Читать книгу "Последний филантроп"

***

Я не знаю наверняка, обладал ли Эдвард Блейк даром предвидения либо это было простым совпадением, но только первым прибывшим в приют был именно пианист. К его появлению в доме была произведена необходимая реконструкция и наведён образцовый порядок, а в центре гостиной красовался замечательный «Steinway», приобретённый за 50 тысяч долларов у одного богатого коллекционера музыкальных инструментов. (Признаться честно, я до сих пор считаю эту покупку ошибкой: приют вполне мог бы обойтись цифровым пианино «Роланд», а на сэкономленные деньги можно было обзавестись новой современной мебелью.)

Жак Морель, сорокалетний француз, появился в доме спустя четыре дня после размещения в газете объявления об открытии «Синей птицы». Он был среднего роста, с длинными волнистыми волосами до плеч и выразительными, расположенными близко к переносице, тёмными глазами. При нём имелся небольших размеров потёртый саквояж из свиной кожи и зонтик, так как тот день выдался пасмурным и дождливым. Мы расположились с ним на первом этаже в моём рабочем кабинете, одновременно служившим приёмной, чтобы выполнить необходимые регистрационные формальности. Морель сел напротив меня, и пока я заполнял бумаги, внимательно рассматривал рекламный плакат за моей спиной. Надо признаться, что к моему великому разочарованию мне не удалось найти ни одного изображения синей птицы и поэтому я прикрепил к стене большое фото другого, неизвестного мне пернатого. Птица сидела на прибрежном утёсе и наблюдала за великолепным белым теплоходом, рассекающим волны. У неё была черная гибкая шея и крохотные, плотно прижатые к телу крылья. По всей видимости, летать она не умела, зато явно могла быстро, словно рыба, плавать. (Если бы я знал заранее, что в приюте поселятся творческие люди, я бы никогда не выбрал плаката с изображением птицы без крыльев.)

Жак родился в Сент-Этьене. В пятнадцать лет его приняли в Парижскую консерваторию, а в семнадцать он до слёз растрогал супругу композитора Оливье Мессиана, Ивон Лориод, исполнив на радио «France-Musique» произведения её мужа «Поцелуй Младенца-Иисуса». Она даже вручила ему за это премию. Потом он поехал в Веймар, в Высшую школу музыки имени Ференца Листа, где получил диплом концертного исполнителя. Никто и никогда толком не мог понять, отчего Жак однажды решил покинуть Францию и перебраться в город N, поэтому считали, будто это коренилось в недальновидном совете его менеджера, либо его самого чёрт дёрнул сорваться с насиженного места. Вот только с тех пор у него не было ни инструмента, ни концертов, ни публики.

***

– Располагайтесь и чувствуйте себя как дома, – участливо обратился я к молодому человеку, распахивая перед ним дверь в комнату на втором этаже. – Надеюсь, что вам у нас понравится.

– Нисколько в этом не сомневаюсь! – начал Морель взволнованно, прислонив свой саквояж к старинному шифоньеру из красного дерева. – Я, вы знаете, целых два года на полу спал. Представьте себе: комната, которую я снимал, была настолько крошечной, что в ней даже кровать не помещалась. А матрас такой тоненький, что у меня до сих пор бока болят. Да это вовсе и не комната была – просто угол какой-то. Нечего и говорить – у вас тут просто красота!..

В этот момент снизу раздался звонок. Мне спешно пришлось оставить Жака одного, а самому спуститься в прихожую, где на бархатной банкетке сидел в ожидании ещё один гость – Ричард Хепнер, пятидесятипятилетний музыкальный критик из Ливерпуля.

Был он толстым и весьма улыбчивым, что поначалу ввело меня в некоторое замешательство в отношении адекватности его нахождения в приюте для неудачников и отчаявшихся. Волосы его были почти полностью поседевшими, короткими и плохо расчёсанными. В дополнение к его портрету следует добавить нос картошкой, светлую бороду и голубые, часто мигающие глаза за толстыми стёклами очков. Как потом выяснится, меня с ним сближали не только литературная деятельность, но также привязанность к курению и любовь к вкусной пище. Правда, я не толстел, а он – да. Уже в приёмной Хепнер стал уверять меня, что причиной тому являлся плохой обмен веществ, хотя по моему твёрдому убеждению дело обстояло в обычном отсутствии физических упражнений. Я немедленно предположил, что его единственная физическая нагрузка заключалась в том, чтобы встать утром с постели и пойти в туалет, а после этого он на весь день усаживался за компьютер строчить свои статьи, отзывы и эссе.

– Господин Смит, скажу вам честно, – начал Хепнер, расстёгивая пуговицы серого габардинового плаща и освобождая шею от шёлкового кашне, – ваша «Синяя птица» это то самое заведение, о котором я мечтал всю свою жизнь!

Проговорив это, он тихонько крякнул и медленно сложился пополам, пытаясь добраться до карманов дорожной сумки. С минуту покопавшись там внутри, он вынул сигареты и, закурив, продолжил:

– Я страшно устал от бесконечных упрёков и обвинений в необъективности. Чашу моего разочарования переполнил случай, произошедший совсем недавно: я честно высказал своё отрицательное мнение об игре одной известной виолончелистки, и мне отказали в работе в самом престижном из музыкальных журналов. Видите ли, она, конечно, очень милая девушка и из неё может получиться неплохой педагог, но исполнитель она никудышный. Вы понимаете о чём я говорю?

– В общем, да, – уклончиво ответил я.

– Вот и замечательно, что понимаете. Дело в том, что для того, чтобы достичь уровня выдающихся виолончелистов, возьмём для примера Жаклин Дю Пре, надо обладать не только определённой долей безумия, но и умением порвать все связи с обыденностью. Это, в конечном счёте, и отличает талантливого музыканта от среднего, так сказать, «нормального» исполнителя. А обнажённые, хорошо сформированные в гимнастических залах руки, а также сексуально расставленные ноги с виолончелью между ними хороши лишь для ярких обложек компактдисков и журналов. Для настоящей музыки этого катастрофически мало. Именно так я и написал в своей статье. И вот вам результат – мне дали пинок под зад!

– Ну, что поделаешь, уважаемый господин Хепнер, критик всегда связан по рукам и ногам с прессой, для которой работает, вплоть до того, что он вынужден учитывать мнение издателя и прочих видных лиц. Естественно, что эта зависимость заставляет его быть более сдержанным в суждениях.

– Всё это так, к сожалению, – вздохнув, согласился Хепнер, – но я совершенно уверен, что основная задача критики заключается именно в обеспечении правильного усвоения музыкальных феноменов всеобщим сознанием. Это означает, что критика должна противопоставлять своё профессиональное мнение общему восприятию, которое вполне может быть ошибочным.

– Конечно, публика может ошибаться, однако ей всегда хочется, чтобы критик выражал её вкусы и интересы. Не так ли? – добавил я.

– И всё-таки я надеюсь, что однажды наступит время, когда критики смогут высказывать своё мнение не беспокоясь о том, что оно не совпадёт с общественным. А то что получается? Большинство моих коллег из статьи в статью вместо честной оценки выдают потоки штампованных фраз, в которых, при желании, можно отыскать определённый смысл, но на самом деле они отражают именно те мысли, которые ждёт от них публика.

***

Я уверен, что Хепнер мог продолжать этот долгий разговор до позднего вечера, если бы его не прервал спасительный для меня стук в дверь.

– Кто там? Входите! – громко отозвался я, жестами демонстрируя не на шутку разошедшемуся критику моё глубокое сожаление по поводу вынужденного прекращения беседы.

– Разрешите? – в приёмную несмело входил невысокого роста мужчина с аккуратно зачёсаными назад напомаженными каштановыми волосами, в чёрной эластичной водолазке и костюме бордового цвета.

– С ума сойти! Да это же Марк Левинсон собственной персоной! – неожиданно воскликнул Хепнер, уставившись во все глаза на входящего. – Вот бы никогда не подумал, что встречусь с вами в приюте для отчаявшихся. Ха-ха-ха! Как же так случилось, Марк? Вы же у нас всегда были таким самоуверенным и удачливым.

– Господин Хепнер, – вступил я, видя растерянность нового посетителя, – вот вам ключи, поднимайтесь на второй этаж и располагайтесь в комнате напротив Жака. А позже вы мне сообщите, всё ли вас там устраивает.

Нехотя кивнув головой, Хепнер крепко опёрся руками на подлокотники и с шумом извлёк своё грузное тело из кресла. Левинсон при этом предусмотрительно сделал шаг назад, чтобы уступить ему дорогу, а тот в свою очередь коротко усмехнулся, фамильярно похлопал его по плечу и вышел из приёмной.

Пятидесятилетний Марк Левинсон приехал в город N из Чикаго. Был он одновременно и пианистом, и дирижёром оркестра, и композитором. Такая музыкальная многопрофильность стала довольно распространённой в наше время. Лично я приписывал её желанию добиться повсеместной славы и хорошего дохода. Хотя вполне возможно, что я ошибался.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – любезно пригласил я Левинсона. – Должен сообщить вам, что в том, что господин Хепнер узнал вас, нет ничего удивительного. Я тоже знаком с вами. Ведь это вы были главным дирижёром нашего Оперного театра в прошлом сезоне?

– Да, это так, – улыбнувшись в первый раз за всё время, отозвался Левинсон. Голос его был тихим и бархатистым.

– Не являясь большим знатоком оперы, я, тем не менее, никогда не забуду того впечатления, которое вы произвели на меня дирижируя «Калигулой» Детлева Гланерта. Вам исключительным образом удалось заставить оркестр выложиться по полной программе!

– Спасибо большое за лестный комментарий. Но вынужден признаться вам откровенно: тогда мне пришлось изрядно попотеть, чтобы достичь должного результата.

– Я нисколько не сомневаюсь в этом. Ведь что греха таить – наши музыканты не привыкли отдаваться музыке полностью. Им больше нравится работать вполсилы, а во время игры думать не об исполнении, а о скором возвращении домой, об отдыхе и чашке хорошего кофе.

И хотя это высказывание соответствовало моему самому искреннему мнению о местном оркестре, распространяться по этому поводу в тот момент было совершенно некстати. Прекрасно отдавая себе в этом отчёт, я с деловым видом, хотя и без всякой на то надобности, переложил бумаги на столе с одного места на другое, надел очки и перешёл к регистрационной процедуре.

– Извините меня, Марк, если я покажусь вам несколько назойливым, но согласно предписанию я должен спросить, что же послужило причиной вашего обращения в наш приют?

Левинсон на мгновение замолчал и глубоко призадумался, а я в свою очередь изобразил на лице самую высокую степень участия и доброжелательности и терпеливо выжидал ответа.

– Мне очень неловко раскрывать душу незнакомому человеку. Однако вы, господин Смит, с самого начала сумели внушить мне доверие и уважение, поэтому я без опаски откроюсь вам. Признаться честно, я бы никогда не сделал этого с таким человеком, как Хепнер.

– Не обижайтесь на него, пожалуйста. Поверьте, ему сейчас тоже непросто.

– Бог с ним! Перефразируя высказывание Льва Толстого, скажу, что всякий несчастный человек несчастлив по-своему. Что же касается меня, то мне очень повезло с музыкальной карьерой. Тут уж жаловаться не приходится. Учиться игре на фортепиано я начал в Северо-Западном университете в Иллинойсе, а в семнадцать лет переехал в Филадельфию, чтобы заниматься в классе Хорхе Болета в Кёртисовском музыкальном институте. Вы наверняка знаете об этом пианисте, одном из самых выдающихся исполнителей Листа.

– Нет, к сожалению я о нём не слышал, – честно признался я.

– Очень жаль. Я вам искренне советую послушать записи его концертов. Ну, так вот. Параллельно с фортепиано я начал обучаться оркестровому дирижированию у Макса Рудольфа. И тут у меня тоже всё шло хорошо, можно сказать, как по маслу. После окончания института я победил в двух престижных музыкальных конкурсах и меня стали приглашать в ведущие оперные театры Америки и Европы. Я дирижировал оперой во Франкфурте, в Бремене и в Дюссельдорфе, до тех пор пока одно обстоятельство не превратило мою жизнь в невыносимую мелодраму.

***

Левинсон с взволнованным видом поднялся с кресла, с минуту постоял перед письменным столом, затем отошёл к окну и, прижавшись лбом к стеклу, устремил свой взгляд на темнеющее в тяжёлых тучах небо.

– Так что же случилось потом? – с осторожностью попытался я прервать его затянувшееся молчание.

Левинсон отпрянул от окна, повернул голову в мою сторону и с некоторым раздражением спросил:

– А как вы сами полагаете, что могло случиться у полного энергии успешного музыканта в самом расцвете творческой деятельности?

– Полагаю, что вы влюбились, – высказал я самую элементарную мысль, пришедшую мне в голову. – Мне кажется, что в основном все наши неприятности проистекают из-за неудач в любви.

– Правильно полагаете, – вздохнул Левинсон и продолжил свой рассказ. —Три года тому назад был я на гастролях в Сан-Пауло, в Бразилии, чтобы дирижировать местным симфоническим оркестром. И вот однажды, после очередного концерта, появилась в моей гримёрной молодая женщина невероятной красоты. Я вам честно скажу, господин Смит, ни разу в жизни не встречал ничего подобного, ну разве только на обложках самых известных журналов мод. У неё были волнистые чёрные волосы, касающиеся плеч, тёмные с блеском глаза, белоснежные зубы, яркие сочные губы и изящное тоненькое тело. Так вот. Приблизилась она ко мне, взяла мои руки в свои и, со страстью устремив свой взгляд на меня, проговорила, что любит меня без памяти и что жить без меня не может.

– Ну, так это же прекрасно, можно сказать – волшебно!

– Волшебно?!

– Без всякого сомнения! Мне кажется, что всякий мужчина в тайне мечтает об этом. И потом там, где нет женщин, нет ни полной радости, ни настоящего счастья.

– Господин Смит, давайте смотреть правде в глаза… – Левинсон с неудовольствием дёрнул головой и расположился в двух шагах напротив меня с вытянутыми вдоль туловища руками, словно я был не администратором приюта, а студийным фотографом.

– Взгляните на меня! Что я из себя представляю? Сколько световых лет отделяют меня от Брэда Питта? Видите мой крупный нос с загнутым кончиком? А мой лоб с глубокими морщинами? А моё непропорциональное тело с коротким туловищем и длинными ногами? Из-за маленького роста мне постоянно приходится задирать голову вверх, чтобы казаться выше.

– Господин Левинсон, – прервал я взволнованную речь собеседника, стараясь говорить как можно более мягко и внушительно. – Поймите, ведь любят не только за внешность!

– Вот и я тогда точно так же подумал, поэтому ровно через месяц мы поженились. Я продолжал дирижировать оперой по всему миру, а моя возлюбленная, как верная жена, сопровождала меня повсюду. Каждый раз в перерывах она прибегала ко мне в артистическую, целовала и ласкала меня. А однажды не пришла. Доброжелатели, которым всегда до всего есть дело и которые постоянно находятся начеку в отношении чужой личной жизни, передали мне впоследствии, что видели, как она незаметно прошмыгнула в гримёрную Молодого цыгана из оперы «Алеко». С того самого дня моя жизнь покатилась кубарем вниз…

Левинсон обхватил голову руками и замолчал со слезами на глазах. (Если кто-нибудь из посторонних вошёл бы в этот момент в приёмную, он бы непременно подумал, что мы репетируем драматический финал какой-нибудь известной пьесы.)

– Искренне сожалею и очень сочувствую вам, Марк, – успокаивал я его. – И всё-таки вы должны отвлечься и постараться взять себя в руки. Пойдёмте, я провожу вас до вашей комнаты. И будьте уверены – здесь вас никто не обидит.

Я хотел добавить Левинсону, что в любой ситуации можно отыскать что-нибудь положительное, если хорошенько в ней покопаться, но тот выглядел совершенно невменяемым от горя.

***

Таким был мой первый день в «Синей птице». Проект Блейка, совсем недавно казавшийся мне мало понятным и трудно осуществимым, наконец-то стал принимать ясность и смысл. Во всяком случае, в отношении моих собственных обязанностей я отчётливо осознавал, что отныне мне придётся исполнять не только роль администратора, но также и психолога, и няньки, и мирового судьи. Часы показывали девять вечера, и это означало, что сегодняшний рабочий день растянулся на 10 часов. Я написал Блейку короткое сообщение о первых прибывших в приют постояльцах и отправился к себе на второй этаж.

Моя комната располагалась у самой лестницы, чтобы в случае необходимости я мог быстрее других добраться до низа. В коридоре царил покой. Из-под соседних дверей тихо проливался желтоватый свет – по всей видимости, никто из гостей ещё не спал. Я незамедлительно принял душ и отправился в постель, чтобы по привычке заняться моим любимым праздным творческим трудом – чтением. Однако не прошло и пяти минут, как усталость одолела меня, и я был вынужден потушить настольную лампу. За окном убаюкивающе накрапывал осенний дождь. Я закрыл глаза, и мои мысли плавно потекли под звуки ударяющих о карниз капель.

Я размышлял о странностях нашего мира, о том что одна часть человечества борется с голодом и за элементарное физическое выживание, а другая пытается приспособиться к постоянно ускоряющемуся прогрессу цивилизации. И трудно сказать, кому при этом сложнее. Я даже вспомнил трактат Дарвина «О происхождении видов» и подумал, что успех и неудача человека в жизни являются результатом того же самого естественного отбора. В голове попеременно возникал то образ Мореля – пианиста без рояля, то спорщика и задиры Хепнера, то страдающего от любви Левинсона. Мысль о том, что любой человек судит о положении другого иначе, чем тот, кого это непосредственно касается, была последней перед тем, как я провалился в чёрную пропасть без дна. И должен вам признаться, что мне давненько не удавалось поспать так крепко.

***

На следующее утро, после завтрака, я вернулся к работе над Уставом «Синей птицы». В своём последнем сообщении Блейк настоятельно просил меня как можно скорее закончить его, чтобы придать нашему проекту конкретную функциональную форму. Для этого мне пришлось вспомнить общества сюрреалистов, монахов и учёных – да всех подряд! – кто начинали свои объединения вокруг новых идей. Ведь как ни крути, мы с Блейком создавали довольно необычное сообщество людей, которых объединяло бы чувство постоянной неудовлетворённости и разочарования в жизни. А так как существование любого сообщества подчиняется определённому набору правил, их нужно было свести воедино. И только благодаря моим небольшим организаторским способностям, почерпнутым в те времена, когда мои родители отправляли меня в скаутские лагеря, я сумел довести Устав до подходящего вида. Причем в нём я старательно избегал любые намёки на дисциплину и режим, так как с раннего детства испытывал к ним невыносимую неприязнь.

Я не поленюсь привести вам его текст целиком, для того, чтобы вы могли взять его за некую основу, если вам самим однажды придёт в голову идея создания подобного заведения.

Приют «Синяя птица» является добровольным обществом отчаявшихся и неудачников.

Приют осуществляет свою деятельность на территории города N и открыт для людей со всего мира.

Все постояльцы Приюта равны между собой независимо от своих религиозных и политических привязанностей.

Приют осуществляет свою деятельность в соответствии с общепринятыми нормами гуманистической деятельности.

Целью Приюта является развитие и поддержание творческих или любых других способностей каждого из постояльцев.

Каждый постоялец имеет право на свободное самовыражение, независимо от мнения других.

Имманентная жизнь каждого постояльца является неприкосновенной.

Приют не является юридическим лицом, поэтому не имеет расчётного счёта в учреждениях банкa.

К заключительной части текста я привёл некоторые дополнения:

а) Все расходы по содержанию постояльцев берёт на себя руководство Приюта.

б) Имеющиеся у постояльцев Приюта денежные средства принадлежат исключительно им самим.

Что касается подпункта «б», то на момент открытия Приюта только национальные валюты двух постояльцев «Синей птицы» – американца Марка Левинсона и англичанина Ричарда Хепнера – ценились по всему миру наравне с золотом. Некоторое падение своей ценности переживал французский франк. Что же касается валюты города N, то несмотря на все усилия правительства, направленные на борьбу за её устойчивое состояние, на деле она стоила не более шкурки от банана.

***

В тот же день ближе к вечеру мы вчетвером собрались в гостиной, чтобы выпить по чашечке кофе и познакомиться друг с другом поближе. Я возился на корточках у камина, тщетно стараясь его разжечь, а Жак с трепетностью присел к роялю и принялся играть попурри на известные классические темы.

– Господин Морель, – вдруг отозвался Хепнер из своего кресла, – вы это специально подобрали все мелодии в миноре?

– Нет, просто так вышло. Лично у меня сейчас нет никакого желания веселиться. Не нахожу для этого повода.

– Да бросьте вы, пожалуйста! Давайте что-нибудь для поднятия духа, что-нибудь весёленькое. «Канкан» Оффенбаха, например.

– Нет уж, извольте! Я вообще оперетту не люблю.

– Ваше дело, Жак. Не обижайтесь на меня. Дело в том, что сам я большой почитатель мажорных тональностей. Особенно до мажора. Для меня эта тональность является олицетворением чистоты и простоты. За то, что в ней задействованы только белые клавиши, я называю её «Белым лебедем». Про до мажор даже песенку сложили. Помните мюзикл «The Sound of music»? Кроме того, наибольшее количество произведений в этой тональности написал Моцарт. И это при всём многообразии его музыкальных идей и замыслов, которые могли были быть реализованы в 24-х тональностях! Но будучи человеком открытым, бесхитростным и жизнерадостным, он не нуждался в «сложных» тональностях. В до мажоре также написаны Девятая симфония Шуберта, Симфония Бизе, Третий концерт для фортепиано Прокофьева и Первый Этюд Шопена.

– Вы, Хепнер, развернулись в таком обширном дискурсе, что просто даже обидно, что здесь нет публики: вон сколько ценной музыкальной информации вылетело на ветер за одну минуту! – Морель нервно откинул назад свои длинные волосы. – А о Прокофьеве мне даже и не упоминайте. Я никогда не буду играть его музыку. Потому как это даже не музыка, а так – шум один и никакой гармонии.

– Я уверен, уважаемый Морель, что музыка Прокофьева не страдает от того, что вы её не исполняете. Для этого есть такие великолепные пианисты, как Марта Аргерих и Юджа Ванг.

– Попрошу вас не грубить, господин Хепнер. Вы не знаете ни меня, ни моих способностей.

– Это вполне в его манере, – с оживлением включился в разговор Марк Левинсон. – Для него самое главное – это человека обидеть. Да что там говорить! Искоренить замашки Ливерпульских хулиганов очень даже непросто.

– А вас, Марк, собственно говоря, что задело в нашем разговоре? Никак не можете отойти от моей критики вашего струнного квартета? – Хепнер в пол-оборота развернулся к Левинсону.

– Да мне вообще не важно ваше мнение! – Левинсон соскочил со своего места. – Я вам больше скажу: мне на него плевать!

– А зря! Я честно назвал ваше сочинение жалкой копией «Конца времён» Мессиана.

– Вы раскритиковали мой квартет просто из зависти. Но не будем сейчас об этом. Я слишком устал. – Марк нервно поставил чашку с недопитым кофе на край стола. – Давайте продолжим завтра. Всем присутствующим – спокойной ночи!