Читать книгу "Последний филантроп"

***

Между двумя заключительными аккордами оркестра со сцены вдруг послышался крик, вернее страшный вопль, после чего тяжёлый занавес медленно стал опускаться вниз. A когда звуки музыки и голоса на сцене полностью стихли, в зал потёк голубой дым, постепенно окрасившийся сначала в жёлтый, а потом в красный цвет. Как только дым рассеялся, со всех сторон сорвались громкие аплодисменты и зрители стали вскакивать со своих мест и кричать «Браво!». Среди общего шума я смог расслышать сильный топот ног, доносившийся со второго яруса лож. Левинсон опустил дирижёрскую палочку и развернулся к публике. Лицо его было почти белое, наверное, он неимоверно устал. В один момент мне даже показалось, что он вот-вот потеряет сознание и упадёт. Публика продолжала громко хлопать в ладоши, ожидая выхода артистов, но занавес оставался неподвижным. Обескураженные слушатели не сумев понять, что же всё-таки происходит, начали выбираться со своих мест в узкие проходы зала. Господин Макро, сославшись на неотложные дела, попрощался с нами и быстро удалился, а я и Гаффи поспешили к боковому проходу, ведущему за кулисы.

Добравшись до служебной двери с выходом на сцену, мы обернулись на отчаянный женский возглас и увидели Марту Ле Гранд, с трудом ковылявшую по длинному коридору мимо гримёрных. Дрожащей рукой она стаскивала с шеи тонкий шёлковый платок, маскирующий её дряхлую кожу, и махала им над головой:

– Господа! Подождите меня, пожалуйста! – хорошо поставленным голосом кричала она.

Кое-как дождавшись её, мы в нетерпении толкнули металлическую дверь и оказались среди пыльных кулис в глубине сцены. В полумраке, среди неубранных декораций и в окружении музыкантов и работников сцены виднелись фигуры Обожаева, Ортиса и Хепнера. Ле Гранд вытянула правую руку вперёд и указала на середину сцены:

– Смотрите… Вон там… – теперь её голос стал похож на скрип мела по грифельной доске.

Мы с трудом протиснулись сквозь толпу и с ужасом увидели распростёртое на полу тело Блейка. Голова его была склонена к правому плечу, а носки туфель разведены в стороны точь-в-точь как в тот день, когда он спускался по мраморной лестнице подъезда моего дома.

– Что?.. Что случилось? – со стороны оркестровой ямы, в гнетущей тишине, раздались голоса Левинсона и Жака Мореля. Все, не сговариваясь, дружно обернулись на них, когда врач, продолжавший стоять на коленях возле Блейка, медленно оглядел присутствующих и мрачно произнёс:

– Всё кончено. Он мёртв…

– Боже мой! За что мне всё это! – горестно прошептал Гаффи и схватился обеими руками за голову.

– «La commedia è finita» – медленно проговорил в свою очередь Обожаев и слегка присвистнул.

– У него просто не выдержало сердце, – продолжал врач.

– Этого следовало было ожидать, – с чувством всхлипнула Марта Ле Гранд, кусая шёлковый платок. – Он всегда был довольно толстым.

– Многие умирают слишком поздно, а иные – слишком рано. Поэтому выражение «умер вовремя» в данной ситуации может показаться кощунственным, – глубокомысленно заключил Хепнер.

– Чья это цитата? – неизвестно для чего поинтересовался я.

– Фридриха Ницше, – ответил Хепнер и добавил: «Никогда не узнаешь, по какой тропинке к тебе придет смерть».

– Да, – вздохнул Адриан Ортис, – а ведь он так любил жизнь!

Паула, молча глядя на бесформенную гору плоти, стояла, не произнося ни слова. В какой-то момент по её лицу скользнуло выражение беспомощности, но потом во взгляде не осталось ничего, кроме безразличного любопытства к происходящему.

***

На следующий день после трагических событий местная газета «Трибуна» опубликовала некролог на смерть Эдварда Блейка, а под ним статью Ричарда Хепнера о премьере оперетты «Дезинфектор», в которой умерший сыграл центральнyю роль. Вот отрывок из этой статьи:

«Новый музыкальный спектакль на музыку Марка Левинсона и либретто Стивена Смита, поставленный на сцене Театра Оперы, явил собой блистательную, оригинальную и яркую современную мистерию. Она явилась подобием настоящей жизни: трудно утверждать, что такое невозможно на самом деле. И если поначалу всё происходящее может показаться смутным сном, то потом, при желании, в нём очень легко рассмотреть реальность. В этой оперетте живут те же самые люди, что нас окружают, представляя нашему вниманию ту же самую иллюзорность характеров и тот же абсурд, который так часто присутствует в нашей жизни.»

***

В могилу Блейка опускали в чёрном костюме-тройке от Пьера Кардена. Естественно, для Блейка ни цвет, ни модель уже не имели никакого значения. На траурной церемонии присутствовали его близкие родственники, бывшие жёны, дети, постояльцы «Синей птицы», а также сотрудники бюро по недвижимости «Блейк и сыновья». Перед похоронами Марк Левинсон предусмотрительно заехал в магазин грамзаписей и купил сборник траурных мелодий, и теперь эта музыка тихо лилась над головами прощающихся с усопшим. Когда заиграл «Траурный марш» Шопена, Обожаев начал вполголоса подпевать виолончельной партии. Я тихонько толкнул его локтем, давая понять, что в данном случае это было совсем неуместным. Тот недоумённо пожал плечами, но петь, тем не менее, перестал.

Если признаться честно, мне было тяжело представить Блейка мёртвым, но факт оставался налицо – все мы присутствовали на роскошных похоронах, которых он заслуженно или незаслуженно удостоился. Родственники решили не кремировать тело, сочтя такую процедуру слишком тягостной. По христианской традиции они предпочли предать его останки земле. «В конечном счёте, – рассуждал я, – это позволяет человеку в последний раз стать полезным окружающей среде и удобрить собой благодатную землю. Отдать ей последнее, что у него осталось в обмен на то, что он получал во время жизни. Ведь это так естественно, когда мельчайшие живые организмы уничтожают умершую плоть, питая при этом корни деревьев и трав!» Такие мысли, вдруг появившиеся в моей голове, заставили меня удивиться самому себе. Ведь у меня никогда не обнаруживался биологический подход к такого рода явлениям. Подобные рассуждения могли быть близки человеку, родившемуся и выросшему в деревне, но никак не мне, коренному горожанину.

***

Через два дня после похорон я отправился завершать дела по передаче «Синей птицы» в другие руки. Агенты по недвижимости собирались подъехать через час, так что в моём распоряжении оставалось достаточно времени, чтобы не торопясь подготовить дом для осмотра.

Я шагал по тропинке от центральных ворот и наслаждался запахом земли, деревьев и кустарников, позеленевших с первыми весенними ливнями. Как обычно после дождя всё вокруг казалось новым и вселяющим надежду на будущее. И хотя мне совсем не хотелось впадать в философские размышления, мои мысли сами по себе вернулись к внезапной смерти Блейка. Я думал о том, как oн постепенно открывал этот мир для себя, любил и чувствовал своим с раннего детства. И вдруг всё было отнято одним махом! Так отчего же мы так редко вспоминаем, что наш мир по-настоящему восхитителен? И вот что интересно: размышляя о жизни и о мире, в котором мы живём, я почему-то не отождествлял его с людьми. Я думал только о природе, о чутком и беззащитном мире, где живут растения, птицы и животные, помогающие выносить лицемерие и своенравие окружающих людей.

И тут меня осенила мысль завести себе собаку. Да! Добрую и верную собаку. Например, золотистого ретривера. Я вспомнил, что мечтал о такой ещё в ту пору, когда был женат. Мечтал, но так и не завёл. Тогда мне категорически возражала жена, панически беспокоившаяся за нашу новую мебель, которая будет изгрызaна, за ковры, которые будут изгажены и за цветочные клумбы, которые будут перерыты. Но теперь у меня уже не было причин отказываться от своей задумки – теперь я был совершенно свободным и независим от чужого мнения человеком. Однако, я также отдавал себе отчёт, что имея собаку, я должен буду заботиться о себе самом, потому что если со мной что-нибудь случится, животное смертельно затоскует. А мне совершенно не хотелось, чтобы невинное и бескорыстное создание страдало бы по моей вине. Итак, я решил, что по возвращении я сразу же отправлюсь в питомник и выберу себе самую лучшую собаку. Приведу домой и буду прятать голову в её тёплой и мягкой шерсти и радоваться тому, что мы любим друг друга той единственной любовью, которая возникает между двумя живыми существами. И не важно, что одно из нас двуногое, а другое четвероногое.

***

Жак Морель не звонил мне больше месяца. Видимо, догадывался, что сейчас, когда у меня много дел, лучше не докучать мне предложениями о встрече. Я был благодарен ему за такт и чуткость и думал o том, что не перевелись ещё люди, не растерявшие эти редкие качества. Его голос раздался в телефонной трубке точно в тот момент, когда я начал понимать, что затруднительная ситуация с разбирательствами по контракту с оперетой перешла в стадию самостоятельного существования, не зависящую от меня.

– Уважаемый господин Смит. Мы могли бы с вами встретиться в ближайший выходной день?

– Ну почему бы и нет, Жак! Давайте увидимся.

– Хорошо, спасибо. Я буду ждать вас в два часа дня в книжном магазине «Куспид». Среди многочисленных посетителей вы можете распознать меня по длинному чёрному пиджаку со стоячим воротником.

Уточнил так, словно мне было трудно узнать его после нашего более чем полугодового знакомства. Я прекрасно знал, что шутит он редко, только когда пребывает в более или менее сносном настроении, а из своего длинного чёрного пиджака не вылезает даже дома. Этот пиджак давно уже являлся его неотъемлемым атрибутом, специфической оболочкой. В нём он напоминал мне Рикардо Мути. Правда, Жаку, в отличие от известного итальянского дирижёра, не хватало уверенности в себе.

Hа встречу с Морелем надеваю часы марки Swatch, которые мне подарил Блейк в самом начале нашего знакомства. Полагаю, что они обошлись ему не дёшево, если моя соседка – семидесятилетняя Элиза – заметив их у меня на руке, закричала: «Сейчас же снимите! Разве вы не знаете, что кругом сплошное воровство? Подбегут, сорвут и скроются, не замеченные полицией!» (Накануне вечером Элиза с другими жителями фешенебельного района Реколета выходила с кастрюльками на улицу Висенте Лопез. Там они около получаса громко стучали в кухонную утварь, чтобы выразить свой протест против растущей в городе преступности.)

В книжном магазине было жарко от электрических лампочек. Я медленно продвигался среди полок и столов, погружённыx в мягкий жёлтый цвет. Вдыхая вкусный запах типографской краски, я рассматривал огромное количество книг, пестривших тысячами названий и именами авторов. На короткий миг я вошёл в состояние человека, который пишет, но не издаётся: очевидно, видеть такое количество томов полное для него расстройство. (К счастью, к тому моменту моя собственная книга уже находилась в вёрстке.) Я касался пальцами разноцветных обложек, за которыми жили талантливые и бесталанные, мудрые и посредственные тексты, когда вдруг услышал звук приближающихся шагов. Обернувшись, я увидел Жака – слегка сутуловатого и с недельной щетиной. Мы с радостью поприветствовали друг друга двойным поцелуем, как это принято во Франции, и обнялись (при этом я невольно заметил, что воротник его рубашки несвежий, а ткань около верхней пуговицы пиджака лоснится). Побродив по залу несколько минут, мы направились в буфет. В «Куспиде» можно расположиться за уютным столиком, попить кофе и почитать. Посетителям очень нравится возможность сидеть часами и читать всё, что душе угодно. А вот продавцы обычно беспокоятся, чтобы трясущаяся рука какой-нибудь старушки не пролила кофе на дорогостоящую книжку.

– Что вам заказать, Смит? – любезно спросил меня Жак.

– Чашечку кофе с молоком, – отвечаю я и уточняю, что заплачу за себя сам

– Как у вас с работой? – спрашиваю я, зная от Левинсона, что у Жака сорвались несколько проектов на сольные концерты в Соединённых Штатах.

– Всё нормально. По крайней мере, наконец-то покончено с безработицей. Если вы помните, я участвовал в конкурсе на вакантную должность аккомпаниатора и теперь у меня целых четыре должности в Институте театрального искусства при Оперном Театре.

– Как это четыре?

– А вот как: веду классы камерной игры, занимаюсь с учениками немецким и французским произношением, разучиваю с певцами оперный репертуар, а также участвую в дуэтах со струнными.

– Но это невозможно для нормального человека! Это же колоссальная нагрузка!

– Вы правы. Иногда мне кажется, что в скором времени я свихнусь от перенапряжения. Представьте себе: сначала разбираю «Секстет» Пуленка, потом ставлю языки для «Вертера» Массне, затем разучиваю «Sempre libera» из «Травиаты», а под конец играю «Сонату для виолончели» Рахманинова.

– Зато теперь вы сможете поправить своё финансовые положение.

– Да, но самое смешное, что работаю я за четверых, а получаю за одного. Однако, чего не сделаешь из любви к искусству?!

– А как у вас на личном фронте, Жак?

– Пока никак. Видите ли, мне всегда хотелось, чтобы рядом со мной находилась такая женщина, как Клара Шуман – умная, талантливая, хорошо образованная. Но скажу вам откровенно: порой женщина лёгкого поведения, с которой ты встретился один-единственный раз в жизни, способна разобраться в тебе лучше и точнее, чем та, которую ты безумно любишь.

Мне кажется, что я понимал Жака, когда он мне об этом говорил. Он до сих пор снимал ту же самую комнату, в которой жил до приезда в приют, а по утрам проделывал путь в двадцать кварталов, чтобы позаниматься на рояле в арендуемом репетиционном зале. У хозяина помещения, семидесятилетнего сеньора Хуана Пабло, целых десять роялей, и никому не ведомо, откуда у него появилось такое редкое наследство. Когда Жак репетирует «Третий концерт Бетховена», тот потихоньку выбирается из своего кабинета и внимательно слушает музыку – уж очень она ему нравится.

– Вы не спрашиваете, господин Смит, для чего я вам позвонил?

– Не спрашиваю, потому что догадываюсь, Жак. Не волнуйтесь, как только решится вопрос с деньгами за нашу оперетту, я сразу же с вами свяжусь.

Жак с благодарностью посмотрел мне в глаза и очень по-доброму улыбнулся:

– Может быть тогда, наконец, мне удастся приобрести свой собственный инструмент, пусть даже бывший в употреблении.

***

– Вот ворюги! – в сердцах изрёк Хепнер, когда мы пришлив ресторан на улице Либертад после посещения главного продюсерa Театра Оперы.

– Всегда одно и то же! Каждый раз, когда ты должен получить причитающуюся тебе по контракту сумму, эти типы прикарманивает себе почти целую треть только потому, что они, якобы, смогли втиснуть твой спектакль в перенасыщенную афишу театра, представляете? А кроме того, после успешного спектакля ещё не хотят тебе вовремя заплатить. Это уж чересчур! Вы случайно не знаете, откуда он взялся этот Алекс Наварро?

Я пожал плечами:

– В своё время Блейк говорил о нём, будто он здешний, хотя я точно не знаю. По всей видимости, голова у него соображает, однако, как мне показалось во время сегодняшней встречи, больше всего ему хотелось, чтобы с ним обращались так, будто он в театре самый важный. В любом случае, нам нужно будет подумать, как наладить с ним эффективный контакт, иначе наши дела никогда не пойдут на лад.

– Хорошо, я сам им займусь, – заявил Хепнер и позвал официанта.

Нам принесли две чашечки чёрного душистого кофе, и Хепнер с удовольствием принялся его попивать. В этот момент в ресторан вошёл Левинсон, тихонько напевая какую-то мелодию.

– Как дела, уважаемый? – радостно поприветствовал его Хепнер. – Что это вы там мурлычете?

– Главную тему из «Форели» Шуберта, – улыбнулся Левинсон. – Три дня не могу от неё отвязаться.

– Ну что ж, это бывает. Я, например, целую неделю не мог выбросить из головы «Танец маленьких лебедей», – ответил с пониманием Хепнер. – Послушайте, Марк, вы случайно не знакомы с господином Наварро?

– Конечно знаком! Мы ставили с ним «Чио-чио-Сан» и «Калигулу», – утвердительно кивнул головой Левинсон и рассказал о продюсере, что тот является одним из самых авторитетных музыкальных экспертов, сотрудничать с которым стремятся многие известные оперные театры и к мнению которого прислушиваются певцы мировой величины. Кроме того у него исключительная память и отличная интуиция во всех областях музыки. Благодаря этим качествам, он не только заслужил репутацию предприимчивого человека, но и заработал хорошие деньги.

Хепнер внимательно слушал Левинсона, а под конец неожиданно задал ему вопрос:

– Марк, а как ваша бывшая жена отнеслась к вашей музыке для оперетты?

– Понятия не имею. Я даже не знаю, присутствовала ли она на спектакле, – суховато и с трудно скрываемым раздражением ответил Левинсон.

– Представьте себе, была. Была! Она сидела в соседнем ряду, прямо передо мной, в белоснежном шёлковом платье в крупный чёрный горох.

– А откуда вам стало известно, что это была именно она?

– Ну, знаете ли, в кулуарах театра знают про всё и вся, а особенно про личную жизнь музыкантов.

– Да, это уж точно, к сожалению.

– Я вам больше скажу: она так горячо аплодировала, что я даже испугался, не отбила ли она свои миниатюрные ладошки. Ха-Ха!

– И всё-таки непонятно, что она теперь хочет? Как вы думаете, чего ей от меня надо? – разволновался Левинсон.

– Чего ей от вас надо? По-моему, она хочет снова быть рядом с вами. И точка!

Тут зазвонил мой телефон, и все сразу, как один, замолчали. Это звонили из Театра «Авенида», который всерьёз заинтересовался «Дезинфектором», решив поставить его у себя в следующем сезоне. Мы незамедлительно поднялись из-за стола, сели в машину и отправились в офис на проспекте Корриентес.

***

Административное управление Театра «Авенида» выглядело намного скромнее и проще, чем у Оперного Театра. По узкой лестнице мы поднялись на второй этаж и остановились у высокой дубовой двери, на которой висела табличка с поэтическим названием «Алые Паруса Новой Оперы»,

– И почему, интересно, «Алые Паруса»? – спросил с усмешкой Хепнер. – Почему, например, не «Тернистый путь»?

– Потому что с алыми парусами традиционно связывают самые сокровенные надежды, – ответил Левинсон, шагающий позади по вышарканному паласу приемной.

– Да знаю я это прекрасно! Проблема в том, что пробить новую оперу невероятно сложно и очень дорого. Для этого надо преодолеть долгий и тернистый путь. Какие уж тут «Алые Паруса»!

Молодая секретарша в узком сером платье сообщила, что в данный момент господин Санчес говорит по телефону. Он и вправду этим занимался и довольно в эмоциональной манере, и нам оставалось наблюдать за ним через стеклянные двери приёмной. Заметив нас, Санчес замахал рукой в знак приветствия и состроил извиняющуюся физиономию, хотя телефонного разговора так и не прервал. (Что поделаешь! Нам часто приходится прощать деловых людей за их плохие манеры. Хотя труднее привыкнуть к такому отношению со стороны человека из сферы культуры.)

– Как вы поживаете, господин Смит? – осведомился Санчес светским тоном, наконец-то повесив телефонную трубку.

– Пока всё в порядке. А как ваши дела?

– Весь в делах! Верчусь, не замечая белого дня. А вы, я вижу, пришли со своими друзьями? Вам не нравится ходить одному?

Если он шутил, то я не находил в этом ничего смешного.

– Да, это мои друзья. Знакомьтесь: господин Левинсон – автор музыки нашей оперетты, а это господин Хепнер – журналист и наш импресарио. Они пришли по моей просьбе, чтобы присутствовать при подписании контракта.

Хепнер посмотрел на меня с удивлением: он и не предполагал, что я вдруг придумаю ему новую должность.

Господин Санчес опешил:

– Импресарио? Простите, но я впервые слышу имя вашего друга. Ведь мы в нашем кругу все очень хорошо знакомы между собой. Что я хочу этим сказать? А то, что в этом деле нужны опыт, подход, хватка, ну и умение быстро соображать.

– По-вашему, у меня не хватает ума? – спросил Хепнер твёрдым голосом прокурора, и я сразу понял, что теперь нам не стоит опасаться за финансовое будущее нашей оперетты, да, собственно, и за любой другой проект, доведись ему появиться на свет.

Я действительно искренне обрадовался своему неожиданному решению сделать Хепнера нашим импресарио. Это была, безусловно, гениальная идея, так как если дело двинется вперёд, то все мы, включая Левинсона, Ортиса, Обожаева, Мореля и самого Хепнера будем иметь приличные средства к существованию. В этот момент я мельком посмотрел на Левинсона, который молча сидел в кожаном кресле и слушал нашу беседу, не противореча и не делая никаких замечаний. Зная об амбициозности его характера, я предположил, что он размышляет о том, что должность имресарио никак не помешала бы его композиторскому, дирижёрскому и пианисткому делам. А кроме того, он, без сомнения, считал, что блестящим образом справился бы со всем этим без исключения. То, что я выбрал именно Хепнера, о котором знал не больше, чем о других людях из «Синей птицы», могло показаться Левинсонy безответственным и послужить ещё одним доказательством того, что я не дооценивал его личности. Тем не менее, мне хотелось уверить его, что это вышло ненароком, так сказать, экспромтом. Я всего лишь поступил интуитивно. (В сущности, все мы таковы, считая интуицию тем поразительным чутьём, которое подсказывает нам, что в том или ином конкретном случае мы правы.)

Я перевёл взгляд на Санчеса, с широко раскрытыми глазами внимающего словам Хепнера, который не на шутку разошёлся, войдя в новую роль. Похоже, что он сочинял на ходу:

– Был у меня как-то случай с одним режиссёром, которому никак не хотелось выплачивать свои долги. Во всём остальном, впрочем, он был симпатичным малым: имел великолепную современную контору в центре города, счёт в солидном банке – в общем, всё как надо. Да только задолжал пятьсот тысяч. Мне, естественно, пришлось побеспокоиться и навестить его офис, точно так же, как сегодня я заглянул к вам на проспект Корриентес. Признаюсь, мне самому не по душе доводить дело до критической точки. Поэтому лучше было бы вам сразу выдать Смиту аванс, причитающийся за постановку «Дезинфектора», иначе…

Хепнер наклонился к Санчесу и, понизив голос, добавил ещё одну фразу, которую мне не удалось расслышать.

– Ну что вы, что вы, дорогой Хепнер, – бормотал Санчес. – Вы же знаете, что оперные театры всего мира являются нерентабельными, вот почему и происходят задержки с выплатой!

Хепнер снова перегнулся через стол, упёрся в него руками и тихим голосом принялся что-то втолковывать своему оппоненту. Санчес сначала отнекивался всё тише и тише и, наконец, перейдя на шёпот, достал из боковой тумбочки проект контракта. Хепнер бросил на меня торжествующий взгляд, а я в свою очередь ответил ему бодрой улыбкой. (Что и говорить, именно в решающие моменты достоинства друзей особенно бросаются в глаза.)

Мы покидали управление Театра «Авенида» в самом наилучшем расположении духа – нам удалось добиться договора о получении денег. Я был просто очарован Хепнером и его способностями действовать твёрдо и настойчиво. Похоже, что и Левинсон чувствовал себя довольным. Выйдя на улицу, мы направились отметить нашу победу в ресторан «Америка», где какая-то неизвестная рок-группа исполняли хиты других всемирно известных музыкантов.