Читать книгу "Последний филантроп"

***

Казалось, что Обожаев слушал Блейка с достаточной долей внимания, на самом же деле он вспоминал свою последнюю роль в опере, для которой его пригласили в город N. Это был Скарпия из «Тоски». И хотя критики были настроены по отношению к нему весьма благожелательно, сам он был недоволен своим выступлением, полагая, что голос его звучал бледно и невыразительно, а для высоких нот ему не доставало должного дыхания. Возможно, причиной этого был тот факт, что он изменил своему правилу воздерживаться от секса перед ответственным спектаклем и провёл несколько ночей с прекрасной незнакомкой в номере отеля «Панамерикано». Он пел на сцене вот уже четверть века, и его репертуар насчитывал около тридцати ролей. Иногда у него случались неприятности и накладки, но были и заметные удачи. И все же их количества явно не хватало, чтобы его певческая жизнь казалась ему похожей на райские кущи. В последнее время он всё чаще мучился вопросом: «Почему я, который учился вместе с Анитой Нетребковой и которую неоднократно откровенно прижимал к себе на репетициях, пою в городе N, а не в Метрополитен-опера в Нью-Йорке, как она?»

Был он баритоном. Нет других голосов в опере, на долю которых выпадало бы бóльшее количество козней и злодейств на сцене. Но это не мешало ему чувствовать себя настоящим артистом и работать с полной отдачей и благоговением. Он даже не мог найти времени для того, чтобы завести себе жену. При этом он не скрывал, что множество женщин с удовольствием и без всяких осложнений встречались с ним. Но лично ему самому всегда не хватало времени уделить им должное внимание. Его просто увлекал их любовный пыл, да и то только на короткое время…

Через десять минут я вернулся в приёмную с двумя чашками свежезаваренного кофе. Блейк посмотрел на меня с благодарностью и тут же обратился к новому знакомому:

– Ну, что же вы молчите, господин Обожаев? О чём вы так серьёзно задумались?

Обожаев очнулся от своих нерадостных мыслей и слукавил:

– Я вдруг вспомнил о том, что в арочном проходе к моему дому, который находится всего лишь в двух шагах от Новой сцены Мариинского Театра, случайные прохожие постоянно справляют свою маленькую нужду. А иногда и большую. И это меня неимоверно расстраивает и угнетает.

– Вот видите? Значит всё-таки у вас есть причины, заставляющие вас выходить из равновесия, – оживился Блейк. – Так что нечего и раздумывать – оставайтесь с нами! Сейчас же ступайте наверх. Господин Смит проводит вас в вашу комнату. Отдыхайте и набирайтесь сил.

***

Я не сомневаюсь, уважаемые читатели, что вы без труда смогли заметить, что пятеро постояльцев «Синей птицы» были мужчинами и что все, без исключения, принадлежали к музыкальной сфере. Было ли это простой случайностью или закономерностью, я сказать не могу. Кроме того я затрудняюсь с уверенностью сделать вывод о том, что именно среди этого сорта людей чаще всего встречаются разочаровавшиеся и депрессивные личности. А ещё я полагаю, вас обрадует тот факт, что после того, как Блейк попросил меня пригласить в приют горничную, в доме, наконец-то, появилась женщина. Признайтесь, что некоторые из вас уже изрядно заскучали, читая об обществе неудачливых мужчин, изолированных от реального мира. Не так ли?

На должность горничной поступила Паула – старшая дочь Шварца. В кафе «Бременские музыканты» она выполняла работу официантки, а в «Синей птице» ей отводилась роль ответственной за питание и прочие домашние дела, включая стирку и мытьё полов. Поэтому приехав в приют, она без промедления и лишних разговоров взялась за выполнение возложенных на неё обязанностей. Что я ещё могу сказать о ней? Она не была красавицей, но все, кто её знал, словно сговорившись, называли её «невероятно милой». Была она высокой, стройной, с продолговатым лицом и нежным голосом. Весь её вид олицетворял женственность и доброту. Она не любила шумных вечеринок и собраний, не заводила подруг, потому что терпеть не могла общества ровесниц-мамаш, болтающих о своих бестолковых детях. Иногда непохожесть на других заставляла её считать, что в пьесе жизни для неё до сих пор не нашлось подходящей роли. Для окружающих же, которым, по большому счёту, никогда нет дела до других, Паула была привлекательной незамужней женщиной, умеющей со вкусом одеваться и знающей себе цену. Мужчины об этом говорили ей в глаза, в надежде, что комплимент положит начало близкому знакомству, а женщины – заглаза и с завистью: «Просто ужас какой-то! Чем она их всех привораживает? И вообще, что она с мужчинами делает?»

***

Однажды Блейк решил остаться в приюте на выходные дни. Согласно его собственному признанию, ему не терпелось провести вечер знакомства. Таким образом, в субботу, после утреннего кофе, он вооружился кисточками, карандашами и красками и занялся оформлением стенной газеты, которую без лишних раздумий назвал «До, ре, ми, фа, соль, ля, си». Под каждой нотой он поместил фотографии проживающих в приюте людей: Жака Мореля на фоне Эйфелевой башни, Ричарда Хепнера у входа в Ливерпульский Блюкоат-чамберс, Марка Левинсона на коньках в Миллениум Парке в Чикаго, Льва Обожаева на скамейке Летнего сада в Санкт-Петербурге, Адриана Ортиса у раскопок археологического комплекса Уака Пукльяны, а меня – за писменным столом в моей квартире на улице Альвеар. Снимок, запечатлевший широко улыбающегося Блейка в собственном офисе с высоко закинутой на колено ногой, располагался в самом центре газеты под нотой «До», а под ней крупными буквами была выведена фраза: «Добро пожаловать под опеку господина Эдварда Блейка!»

В шесть часов вечера все до единого собрались в гостиной в ожидании торжественного вечера. Жак, в чёрном длинном пиджаке со стоячим воротником, расположился у рояля, а Левинсон сосредоточенно раскладывал перед ним ноты. Ему не терпелось показать пианисту свою новую пьесу «Прощание», которая по его словам была навеяна осенью и дождём. Ричард Хепнер, уверенным движением заложив салфетку за воротник, сразу же направился к столу с закусками. Там он методично приступил к самообслуживанию: накалывал вилкой тонко нарезанные сыры, ломтики рыбы и кусочки колбасы и аккуратно перекладывал их на большую плоскую тарелку, которую держал на уровне груди.

– Есть люди, которые топят свои горести в вине. Я же могу рассеять печаль, поев сырокопчёной колбаски, – тщательно пережёвывая пищу, разъяснял он Адриану Ортису, с осторожностью глядя через плечо на Обожаева, который полулежал в кожаном кресле, вытянув перед собой ноги.

Адриан вопросительно взглянул на Хепнера и позавидовал ему, что тот так просто мог регулировать своё внутреннее состояние. После этого он робко приблизился к Обожаеву и вежливо предложил:

– Вам что-нибудь подать, Лев?

Ортис с самого начала симпатизировал этому крупному и красивому мужчине и искал подходящего повода познакомиться с ним поближе. Ему не терпелось рассказать, что сам он почти ничего не ест, кроме яиц всмятку, бульона, рубленых котлет и помидоров. (Его мать всегда переживала, что в чужих краях он будет морить себя голодом. По её мнению, человек хотя бы раз в день должен «прилично поесть». ) А кроме того он искал подходящего случая, чтобы поделиться со Львом своим самым любимым увлечением, о котором знали лишь самые близкие люди – вязанием на спицах.

– Налейте мне, пожалуйста, бокал краного вина, Адриан. Если, конечно, вас это не затруднит.

Затруднит?! Да он сделает это с преогромным удовольствием! Адриан поспешил принести Обожаеву бокал с тёмно-бордовым мальбеком, а тот вынул из внутреннего кармана пиджака маленький резной флакончик, добавил в вино немного водки, покрутил бокал и стал потягивать напиток, осматривая присутствующих в зале людей. Теперь, благодаря вину, он ощутил себя живым, как никогда. И вообще, как люди могут несправедливо называть алкоголь общественным злом и бороться против него, когда он – истинный друг, поддержка для души и сердца, а также источник хорошего настроения. Почему бы откровенно не сказать о его достоинствах и спасительном эффекте для организма? А для творческой личности вино и подавно является панацеей, способной пробуждать новые эмоции и открывать иные горизонты, наполняя поэзией самое обыденное и привычное. Да что там говорить! Вино преображает робких в смелых, внушает надежду отчаявшимся, делает грустных весёлыми. Так может хватит уже лицемерить, а взять и поблагодарить от всего сердца этот чудесный природный эликсир, который так быстро и эффективно избавляет человеческую душу от тягот бытия.

Пока Обожаев сочинял про себя оду вину, Блейк расположился у разожжённого камина – того самого, который он совсем недавно мечтал преобразовать в очаг, и начал заготовленную накануне речь:

– Дорогие господа! Разрешите мне, как основателю приюта «Синяя птица», поприветствовать вас и пожелать вам приятного времяпровождения в его стенах. Я знаю обо всех вас немного, ровно столько, сколько вы рассказали о себе господину Смиту. А сегодня мне бы хотелось, чтобы и вы в свою очередь узнали обо мне хотя бы столько же. Прежде всего следует отметить, что основной чертой моего характера является жизнелюбие. Я так люблю жизнь, что даже теперь, когда вижу перед собой вас – неудачников и несчастливцев – не могу себе вообразить, что в ней можно разочароваться. Я не удивлюсь, если в моём страстном желании жить вы найдёте нечто вызывающее и показное. Ведь вы все – люди творческие, вы смотрите на себя как бы со стороны и постоянно копаетесь в своих недостатках. Я же этого не делаю, так как очень себя люблю. После всего услышанного, вы захотите узнать: чувствую ли я отвращение к самому себе? И я отвечу вам со всею откровенностью – нисколько! Неприязнь я всегда чувствовал к другим, особенно к тем, кто не способен изменить свою жизнь. Конечно, я знаю о своих изъянах и иногда даже сожалею о моих слабостях. Однако ж, я всегда с похвальным упорством стараюсь от них избавиться или попросту забыть.

Присутствующие в гостиной медленно попивали вино и слушали Блейка. Хепнер – большой любитель философских разговоров, продолжая что-то жевать, с энтузиазмом подключился к презентационной речи хозяина приюта:

– Счастье и успехи в жизни тебе прощают лишь при условии, если ты соглашаешься поделиться ими с другими. Но если ты хочешь быть счастливым в одиночку, ты не можешь чересчур заботиться о других. Не так ли, уважаемый Блейк?

В этот момент прозвучали звуки минорного аккорда. Это Жак тихонько нажал на клавиши рояля и в задумчивости добавил:

– Это бесспорная истина, Хепнер. Недаром мы редко открываем души тем, кто удачливее нас. Обычно мы избегаем их общества. Зато чаще всего мы исповедуемся другим – тем, кто похож на нас и разделяет наши слабости.

– Верно, Жак. Но при этом мы вовсе не хотим переделать себя, не стремимся к переменам в себе, потому что нам нужно, чтобы нас воспринимали и любили со всеми нашими странностями и слабостями. Кроме того, нам всегда хочется, чтобы нас жалели и поддерживали наш упавший дух, – продолжал Хепнер.

– Вот-вот! – пуще прежнего оживился Блейк. – Мне с самого начала хотелось сделать так, чтобы в этом доме исполнялись все ваши желания. По этому поводу я готов сообщить вам, дорогие мои, что в самое ближайшее время для тех, кто этого пожелает, мы открываем службу по сведению счётов с жизнью, и тогда вам уже не придётся заботиться о том, как прекратить своё несчастливое существование.

Блейк резко остановился, с нетерпением ожидая реакции на свои слова. Но вместо неё наступила гробовая тишина. Лица присутствующих вытянулись от недоумения, а в глазах отразился немой вопрос «Что?».

В этот момент двери в гостиную распахнулись и появилась Паула с сервировочной тележкой. Грозовая атмосфера постепенно начала рассеиваться, когда взорам мужчин открылся смелый вырез её платья и лёгкий кружевной передник, завязанный сзади на крупный бант. Запах горячего овощного супа на мясном бульоне, моментально разнёсшийся по комнате, а также соблазнительная унифоpма горничной в корне изменили настроение присутствующих. Все враз оживились и, позабыв об абсурдном предложении Блейка и о нём самом, поспешили к столу, где Паула принялась разливать суп по глубоким керамическим чашкам и приправлять его рубленой петрушкой. Вкусная еда и весёлый огонь в камине вернули гостям благодушие и умиротворение, a старому дому уют и спокойствие.

Вот уж воистину: хорошо то, что хорошо кончается. По крайней мере, я был искренне рад такому завершению вечера.

***

На следующий день, поутру, через приоткрытую дверь кабинета я увидел, как Адриан то спускался по лестнице со второго этажа, то вновь поднимался наверх. Я не смог удержаться на месте и спешно вышел в коридор, чтобы спросить его в чём дело.

– Не беспокойтесь, господин Смит, не беспокойтесь, пожалуйста, – скороговоркой выпалил Ортис. – Просто я хочу отсюда уйти.

– Но что случилось? Вы не можете уйти, не объяснив мне, что у вас приключилось – начал я, прилично обеспокоившись. – Я являюсь управляющим этого заведения и должен разобраться в том, что произошло. Если вас кто-то обидел, я обязан поговорить с обидчиком и выяснить всё до конца. Этот дом принадлежит теперь и вам – ведь вы нашли под его крышей приют.

Адриан пристально посмотрел на меня и, наклонив голову к моему уху, тихонько проговорил:

– Я ухожу потому, что не хочу, чтобы меня здесь убили…

– Да с чего вы взяли, что вас хотят убить?! – разволновался я.

Ортис резко шагнул к лестнице. Он, видимо, задумал не медлить ни минуты и срочно убраться из дома.

– Я всё решил! – вдруг выкрикнул он таким тоном, по которому я сразу же понял, что всякие мои возражения и доводы будут безполезными.

Белый, как полотно, он с минуту потоптался на месте, а потом поскакал по лестнице наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Я устремился за ним. Услышав необычный шум, в коридор высунулся Обожаев в длинном махровом халате на голое тело.

– Что тут происходит? – низким голосом проговорил он и медленно осмотрелся по сторонам.

Мне пришлось торопливо объяснить ему ситуацию с Ортисом.

– Я так и знал! Парень смертельно напугался вчерашнего заявления Блейка об организации услуг по совершению самоубийств. Честно вам признаюсь, господин Смит – в жизни не встречал более циничного человека, чем ваш Блейк. Я вам больше скажу: хорошо, что у меня нет с собою пистолета, а то я убил бы его на месте за такие мысли!

– Ну, какой же он «мой»? – с раздражением бросил я. – Я просто согласился участвовать в его проекте. У меня тогда просто не было выхода.

– И что же теперь? – спросил Обожаев. – Как нам поступить, чтобы спасти человека?

– Надо постараться убедить Ортиса, что всё сказанное вчера было ничем иным, как метафорическим высказыванием о поиске смысла жизни.

Наш разговор услышал Ричард Хепнер. Он неторопясь вышел из своей комнаты и присоединился к нам.

– Ну, что, друзья, обеспокоены судьбой Адриана? Да бросьте вы, пожалуйста, переживать! Этого парня уже давно следовало показать психиатру. Вполне возможно, что хороший специалист помог бы ему стать более интересной и яркой личностью. После этого он, по крайней мере, нашёл бы себе пару и женился. Тем более, что нынешнее законодательство теперь этому не помеха. А что касается смерти, то позвольте привести вам некоторые высказывания Мишеля Монтеня. Мне кажется, что никто не сказал об этом с большей ясностью, чем он.

– А это надолго? – скептически поинтересовался Обожаев.

– Не более пяти минут, – ответил, улыбнувшись, Хепнер. – Зато полученной информации будет достаточно, чтобы в корне изменить ваше отношение к жизни. Давайте-ка, пройдёмте в гостиную.

В гостиной мы с Обожаевым погрузились в мягкие диванные подушки, а Хепнер встал перед нами в полный рост, воображая себя лектором из Сорбонны.

– Смерть, – начал он – является не только избавлением от болезней, она – избавление от всех зол. Это надёжнейшая гавань, которой никогда не надо бояться и к которой подчас следует стремиться. Все сводится к тому, кончает ли человек свою жизнь самоубийством или умирает, бежит ли навстречу смерти или ждёт, когда она придёт к нему сама. В каком бы месте нить ни оборвалась, это всегда будет конец клубка. Добровольная смерть наиболее прекрасна. В этом случае больше, чем в каком-либо другом, мы должны считаться только с нашими собственными чувствами. Мнение других в таком деле не имеет никакого значения; очень глупо прислушиваться к ним. Жизнь превращается в рабство, если мы не способны умереть тогда, когда нам этого хочется.

– Ну, что ж, вполне занимательно, – прервал Обожаев речь Хепнера и сладко при этом зевнул. – Однако, скажу вам откровенно: даже находясь в самом гнетущем состоянии духа, я навряд ли найду в себе силы самовольно распрощаться с жизнью. Поэтому предлагаю сейчас всем разойтись по своим комнатам и начать спокойно готовиться к обеду. А если задуматься, то это могло быть презабавным, – продолжил баритон глубоким, грудным голосом, – если бы здесь, в «Синей птице», нас начали незаметно убивать одного за другим, как в историях Агаты Кристи. И пока оставшиеся в живых терялись бы в догадках по поводу истинного убийцы, я бы исполнял «Реквием» Верди после каждой новой смерти. Ха-ха-ха!

– Типун вам на язык, Обожаев, – оборвал фантазии певца Хепнер.

***

Убежав в свою комнату, Адриан упал ничком на кровать и горько заплакал. В последний раз он так же сильно плакал, когда ему не дали роль Нерона в опере Генделя «Агриппина». Тогда и сейчас ему очень сильно хотелось оказаться рядом с тем, кто любил бы его со всей душой, без оглядки и предрассудков. Например, как любил его Люсьяно.

Люсьяно Манчини слыл одним из самых известных в городе модельеров, у которого одевались все местные знаменитости, начиная от политиков и кончая телезвёздами. Помимо этого, в самом центре города у него имелся собственный бутик готового платья «Атос». Одежда в нём была такая красивая и стоила таких баснословных денег, что любопытным прохожим оставалось только фотографироваться на фоне изысканных манекенов. Люсьяно наряжал Адриана то под музыканта эпохи романтизма, то под денди тридцатых годов, благодаря чему скромный студенческий гардероб молодого певца полностью обновился. С особой радостью он избавился от ужасно надоевшего ему тёмно-коричневого вельветового блейзера, подаренного бабушкой на 18-летие. «Прямо под цвет твоих волос и глаз, дорогуша!» – восторгалась старушка всякий раз, когда встречала внука, облачённого в мешковатый пиджак, чистосердечно игнорируя, что тот выглядел в нём совершенно нелепо.

На годовщину их знакомства Люсьяно собственноручно сшил Адриану великолепную батистовую сорочку с льняным галстуком голубого цвета в придачу. Кроме этого открыл счёт в банке, куда в начале каждого месяца переводил приличную сумму денег, предназначавшуюся на карманные расходы своего подопечного. (Ему казалось, что поступать таким образом было более тактичным, чем просто давать деньги в руки.) С того момента Адриан сам мог расплачиваться в ресторанах, гостиницах и ночных клубах. Однако, спустя некоторое время случилось так, что молодому человеку удалось подписать важный контракт с оперным театром, по условиям которого, в качестве аванса, ему полагался солидный денежный чек. Окрылённый успехом и неожиданной удачей, Адриан спешно отправился в банк, чтобы оформить депозит. Помимо радости от такого счастливого стечения обстоятельств, ему нетерпелось понаблюдать, как вытянется лицо банковского работника, который обслуживал открытый Люсьяно счёт. Вполне возможно, что служащий был неплохим малым, но отчего-то он всегда криво улыбался, когда Адриан подходил к окошку, чтобы получить деньги. На этот раз случилось всё наоборот: оператор банка разулыбался, словно этот чек предназначался лично ему, выбежал из своей кабинки в зал и долго тряс Адриану руку с самым благожелательным и дружеским выражением лица.

Зато дома певца ждал сюрприз. Услышав новость о чеке, лицо Люсьяно словно помертвело. Даже не дождавшись окончания восторженного рассказа Адриана о новом контракте в театре, он тихо проговорил: «Теперь ты непременно уйдёшь. Ну конечно, ведь во мне ты больше не нуждаешься…»

Так оно и вышло. Адриан действительно решил оставить Люсьяно, скрыться от его навязчивой опеки и чрезмерной заботы. Через два дня он собрал чемоданы и отправился на железнодорожную станцию с намерением поехать в гости к старшей сестре, живущей в провинции вместе с мужем и трёхлетним сынишкой. В последний момент перед отъездом Адриан зашёл в магазин купить себе одежду на собственный вкус: серый вязанный джемпер и модные джинсы с порванными коленками. После этого, облачившись во всё новое, он широко зашагал в сторону привокзальной площади. В тот момент он почувствовал себя по-настоящнму свободным человеком и хозяином самому себе.

Через пару часов электричка доставила его до места. Загородом было красиво и зелено, как на живописном полотне известного художника. Он спрыгнул с бетонного перрона и пошёл по утрамбованной дороге, вдыхая свежий запах земли. На душе было спокойно и радостно, отчего безудержно хотелось мечтать о чём-то необычном и недосягаемом. «Полученные деньги, – думал Адриан, – при желании можно растянуть надолго. А пока мне просто необходимо хорошенько отдохнуть и проветриться».