Читать книгу "Последний филантроп"

***

Левинсон резко схватил свой бордовый пиджак со спинки кресла и покинул гостиную, а я немедленно пожелал про себя, чтобы назавтра этот разговор забылся. Однако, ничего подобного! На следующий день после ужина Левинсон и Хепнер уединились в гостиной.

– Вчера вечером вы позволили себе утверждать, что я скопировал квартет Мессиана, – возбуждённо начал Левинсон.

– Да, это так. А вы что можете каким-то образом опровергнуть моё утверждение? – спокойно возразил ему Хепнер.

– Именно это я и хочу сделать. Сейчас я исполню вам моё новое сочинение и вы убедитесь, что я самобытный и талантливый композитор.

– А может быть всё-таки не стоит рисковать? – недоверчиво спросил Хепнер.

– Нет стоит, тем более, что здесь был затронут вопрос моей чести не только как композитора, но и как человека.

– Ну, тогда валяйте, – безразлично ответил Хепнер и направился на кожаный диван в глубине гостиной.

Левинсон стремительно приблизился к роялю и начал усердно вращать боковые рукоятки стула, стараясь усесться поудобнее.

– Ностальгия, – объявил он название своего сочинения и с воодушевлением заиграл.

Он раскачивался из стороны в сторону, отклоняя тело то назад, то вперёд, закрывая при этом глаза. А когда закончил, его левая рука безжизненно упала вниз, а правая сделала немыслимый пируэт над головой. Так он и просидел почти с минуту, а потом обернулся к Хепнеру и спросил:

– Ну, и как? Что теперь скажете?

– Что «как»? Это же чистой воды Рахманинов! Вам должно быть стыдно, честное слово.

– Вполне возможно, что влияние Рахманинова здесь присутствует – ведь во мне течёт русская кровь! Моя бабушка была из России, – начал оправдываться Левинсон.

– Не надо сентиментальностей, Левинсон. Вы самый настоящий плагиатор.

– Ах, так! Ну всё. Моё терпение лопнуло!…

В этот самый момент раздался громкий звук опрокинутого стула, после чего я как можно быстрее поспешил в гостиную. Едва приблизившись к двери, через стеклянную решётку я увидел, как Левинсон опёрся правым коленом на край дивана и двумя руками схватил Хепнера за грудки.

– Господа! Господа! – взволнованно закричал я. – В чём дело? Я – управляющий этого приюта и поэтому все, кто живут под его кровлей находятся под моей персональной опекой. Здесь никому не позволено скандалить и распускать руки. И потом вы же взрослые и интеллигентные люди. Не к лицу вам вести себя так, будто вы уличные бродяги. Правильно я говорю?

– Извините, господин Смит, – отозвался распылившийся Левинсон. – Вы правы, но не во всём. Сейчас была задета моя честь и я буду требовать сатисфакций.

– Действительно, уважаемый Смит, – обратился ко мне Хепнер, с трудом пытаясь подняться с низкого дивана – будет лучше, если вы оставите нам право самим решать вопросы чести и достоинства. Ведь мы продолжаем быть свободными людьми, не так ли?

Хепнера до сих пор трясло так, что он никак не мог застегнуть свой пиджак.

– И что же вы намерены делать сейчас? – с тревогой поинтересовался я.

– Что-что? Драться, естественно! – нервно ответил Левинсон. – Как поступать в том случае, когда слова бессильны и с их помощью невозможно что-либо доказать?

– Одумайтесь, господа! Что это за дикость такая?!

– Это будет продолжаться недолго, Смит. Я быстро разделаюсь с этим воришкой, —произнёс Хепнер, стараясь не выдавать сильного волнения.

Левинсон весь покраснел от злобы, запыхтел, потом быстрым шагом направился к выходу. Широко распахнув дверь, он скомандовал:

– Выходите, Хепнер несчастный! Я сделаю из вас котлету!

Фонарь над дверью качнулся от порыва ветра. Опавшие листья встревоженно встрепенулись около порога и вновь успокоились, когда оба мужчины оказались снаружи.

– Ну и что теперь? – язвительно проговорил критик.

– Защищайтесь, Хепнер, тысяча чертей! Предупреждаю, я за себя не отвечаю! – продолжал Левинсон, негодующе заворачивая рукава рубашки.

– Да что вы говорите! Ой, как страшно, – продолжал иронизировать соперник, освобождаясь от твидового пиджака в клеточку.

После этого оба подняли кулаки на уровень груди и уставились друг на друга с львиной яростью. Короткой паузы было достаточно, чтобы я смог надолго запечатлеть в моей памяти неловкого, с бледным лицом Левинсона и неуклюжего, но полного решимости Хепнера, оба из которых не имели ни малейшего представления о том, как надо драться. Я же умирал от страха перед этой схваткой, которую, по сути дела, сам и разрешил. Первые несколько минут движения в темноте представляли собой какую-то неразбериху мелькающих в воздухе рук, похожих на спицы в быстро вращающемся колесе велосипеда. В свете фонаря попеременно появлялось то одно, то другое лицо, покрытое красными пятнами и искажённое злостью. Спустя несколько минут, услыхав сдавленные крики потасовки, из дома выскочил Жак Морель. Он уже был в пижаме и тапочках на босу ногу. По всей видимости, азарт битвы обуял и его, и он громко закричал:

– Так его, Левинсон, задайте ему хорошенько!

Но тот явно терял последние силы. Мне начало казаться, что эта беспорядочная, неумелая драка длилась уже целую вечность, поэтому я всем своим существом с нетерпением ждал её конца. Тут Хепнер нагнулся вниз насколько позволяло толстое неповоротливое тело, обхватил ноги Левинсона обеими руками и положил его на лопатки:

– Сдавайся, выскочка! Сам себе внушил, что чего-то стоишь, а на деле ты просто ворона в павлиньих перьях, – пыхтел он, отрывисто дыша.

Наконец, Левинсон полностью обмяк, закрывая голову от возможного последнего удара. После короткой паузы он произнёс:

– Нет больше сил, – и горько заплакал от стыда и боли. – Нам не следовало было драться. Вес у нас с вами разный.

Потом, опершись одной рукой о землю, медленно поднялся и молча направился к дому.

– Ну вот и всё, – тихо проговорил Хепнер, – мы закончили. – В голосе у него прозвучали хриплые, вибрирующие нотки. – Левинсон сдался. Однако, я тоже не чувствую себя победителем…

***

Жак Морель вернулся в свою комнату расстроенным. Ему было грустно от случившейся глупой, никому не нужной драки и оттого, что сегодня вечером он чувствовал себя особенно одиноким. Прошло ровно полгода, как он вернулся в город N после двухлетнего пребывания в Асунсьоне. Он планировал давать там сольные концерты с местным симфоническим оркестром, но вместо этого его приглашали играть в домах состоятельных людей. И всё бы ничего, если бы после пьес Шопена и Шумана его не просили бы исполнить «что-нибудь для души», что означало – музыку из местного фольклора. А Жак её попросту не знал! Но чтобы не разочаровывать почтенную публику, он начинал играть мелодии аргентинского танго, полагая, что это должно быть близко им по духу. Но и тут он ошибался. Ему было невдомёк, что от него ждали переложения для рояля известной парагвайской польки «Пáхаро кампана».

А ещё Элеонора, о которой он запретил себе думать уже много лет назад. Элеонорa. Может ли случиться так, что однажды он умрёт в другой стране так и не повидавшись с нею? Наверное, должно произойти нечто невероятное в его судьбе, чтобы он никогда больше не вернулся во Францию. Вполне возможно, что мысль о том, что он не встретиться с Элеонорой, была такой же странной, как возникшая в свое время идея оставить её. Однако, применительно к новому периоду жизни, одно важное обстоятельство воспринималось им безоговорочно, а именно – полный отказ от прошлого. Ни в коем случае он не собирался возвращаться к тому, что когда-то было его жизнью, потому что теперь он старался превратиться совсем в другого человека.

Расположившись на кровати, Жак аккуратно вынул из чемодана миниатюрную репродукцию «Нового моста под дождём» Альбера Марке – своего любимого художника и в очередной раз пришёл в восторг от его таланта. На картинке присутствовало всё очарование Парижа: тёмно-серые крыши домов, блестящий под дождём асфальт и чёрные стволы деревьев. И, конечно же, Сена – с непрозрачной бурой водой и речными трамвайчиками, медленно плывущими вдоль каменных набережных. Жак словно по мановению волшебной палочки перенёсся в самое сердце города и ощутил знакомый с юности запах улиц и скверов. За одно мгновенье он пережил ощущения молодости, переполненные амбициозными желаниями и мечтами стать известным пианистом. Разглядывая репродукцию, он представлял себе, что сейчас из автобуса, что остановился у спуска с моста, выйдет элегантная женшина в лисьем манто с ярко накрашенными губами и пойдёт направо за угол, где на мокрой скамейке, в одиночестве сидел Жак. Незнакомка быстро простучит мимо него каблучками, а потом вдруг внезапно обернётся и спросит у него: «Вы Жак Морель? С ума сойти! Я никогда не забуду, как вы исполняли Второй концерт Рахманинова!» Она наклонится к нему и нежно поцелует в щёку, а потом грациозно отпрянет и медленно проследует по аллее, оставив после себя лёгкий аромат дорогих духов. Может быть, «Шанель N°5».

Жак глубоко вздохнул, припомнив запах первых парижских холодов, который наполнен дымом горящих дров в каминах старинных домов, неуловимым ароматом хлопьев снега и пикантным привкусом хорошего кофе, витающего над уличными фонарями и парковыми скамейками. Он размышлял о своей карьере музыканта, сравнивая её с поездом дальнего следования, который, прогромыхав тяжёлыми металлическими колёсами и прогудев трёхтонным протяжным гудком, ушёл, как ему казалось, навсегда. Вышло всё так, что подоспев к поезду со всем своим недюжинным скарбом – незаурядными способностями, повышенной чувствительностью и прекрасной техникой – он не успел забраться на его подножку. Попав под власть собственных идеалистических амбиций и желания доказать, что он может завоевать весь мир самостоятельно, без протекций, он приехал в город N, где, как оказалось, людское лицемерие ничем не отличалось от лицемерия в любой точке планеты.

Когда грустные мысли покинули его, Жак вспомнил о мужчинах, собравшихся в «Синей птице» и предположил, что вероятнее всего скука и ничегонеделание в скором времени соберет их за картами или шахматами. Это, по крайней мере, будет намного лучше, чем разборки на кулаках.

***

Я решил не сообщать Блейку о недавнем инциденте, так как мне было трудно предположить, каким образом он мог на это отреагировать. Тем более, что через пару дней всё, к счастью, улеглось: Левинсон возобновил своё общение с Хепнером, а тот старательно помогал ему избавиться от полученных синяков: самолично съездил в город и привёз из аптеки порошок бодяги, который тщательно смешивал с тёплой водой и аккуратно прикладывал полученную кашицу на ушибы. Правда, от любезно предложенной йодовой сетки на грудь Левинсон категорически отказался, сказав, что «это уже слишком».

***

Вскоре в приюте появился Адриан Ортис, тридцативосьмилетний оперный певец из Лимы. Держался он с достоинством и благородством, поэтому я решил, что среди его предков вполне могли находиться испанские конкистадоры. Тем не менее, лицо его выглядело довольно грустным и осунувшимся, отчего я подумал, что он сломлен некой несправедливостью или крупной неприятностью. Роста он был довольно высокого, но при этом не слишком широк в плечах и хрупкого телосложения.

– Вы сказали, что вы контртенор? У вас уникальный регистр голоса, – начал я наше знакомство.

– Да, вы правы – это довольно редкий мужской голос, но его вполне можно приобрести путём освоения определённой вокальной техники, которая пришла на смену средневековой практики кастрации. Кстати, в настоящее время контртеноры снова стали широко востребованы, так как в опере всё чаще обращаются к барочному репертуару, – вежливо объяснил певец.

– И в каком театре вы работаете?

– В театре «Авенида». А кроме того мне приходится много гастролировать по миру и петь на самых различных сценах.

– Так что же вас привело к нам, господин Ортис? – обратился я по фамилии к новому посетителю, хотя уже с самого начала мне хотелось называть его по имени: уж очень по-домашнему смотрелся он в оранжевом вязаном свитере с изображением белоснежной ламы на фоне Анд.

– Что меня привело? Одиночество, наверное… – Адриан опустил голову и стал внимательно рассматривать сцепленные пальцы рук.

– Но ведь у вас, наверняка, есть семья. И потом коллеги по работе.

– Да, конечно. Как известно, большинство из живых существ не может жить в одиночку. У меня есть отец с матерью, а также старшая сестра. Но после того, как я переехал в город N, я оказался совершенно один. Во всяком случае, я стал себя так ощущать.

– Как говорится, большой город – большое одиночество? – изрёк я самолично придуманный афоризм.

– Вы правы! Этот город просто поглотил меня. Когда я иду по его улицам, кишащим людьми и машинами, мне начинает казаться, что это непроходимые джунгли. В такие минуты мне хочется, чтобы появилось какое-нибудь чудовище наподобие Кинг-Конга или Годзиллы, которое бы растоптало и разметало многоэтажные башни домов, эстакады и мосты, чтобы можно было увидеть чистое небо и послушать тишину.

– Но зачем же разрушать? В мире есть огромное число людей, которых восхищают мегаполисы. Не проще ли было вам самому оставаться в маленьком городе и спокойно наслаждаться небом и тишиной?

– В маленьком городе нет театра. А я певец. Я не могу не петь.

– Значит, вам следует серьёзно заняться вопросом ликвидации своего одиночества. А есть ли у вас друзья? – продолжал я.

– Друзья… Так называемые «друзья» то подсмеиваются надо мной, то устраивают мне какие-нибудь дурацкие шутки и розыгрыши.

– А вы не задумывались, почему они так поступают?

– Видите ли, господин Смит, я гомосексуал. И несмотря на определённый прогресс или, так сказать, современный либерализм в данном вопросе, я испытываю постоянный дискомфорт от того, кто я есть на самом деле. Природу мою уже не переделать, но всегда получалось так, что как только я сходился с людьми другой сексуальной ориентации, я чувствовал, что им стоит определённого труда общаться со мной. То есть они как-будто притворяются, что воспринимают меня за нормального человека. Поэтому моя дружба с кем бы то ни было всегда доказывала мне, что мы, в принципе, очень далеки от понимания друг друга.

– Но ведь этот приют не является необитаемым островом – здесь тоже есть люди! Поэтому подумайте хорошенько, то ли это место, которое сможет исцелить вас от ваших бед.

– Понимаете, я испытал столько одиночества, что теперь мне хочется ухватиться за любую соломинку. Говорят, что это чувство исчезает, если находится тот, с кем можно его разделить. А ещё я здесь потому, что вот уже несколько месяцев меня преследует идея самоубийства. Я просто проклинаю свой мозг за то, что однажды он подбросил мне эту дурацкую мысль! Теперь я считаю его моим первым врагом. Моя мама вот уже более четверти века преподаёт биологию в школе. Так вот, она всегда твердила мне, что человеческий мозг – это самое восхитительное устройство, созданное эволюцией. Однако, моё собственное серое вещество толкает меня к тому, чтобы однажды взять полиэтиленовый мешок и плотно обмотать его вокруг головы, чтобы задохнуться и умереть. Вот почему я усиленно искал такое пристанище, в котором меня окружали бы незнакомые люди. И чтобы к тому моменту, когда они задумают измываться надо мной, я был бы уже свободен от навязчивой идеи уйти из жизни.

***

После такого откровенного признания я не на шутку испугался и решил немедленно связаться с Блейком. Я позвонил ему в офис и попросил приехать как можно скорее. Моё беспокойство за жизнь Ортиса росло с каждым часом, не позволяя заниматься никакими другими делами. А тут ещё и погода удручала: затянувшие небо тяжёлые тучи меняли свой цвет от серого к чёрному и без устали проливали на землю мелкий, докучливый дождь. Впрочем, как говаривал Джером Джером: «Погода все равно что правительство – она всегда не такая, как нам хочется».

Блейк не заставил себя долго ждать и явился на следующий день. Он уверенным шагом прошагал по гулкой прихожей, шурша длинным плащом и отряхивая находу складной зонтик. Едва задержавшись перед зеркалом чтобы снять шляпу и расправить воротник рубашки, он прямым ходом направился в приёмную, где я с большим нетерпением ожидал его.

– Ну, здравствуйте, уважаемый Смит! – начал он, расстёгивая плащ. – Рассказывайте, как идут наши дела. Сколько человек прибыло в приют с момента открытия?

– Добрый день, Блейк, – ответил я и крепко пожал ему руку. – За прошедшую неделю прибыло четыре человека.

– Ну, что ж – отлично! Значит опубликованной в газете информацией заинтересовались. И кто эти люди?

– Пианист Жак Морель, композитор Марк Левинсон, критик Ричард Хепнер и Адриан Ортис – контртенор.

– Вы только посмотрите, какой колоритный состав! Как они устроились? Всё ли им нравится в «Синей птице»? И как вы решили вопрос с питанием?

– Пока всё в порядке. Мне удалось связаться со Шварцем, и теперь он ежедневно отправляет в приют горячие обед и ужин. Кроме того, он любезно согласился готовить вегетарианскую пищу для Мореля. Дело в том, что Жак весьма требователен к своему внешнему виду.

– Тем не менее, на завтрак он просит излюбленные французами круассаны с чашкой чёрного кофе, не так ли? – ехидно ухмыльнулся Блейк.

(Ему самому никогда не приходило в голову переживать по поводу собственной комплекции. И если однажды внутренний голос начинал призывать его к умеренной и здоровой пище, он легко заглушал его несколькими кусками шоколадного торта.)

– Нет, Морель даже не упоминает о круассанах, – как можно более сдержанно ответил я. – Он стоически пьёт по утрам зелёный чай с галетами. Но не в этом дело, Блейк. Я позвонил вам совсем по другому поводу.

– А что такое? – Блейк насторожился.

– Дело в том, что меня беспокоит душевное состояние одного из наших постояльцев.

– Вот ещё незадача! Давайте, выкладывайте всё подробнее.

– Понимаете, когда я на днях беседовал с Адрианом Ортисом, он откровенно признался мне в том, что его преследует навязчивая идея самоубийства.

– Он что, психически нездоров? – на круглом лице Блейка отразилось лёгкое недовольство.

– Откуда мне это может быть известно?! Ведь я же не врач! – разозлился я.

– Хорошо, Смит, не нервничайте. Я так понимаю, что в ближайшее время нам с вами следует подумать над тем, как заранее узнавать о здоровье наших постояльцев. Ведь содержать людей в приюте, то есть кормить, давать им кров и так далее – это одно, а вот лечить – это совсем другое. Здесь уже речь идёт о дополнительных расходах. Кстати, мне пришла в голову мысль… Вот вы только что сообщили мне про господина Ортиса. А что если нам предложить один специфический вид услуг для проживающих в приюте? Этакий эксклюзив…

– О каком виде услуг вы говорите? – настороженно поинтересовался я.

– Я говорю об оказании помощи тем, кто вдруг захочет распрощаться с жизнью раз и навсегда.

– Я вас не совсем понимаю, Блейк, – в растерянности уставился я на него.

Но тот, казалось, не обращал на меня никакого внимания. Засунув руки в карманы брюк и перекатываясь с пятки на носок, он стал медленно воспроизводить вслух рождающиеся в его голове мысли:

– Представьте себе, что за некоторую плату мы могли бы организовать помощь для совершения самоубийств. Так сказать, обеспечивать людей необходимыми подручными средствами для сведения счёта с жизнью.

Пока он излагал свою нелепую и странную идею, у меня неприятно засосало под ложечкой, а по спине забегали мурашки.

– Ваше предложение не укладывается у меня в голове, Блейк! Я вполне могу допустить, что такая тема могла заинтересовать артистов театра абсурда. Но мы-то с вами говорим о реальных людях и реальной ситуации!

– Не малодушничайте, Смит, и смотрите на вещи шире. Я сейчас не припомню, кому из известных философов принадлежала мысль о том, что любое сообщество способно существовать лишь при условии, что его члены ощущают на себе влияние смертельной опасности. Что-то в этом роде…

(Я затруднялся вообразить, где Блейка угораздило начитаться этой несуразицы, но я точно знал, что нет такой бессмыслицы в жизни, которую бы однажды не утверждал какой-нибудь философ.)

– Да вы не волнуйтесь, Смит! Чего вы весь в комок-то сжались? – Блейк легонько встряхнул меня двумя руками за плечи. – Я сам поработаю нам этим делом. Как говорится, чистая филантропия хороша, а филантропия плюс пять процентов годовых – это ещё лучше! Ха-ха-ха!

Блейк рассмеялся своим тоненьким высоким голоском и, насвистывая «Триумфальный марш» из «Аиды», бодрым шагом вышел из приёмной.

***

Было слышно, как он шумно возился на кухне с кофеваркой, наполняя её водой и насыпая кофе. Я же в нетерпении встал и подошёл к окну, стараясь заставить выбросить из головы наш разговор. Мне никогда не было доподлинно известно, каким образом и по каким внутренним каналам на человека воздействует страх, но сказать по правде, его влияние на настроение воистину поразительно. По всей видимости, нет другой силы на свете, которая бы в большей мере выбивала наш рассудок из нормального состояния.

Я молча смотрел на близлежащий пруд, над сумеречной гладью которого клубился лёгкий туман. Осенний сад был мокрым и осунувшимся, словно он вместе со мной погрузился в раздумье. К счастью, в дверь постучали, и я смог отвлечься от грустных мыслей. В приёмную входил мужчина высокого роста в светлой холщовой куртке и в кепке с развёрнутым назад козырьком. Он представился Львом Обожаевым, сорокапятилетним артистом Мариинского театра из Санкт-Петербурга.

Несмотря на своё внушительное телосложение, движения его были мягкими и плавными, как у большого пушистого кота. Судя по его исключительно привлекательной внешности, он принадлежал к числу тех счастливцев, которые очаровывают женщин с первого взгляда: у него были светлые волнистые волосы, голубые с поволокой глаза и красиво подстриженная бородка.

– Проходите, пожалуйста, господин Обожаев. Присаживайтесь, – вежливо попросил я вновь прибывшего, указывая ему на кресло напротив.

Тот с интересом оглядел мой кабинет, на мгновенье задержал взгляд на плакате с чёрной птицей и белым теплоходом, а после расстегнул пуговицы модной куртки и комфортно расположился в кресле.

– Вот, – начал он, доставая из кармана сложенную вчетверо газету, – прочитал ваше объявление о приюте и прибыл. Но как-то не до конца понял, для кого он всё-таки предназначен?

Я уже было принялся отвечать на заданный вопрос, когда в приёмную вернулся Блейк, аккуратно неся перед собой блюдце с чашечкой кофе. С минуту он повозился у двери, стараясь притворить её ногой, а когда увидел незнакомца, с оживлением воскликнул:

– А-а! Добрый день! А я даже не слышал, что кто-то вошёл в дом. С кем имею удовольствие разговаривать?

– Меня зовут Львом Обожаевым, – представился певец, привставая из кресла.

– О, какое звучное имя – «Лев»! Вам явно повезло: ваши родители сумели подыскать для вас прекрасное имя. По крайней мере, в школе вам удавалось избегать обидных прозвищ, потому как ваши товарищи боялись, что вы разорвёте их на части! Ха-ха-ха! Признайтесь, так оно было? Так? – Блейк откровенно развеселился.

Поставив кофе на край стола, он энергично протянул руку для приветствия:

– Моё имя Эдвард Блейк. Я являюсь идейным вдохновителем проекта и хозяином «Синей птицы».

– Приятно познакомиться, – ответил рукопожатием Обожаев и, решив поддержать весёлый настрой, воцарившийся в приёмной, добавил:

– А я так подозреваю, уважаемый, что вас в школе прозывали «пончиком»? Не так ли? Вы такой кругленький и упитанный, что вас так и хочется скушать!

Наверное из-за того, что в произнесённой Обожаевым шутке содержалась приличная доля правды, Блейку она показалась неудачной. Предусмотрительно воздержавшись от резкого ответа, он неожиданно обратился ко мне:

– Уважаемый Смит, возьмите себе на заметку, что приюту нужно срочно завести служанку. В настоящее время нас здесь уже семеро – если, конечно, господин Обожаев останется. Да? А пока я попрошу вас приготовить кофе для себя и для нашего гостя, потому как мне совершенно неловко распивать его в одиночестве.

После этих слов мне ничего более не оставалось, как незамедлительно отправиться на кухню.

– Господин Блейк, – без тени неловкости за возникшую ситуацию заговорил Обожаев, как только я оказался за дверью, – могли бы вы популярно объяснить мне для чего был открыт этот приют?

Блейк резко поднялся со своего кресла и встал у стены с плакатом, в полной готовности в любой момент пуститься в разъяснения. (Если бы у него в руках вдруг оказалась учительская указка, он наверняка начал бы постукивать ею по раскрытой ладони.)

– Если вы помните, любезный Лев, в газете было ясно сказано, что это заведение предназначено для отчаявшихся людей, потерявших надежду и веру в жизнь. Поясняю вам подробнее: это место специально для тех, у кого состояние недовольства и разочарования длится не один день, а месяцы. Позволю себе определённую смелость высказать мнение по поводу того, как лично вы поступаете в том случае, когда ваше плохое настроение не меняется на протяжении нескольких недель. Исходя из знания традиций вашего народа, я берусь предположить, что вы крепко напиваетесь. И вот тогда вы без цели плетётесь по улицам и заходите подряд во все питейные места, а после этого несколько дней не высовываете носа из своей квартиры, никого не желая видеть, даже собственного пса. Кстати, у вас имеется пёс?

– Нет, пса нет, – ответил Обожаев.

– Хорошо, не важно – продолжал Блейк. – Так вот для того, чтобы изменить положение человека, попавшего в ситуацию потерянности и безнадёжности, мы и создали приют «Синяя птица».