходорковский? Понимаешь, тут возможна такая историческая аберрация зрения, и я нынешнее свое отношение к ребятам невольно проецирую на то, прежнее, но все же у меня такое ощущение, что априори я знал, что это хорошие и порядочные люди, которые на очень многое происходящее в стране и мире смотрят примерно одинаково с нами. Мы не то чтобы много общались, но пересекались с Васей Шахновским, с ним приятельствовала Света Сорокина.

Мы никому не говорили, на какие деньги покупали аппаратуру. Об этом знали три человека – мы с Сережей Скворцовым и главный бухгалтер. Ты же понимаешь, что такое два миллиона и что за это светило. Но если бы не было этих денег, то мы бы ничего не смогли делать.

Дальше на протяжении нескольких недель новости и программа «Итоги» выходили на ТНТ и встраивались прямо в их сетку вещания. А потом мы в конце концов перешли на ТВ-6.

Канал ТВ-6 в тот момент все еще принадлежал другому олигарху – Борису Березовскому. Он был основным акционером канала. Березовскому принадлежали также 49 % акций (51 % у государства) самого крупного телеканала страны – ОРТ, или Первого, как он сейчас называется. После гибели подводной лодки «Курск» в начале августа 2000 года, через три месяца после инаугурации Путина, канал сделал серию репортажей о трагедии и интервью с вдовами погибших моряков, что вызвало раздражение в Кремле. Журналисты критиковали власть за бездействие и ложь относительно трагедии, а Путина за то, что он не прервал отпуск в Сочи сразу при первом известии о случившемся на подводной лодке. Для Кремля это была сверхчувствительная тема. В итоге, как рассказал недавно в Лондонском суде на процессе «Березовский против Абрамовича» бывший глава администрации президента Александр Волошин, выступивший свидетелем со стороны Абрамовича, с Березовским поговорил сначала он сам, потом он вместе с Путиным. Вкратце эти разговоры сводились к тому, что «позиция руководимых им[90]90
  Березовским. – НГ.


[Закрыть] журналистов не соответствовала трагичности ситуации, поэтому руководство Березовского[91]91
  Компанией ОРТ. – НГ.


[Закрыть] должно было быть прекращено». Тот факт, что Березовский оставался наравне с государством одним из двух владельцев канала, с точки зрения Кремля не имело значения. «Концерт закончен», – как сказал Волошин. Гусинский и Березовский в итоге покинули страну.

Евгений Киселев: В конце мая или начале июня мы ушли на ТВ-6, а в январе 2002 года дернули рубильник, и нас отключили от эфира. 22 января 2002 года ТВ-6 прекратило свое существование. А через несколько дней объявился Анатолий Чубайс, который предложил идею «олигархического колхоза» для финансирования нового канала с нашим участием.

Ходорковский в этот «колхоз» не вошел. Вскоре после того, как эта тема стала обсуждаться, он мне позвонил и пригласил в Колпачный переулок. Разговор, как мне помнится, был с глазу на глаз. Он сказал: «Я хотел бы вам объяснить, почему я в этом участвовать не хочу. Вы знаете мое отношение к вам лично и к коллегам, и у вас не должно быть сомнений в моих симпатиях. Но поймите меня правильно. Во-первых, я считаю, что все это кончится печально, потому что компания не может принадлежать в равных долях сразу нескольким бизнесменам такого масштаба». Не помню точно его слова, но он объяснял, что это противно природе, психологии, характеру любого крупного бизнесмена, который пытается контролировать и управлять своим активом. Он сказал, что предложил схему, которая, на его взгляд, была бы идеальной: каждый из участников этого проекта вносит некую сумму в виде гранта, это оформлялось бы как некий финансовый фонд, который можно было бы назвать Фондом поддержки независимого телевидения, затем создается управляющая компания, которая распоряжалась бы деньгами этого фонда, а самим от этого отойти. То есть дать деньги и отойти в сторону, он считал это единственно правильным решением. Создать эндаумент. Он рассказал, что с этим своим предложением оказался в меньшинстве. Как он считал, каждый из участников этого начинания надеялся, что рано или поздно приберет весь актив себе, выкупит у других доли и сделает это своей частной компанией. Ему эта идея не нравилась.

И второе, что он сказал: «Я сейчас вкладываю огромные деньги и огромные силы, чтобы создать позитивный образ своего бизнеса. Я делаю его максимально прозрачным, с максимально высокой репутацией. То же самое касается и меня лично. Отсюда в том числе просветительские и благотворительные проекты. Но мой бизнес – нефтянка, а это очень уязвимый бизнес. Существуют очень жесткие механизмы контроля и влияния со стороны государства. Вот есть госкомпания “Транснефть”, от которой я завишу, потому что добываемая ЮКОСом нефть транспортируется по трубопроводам, которые принадлежат государственной “Транснефти”. И каким-нибудь государственным инспекторам достаточно найти формально на 1/10 долю процента содержание серы в добываемой ЮКОСом нефти выше установленной нормы, чтобы отключить меня от транспортировки нефти, пока мы этот процент не понизим, и держать меня на этом крючке две недели. А в нефтяном бизнесе эти две недели означают коллапс. Я немного утрирую, но вы поймите: я не хочу, чтобы меня вызвали в Кремль и сказали: а что себе Киселев или еще кто-нибудь позволяет там в телекомпании, где ты акционер. И в силу своего основного бизнеса я буду вынужден на вас влиять, вплоть до закрытия программы. Иначе уничтожат мой основной бизнес. Я не хотел бы оказаться в ситуации такого конфликта интересов, поэтому я в этом не участвую».

Мне очень понравился разговор, он был честным и прямым. Кстати, с «олигархическим колхозом» все развивалось ровно по тому сценарию, который он описал, и в итоге это «судно» просто утопили.

Труба в Китай

В феврале 1999 года Ходорковский с командой приехал в Институт нефтегазовой геологии и геофизики Сибирского отделения Российской академии наук, расположенного в Новосибирске. Считается, что он был первым из российских крупных нефтяных игроков, кто начал выстраивать стратегию работы в Восточной Сибири.

Чтобы было понятно, это территория, занимающая более 7 млн кв. км (43 % всей территории России) между Западной Сибирью и Дальним Востоком, от границ с Китаем и Монголией на юге до северных морей. При этом плотность населения – меньше двух человек на квадратный километр. Нефть здесь добывать сложнее, поскольку она залегает глубже, месторождения разбросаны по территории, а не группируются, как на западе Сибири, нефть при этом более высокого качества, чем западносибирская. Открытые запасы нефти в Восточной Сибири уступают Западной, при этом геологоразведка в этой части страны оставляет желать лучшего. Считается, что это перспективный регион и когда добыча нефти в Западной Сибири начнет падать (по некоторым прогнозам, к 2020 году), Восточная Сибирь компенсирует своей нефтью это падение.

Ходорковский явно работал на опережение. Он приехал поговорить с теми, кто мог помочь компании разобраться с перспективами работы на этих отдаленных территориях.

«По коридорам, заставленным шкафами с образцами минералов, шли люди в дорогих костюмах и с портфелями. Впереди делегации, поблескивая очками, шагал молодой человек. Ходорковского (а это был он) встречал научный руководитель института академик Алексей Канторович», – так описал этот приезд Ходорковского русский Forbes[92]92
  Канонов Н. Восточный фронт ЮКОСа // Forbes, 13.12.2009.


[Закрыть].

Денис Косяков, заведующий отделом информационных технологий Института нефтегазовой геологии и геофизики сибирского отделения РАН: У этой истории была предыстория, связанная с поглощением ЮКОСом «Восточной нефтяной компании». Мы работали на ВНК и были против прихода ЮКОСа, потому что формально поглощение было довольно враждебное, и все чиновники, в частности геологические, которые к нам были ближе, очень переживали по этому поводу. Всем казалось, что все это закончится плохо. Если я правильно понимаю, Ходорковский со своей командой менеджеров анализировали контакты ВНК, их партнеров. И, посмотрев на результаты научно-исследовательских работ, которые мы сделали для ВНК за последние годы, Ходорковский сам предложил встретиться и поговорить.

Он приехал с командой специалистов, в том числе и тех, кого он к тому времени перетащил из ВНК. Мы уже не знали, что по этому поводу и думать. Настроение у нас было настороженное, но при этом мы же понимали, что работаем на будущее и если понравимся, то может сложиться сотрудничество, а деньги для нас – это важно. Наше бюджетное финансирование не превышало 50 %, остальное мы зарабатывали на свободном рынке.

Первое впечатление, должен признаться, было не очень приятным. Ходорковский вел себя непривычным для нас образом. Мы тут, в Академии наук, привыкли к некоторому чинопочитанию, уважению людей в возрасте. Ну просто традиционно уже. А тут молодой человек в обществе достаточно маститых ученых ведет себя излишне свободно, совершенно без почтения, как нам казалось. Мы заседали в маленьком конференц-зале. И в какой-то момент в процессе разговора он снял ботинки и положил ноги на стул. Для нас это было несколько шокирующее.

Несколько дней специалисты рассказывали, докладывали, что делается, какие у нас навыки, что уже сделано на этих территориях. И как-то постепенно все начинало нормализовываться. Он вроде бы понял, с кем имеет дело, мы стали понимать, с кем имеем дело. Ходорковский задавал очень точные вопросы и быстро улавливал, о чем речь. Не понимая специфики какой-то геологической, он тем не менее очень хорошо схватывал общие вещи и достаточно быстро составил впечатление, которое, собственно, потом и выразилось в дальнейших контактах. Собственно, он нас и подвиг на работы в Восточной Сибири, которые у нас в то время были не особенно активными.

Он был первым из крупных бизнесменов, который заинтересовался Восточной Сибирью. Вы знаете, Ходорковский изначально строил вертикально интегрированную нефтяную компанию с расчетом на развитие, на хорошее развитие. «ЛУКойл» буквально через какое-то время начал действовать аналогично – они стали активно проводить исследования на новых для них территориях. Теперь приходят и крупные государственные компании.

Для ЮКОСа мы в какой-то момент были достаточно крупными партнерами, многие исследования проводились у нас. Несмотря на то, что у них в структуре оказалось несколько научно-исследовательских организаций, и в Москве, и в Томске.

И в тот раз, и потом – мы обсуждали это с коллегами – сам Ходорковский производил впечатление такого вполне демократичного лидера, мог прийти в джинсах и рубашке, но при этом все его подчиненные были в костюмах и галстуках. В то же время его подчиненные свободно высказывали свое мнение по обсуждаемым проблемам, но когда уже принималось решение, то оно было обязательным для исполнения. Очень квалифицированный менеджмент, такое оставалось впечатление. И никаких вот этих олигархических проявлений, охрана более чем скромная. Должен признаться, что полномочный представитель президента приезжает с большей помпой, чем приезжал Ходорковский.

В итоге все время нормального функционирования ЮКОСа мы для него работали. И по объемам финансирования это для нас было очень весомо. Сотрудничали по трем направлениям. Обработка всех существовавших на тот момент геологических исследований по интересующим территориям и предоставление этой информации. Второе: региональная геология с оценкой перспектив. Западные компании работают обычно на уровне участка, а мы на уровне газоносной области, то есть отсматриваем большую территорию и можем сказать, где более перспективно, на какую территорию лучше уйти, где лучше биться за лицензирование. И третье – экономика, общие экономические прогнозы. Например, что гнать на экспорт: сырую нефть или продукты переработки, как правильнее располагать нефтеперерабатывающие предприятия. Такого рода оценки. Ходорковский вложил в наши исследования, насколько я понимаю, сотни миллионов долларов.

Понимаете, освоение новых месторождений в Восточной Сибири и даже продолжение освоения начатого еще в советское время, но подзаброшенного – это очень большие деньги и очень большой риск. И вот это он начал первым. Правда, не завершил. Юрубчено-Тохомское месторождение так и не введено в эксплуатацию.

Тема экспорта на Восток – это любимая тема академика Канторовича. Ходорковский пригласил его в совет директоров ЮКОСа. А в ЮКОСе был красивый, независимый совет директоров, состоявший из компетентных в своей области людей. Канторович представлял там геологическую науку.

В том же 1999 году в Китае Ходорковский сделал заявку на строительство трубы из Ангарска (в Иркутской области Восточной Сибири) на Дацин (Китай). Как уверяет бывший председатель Центробанка Виктор Геращенко, возглавивший по просьбе Ходорковского уже после его ареста совет директоров ЮКОСа, именно ЮКОС был исполнителем межправительственного договора о поставках нефти в Китай, заключенного в Москве в 2001 году, а возить нефть в Китай цистернами гораздо дороже, чем гнать по трубе.

Предложение Ходорковского: мы, ЮКОС, финансируем строительство трубы вместе с китайцами, и, по нашим расчетам, труба на Дацин обойдется в три с лишним миллиарда долларов, заработает в 2005 году, и мы сможем продавать китайцам порядка 30 млн тонн нефти в год. Одновременно с этим государство планировало другой трубопровод на той же ресурсной базе восточносибирской нефти, но не из Ангарска, а из Тайшета в той же Иркутской области. И не на Китай, а на Находку, для японцев.

Как только мы говорим «нефть» и «Китай» – вопрос автоматически приобретает геополитическое звучание. Я помню, что мы с коллегами рассуждали, не потому ли американцы так индифферентно отреагировали на арест Ходорковского, что их совершенно не радовали альтернативные пути доставки нефти в Китай, поскольку это снижает их возможности влияния в регионе. Поставки по морю они могут контролировать, а вот русскую трубу вряд ли. Позднее руководитель Института проблем глобализации Михаил Делягин высказал предположение, что именно этот проект Ходорковского стал причиной его опалы. Делягин утверждает, что американцы активно выступали против поставок российской нефти в Поднебесную, пытались использовать различные рычаги для сдерживания роста Китая. И Москва, как он считает, учла тогда геополитические интересы Вашингтона. Эта версия вполне имеет право на существование, особенно если вспомнить, что после террористической атаки на США 9/11 Россия была одной из первых стран, поддержавших США. Какой-то период казалось, что отношения между двумя странами ну просто беспрецедентно безоблачные. До ввода американских войск в Ирак в марте 2003 года. Кстати, Ходорковский говорил о выгодах от начала Иракской операции, что не совпадало с официальной позицией России, не поддержавшей эту войну.

МБХ: Относительно иракских событий, посмотрите внимательно, что я сказал: «Буш сделал нам подарок. Глупо быть против того, кто дает нам заработать». Сугубо бизнес-взгляд на проблему, связанный с нежеланием разрыва отношений России с США. К слову. Сказал, что думал и что является сегодня очевидным фактом.

Создавалось впечатление, что Ходорковский – это уже нечто большее, чем просто глава большой нефтяной компании. В действительности же неминуемая экспансия крупной и успешной частной компании естественным образом делала ее значимым и политическим, и геополитическим игроком. Так было, есть и будет во всем мире, пока основными остаются естественные, природные, энергоносители. Как известно, вся мировая политика отражается в капле нефти.

Я также слышала, что японцы настаивали на строительстве трубы к Японскому морю и были против трубы на Китай. Так или иначе активность Ходорковского в Восточной Сибири не осталась незамеченной. «Тут-то и начались первые столкновения с конкурентами, имевшими серьезных покровителей в высших эшелонах власти. В 2001 году ЮКОС перешел дорогу “Роснефти”, вступив в борьбу за Ванкор, к которому присматривалась государственная компания… В том же году ЮКОС схлестнулся с “Сургутнефтегазом”, уведя у него из-под носа выставленное на аукцион Талаканское месторождение. Подчиненные Ходорковского перебили заявки конкурентов, предложив бонус в $501 млн… и гарантировали $870 млн инвестиций в проект.

Казалось, триумфальное шествие ЮКОСа уже ничто не остановит. Поэтому, когда “Роснефть”, “Сургутнефтегаз” и Газпром создали консорциум для освоения Восточной Сибири, это воспринималось как жест отчаяния. Активную роль в объединении “против ЮКОСа” сыграл замглавы президентской администрации Игорь Сечин, но тогда мало кто принимал это в расчет»[93]93
  Канонов Н. Восточный фронт ЮКОСа // Forbes, 13.12.2009.


[Закрыть].

На той знаменитой встрече Путина с ведущими российскими бизнесменами в феврале 2003 года Ходорковский говорил не только о коррупции – с примерами, вызвавшими резкую ответную отповедь со стороны Владимира Путина, но и о китайском проекте. Как рассказывал мне Виктор Геращенко, в конце встречи каждый из бизнесменов мог высказаться в течение пяти минут. И Ходорковский сказал, что его компания хотела бы получить одобрение на строительство трубопровода в Западный Китай, но никак не может пробиться через чиновников. Путин ответил, что сначала мы будем строить трубу на Дальний Восток (за $10 млрд), а потом уже поговорим о Китае. Ходорковский пытался возразить, что одно другому не мешает, поскольку мы собираемся сами финансировать наш проект, сами строить и государственные деньги нам не нужны. Путин снова сказал: «Нет». Дальше, как знает Геращенко, очевидно, по каким-то рассказам очевидцев, поскольку сам он не присутствовал на той встрече, Ходорковский якобы в раздражении бросил Путину упрек, что он не только в экономике не очень разбирается, но и не знает, как строить отношения с такой важной страной, как Китай.

МБХ: Если говорить о «китайской» трубе, то она досталась мне «в наследство» вместе с ВНК. Я вообще не «генератор», но то, что умею, – ухватить перспективное направление и развить. Я – «внедренец». Мы много обсуждали проблему. Мне очень помогли томичи и новосибирцы, включая директора Института нефти и газа Канторовича, наши корпоративные специалисты, коллеги из «Транснефти», из РЖД.

Вообще, неправильно говорить, что возник какой-то конфликт из-за желания построить именно «частную» трубу. Была чисто техническая дискуссия, в которой, как показало время, я оказался прав. Не будучи специалистом, мне удалось более правильно оценить предложения. Суть технической дискуссии сводилась к двум простым альтернативам.

Идти по северу или по югу от Байкала. Месторождения лежали на севере, но никто не знал, сколько там нефти, и плюс там «высокая сейсмика».

Я был убежден, что на севере Иркутской области, в Якутии нефти до 1 млрд тонн извлекаемых запасов и осваивать их нужно поэтапно, так как экономически неоправданно создавать сразу гигантскую инфраструктуру под такие небольшие запасы. Тем более что комплексное освоение этих территорий – перспектива 20–30 лет.

Надо понимать, что срок жизни трубы как раз 30 лет. Я был убежден, что труба в столь сейсмически активном и неосвоенном районе обойдется гораздо дороже, чем те $1,5 млрд, которые стоила бы «южная» труба (российская часть), и даже дороже тех $3,5 млрд, о которых говорила «Транснефть» (результат – $13 млрд), и полагал, что будет проще и выгоднее подключать северные месторождения к «южной» трубе «лапшой» (то есть трубами небольшого диаметра) по мере освоения запасов.

Я полагал, что поскольку запасы Восточной Сибири (без учета приморских месторождений, которые легче «зацепить» с востока) невелики, то нет смысла тянуть трубу до Находки. Ведь поставки на Восток из Западной Сибири слишком затратны.

Мне казалось разумным «районировать» сбыт: приморские месторождения – в восточные порты, восточносибирские – в Китай, западносибирские – в Европу и США (в том числе через Мурманск). При этом если бы запасы Восточной Сибири оказались бы существенно больше 1 млрд тонн (7 млрд баррелей извлекаемых), то можно было бы либо продлить трубу из Сковородино по нашей территории, либо по китайской в их глубоководные и менее «штормовые» порты.

С китайцами мы это согласовали. «Транснефть», конечно, хотела более капиталоемкий проект, но обосновать его целесообразность экономически не могла. Тогда в ход пошли идеологические штампы о «независимости от одного покупателя» и о «частной» трубе.

Очередная чушь. Даже обсуждать всерьез смешно, но мы разработали «чрезвычайную схему» работы на случай «коммерческого шантажа китайской стороны». Тем более она совсем не сложная.

А в отношении «частной» трубы прямо заявили: стройте сами, но по нормальному маршруту. Нам даже лучше – не надо тратить свои деньги. Но не втягивайте нас в авантюру с «северным маршрутом до Находки», мы такую трубу просто не сможем окупить!

Результаты: $13 млрд до Сковородино, еще $10 млрд – до Находки (вместо $1,5 млрд до Дацина). Качаем в Китай, запасы Восточной Сибирму, то можете поверить: я более чем дипломатичен и вежлив даже по отношению к оппонентам, а уж по отношению к президенту страны…

Самое грубое, что я ему сказал на тему трубы, когда он мне сообщил об обещании «Транснефти» проложить маршрут до Находки за $3,5 млрд: «Вас обманывают». А про китайскую политику и разговоров не было, тем более наш посол в Китае (по-моему, Рогачев) – весьма авторитетный человек в МИДе и весьма разбирающийся в китайской проблематике консультировал и нас, и, думаю, Путина одновременно.

Так что если и был чей-то «интерес», то он лежал исключительно в сфере «освоения бюджетных капиталовложений», а неи пока меньше 300 млн тонн. Тащим нефть из Западной Сибири. Тариф – убойный, компенсируем за счет бюджета путем отмены части «нефтяных» налогов. Все довольны.

Что же касается разговоров с Путиным на эту те высокой политики.

Нас же интересовали только сроки и тариф. Монополия «Транснефти» на экспорт – это не физическая труба, а таможня и закон о «равном доступе». Закон, который, надо отметить, мы сами и проталкивали. Так что не слушайте мифотворцев.

Денис Косяков: Мы полностью разделяем мнение, что именно активность Ходорковского в освоении Восточной Сибири сыграло существенную роль в его дальнейшей судьбе. Я считаю, что, когда Ходорковский заявил о намерении строить частный корпоративный нефтепровод в Китай, на этом его песенка была спета. Потому что это монополия государства – труба у «Транснефти». Его планы затрагивали слишком многое. ЮКОС и так был у всех бельмом на глазу, потому что в самые тяжелые время, при самой низкой цене на нефть ЮКОС умудрялся снизить себестоимость добычи и транспортировки так, что все равно ухитрялся получать прибыль, пусть даже минимальную. Никто же рядом с ними не стоял.

Мы, конечно, плохо отнеслись к тому, что случилось. И дело не только в том, что наши совместные проекты пошли на спад. Просто из опыта общения с ЮКОСом, с сотрудниками, мне лично очень нравилось, как это все у них работало. Я специалист в области информационных технологий и на это обращал много внимания. И видел, насколько они продвинулись в сравнении с конкурентами в России. И мы видели, что люди идут в правильном направлении, в интересном. А из того, что он говорил, заявлял и хотел сделать, – какие к этому могли быть претензии, на самом деле? Никаких. Такое ощущение, что в какой-то момент у него возник пафос государственника, то есть он начал как-то так говорить, что надо это делать, потому что это надо не только нам, это нужно всем. Мне кажется, он менялся, у него явно постоянно расширялся горизонт предвидения, интереса. Он решал задачу и шел дальше и неизбежно выходил уже на вопросы государственного уровня развития. Может быть, вышел бы и на планетарный уровень: сохранения окружающей среды, экологии…

Чтобы закончить эту тему, вкратце о том, как дальше развивалась история с «трубами». 2 июня 2003 года Ходорковский, видимо, сдался и заявил, что труба Ангарск – Дацин будет строиться за счет государства, а не его компании, и подписал протоколы о намерении с «Транснефтью» и Внешэкономбанком о совместном поиске финансирования проекта. Для Ходорковского это дальше намерений не пошло, поскольку через четыре месяца его арестовали. Как только отпал конкурент, можно было не сомневаться, что затраты на трубу будут только нарастать на всех этапах – от проектного до строительства. Так и получилось. Знаменитый российский блогер Алексей Навальный, миноритарный акционер «Транснефти», утверждает, что в общей сложности по ходу истории «были украдены $4 млрд».