Читать книгу "День свалившихся с луны"

Хотя, наверное, все объяснимо. Когда очень близкие отношения возникают между людьми, хорошо знающими друг друга, ценящими друг друга, понимающими друг друга с полуслова, они куда прочнее тех, что замешаны на сиюминутной страсти.

Какая интересная словесная конструкция – люди, знающие друг друга… Вот эта самая – «друг друга». В ней изначально заложен глубокий смысл: два друга хорошо знают друг друга. Странно. Ведь не сразу люди становятся друзьями, сначала они просто знакомые. А между ними уже может стоять этот словесный мостик: «мы понимаем друг друга»… Хотя, по идее, тут уместнее было бы сказать: мы понимаем, как знакомый – знакомого…

Велик и могуч русский язык! Куда проще у тех же голландцев и французов, у которых любовь не возникает, не рождается, не приходит. Ее, «любовь», у них, убогих, «делают», или «занимаются» ею, что, собственно, одно и то же.

Наверное, Даше, пережившей отношения с Васей Зиновьевым, выпестованные от случайной, не запланированной, встречи до полного доверия, не дано было понять скоротечных романов, проходящих по правилу «секс на третьем свидании». Да и была ли та встреча случайной? И бывает ли хоть что-то случайным в этой жизни?…

Побег не удался. От себя не убежишь.

В июле в Питер нагрянул Паша Рябинин. Можно сказать, что как снег на голову, Томбэ ля нэжэ… Позвонил Даше на мобильный, сообщил, что он по делам в Петербурге, и очень хочет увидеть ее вечером. А у Дашки вечером был вернисаж: Анри Террье, французский художник по камню открывал свою выставку в арт-студии «Дом «Д».

– Паш, я приглашаю тебя на вернисаж, записывай адрес…

Зиновьев, который после Дашкиного парижского приключения очень осторожно относился ко всему французскому, принимал активное участие в организации выставки этого «господина Ришелье» – так он обозвал Анри Террье, который внешне и на самом деле походил на французского кардинала эпохи Людовика какого-то!

– Вась, тебе все это интересно? – Смеясь, спрашивала его Даша.

– А спокойнее будет, если я буду знать все об этом твоем каменотесе! А то было у нас уже кое-что с этими французами! «Подарил мне колье кардинал Ришелье, а проснулась утром я: ни колья, ни Ришелья!»

– Вась! – Возмущенно сверкнула глазами на Зиновьева Дашка.

– Молчу-молчу! Но ведь было же! Французы завсегда нам только гадили, посему, радость моя, лучше уж я сразу в курсе буду…

Вечером Дарья буквально разрывалась на части, и Паше Рябинину не могла толком уделить внимания. Встретив его на входе, Даша по привычке клюнула его носом в щеку, и подсказала, что посмотреть, пока она будет занята.

– А ты, долго будешь занята? – Шепотом спросил одноклассник.

– Трудно сказать. Да ты все увидишь.

В течение вечера Паша ни разу не приблизился в Даше. Ему казалось, что он увидел совсем другую Дашу. Дама в черном бархате с обнаженными плечами казалась ему совсем чужой. Она была мало похожа на парижскую Дашу, и уже совсем не похожа на Дашу из юности – девочку, которая отказывалась от танцев и праздников, потому что ей даже надеть было нечего.

А еще Павел понял, что вся эта студия, этот «Дом «Д», принадлежит Даше Светловой. И это было совсем не понятно ему – откуда??? А когда он приметил возле Даши не очень молодого мужчину, который незаметно для всех, но очень понятно для Павла, был всегда рядом с ней, он понял все.

Скрипнув зубами, Рябинин отправился осматривать выставку. Но его, как магнитом, тянуло туда, где была Даша. И каждый раз он натыкался взглядом на этого мужика, который однозначно был рядом с Дашей не случайно. Пару раз он даже видел, как она берет его за руку. И как он смотрит на нее – от него тоже не укрылось.

После торжественных речей и открытия выставки вышколенные мальчики из обслуги распахнули двери в боковую от главного зала комнату, и гостей пригласили на фуршет.

Рябинин почувствовал, что голоден, и влился в толпу жаждущих и страждущих.

Он набрался совершенно не заметно для себя. Коньяк теплом пролился в желудок, и быстро начал свою работу. Не умеющий пить, Павел практически не закусывал, и голова очень скоро перестала его слушаться.

Павел присел на диван под каким-то раскидистым растением, и даже, кажется, вздремнул.

– Паш! Паша-а-а-а… – Услышал он сквозь сон, и с трудом приоткрыл глаз.

Даша Светлова собственной персоной.

– А-а-а-а… Это вы, мадам владелица салона буква «Ды»! – В голосе приятеля Даша услышала горький сарказм.

– Пашка! Ты что, нарезался? – Дарья засмеялась. Она никогда не видела одноклассника таким.

– Ага, Даша, нарезался! Прально ты говоришь, именно нарезался, глядя на тебя. Скажи-ка мне, Дарья Алексеевна, как же ты так вдруг разжилась-то?

– Паш, ты о чем?

– Я, моя хорошая, обо всем вот об этом! – Рябинин широко развел руками в стороны, задев при этом Дарью. Она вздрогнула, как будто дотронулась случайно до чего-то не приятного. А Паша продолжил, противно пьяно кривя губы:

– Ты ж у нас всю свою жизнь нищенькая была. Девочка из не благополучной семьи алкашей! Скромненькая и дикая. Я, когда тебя в Париже встретил, уже тогда изумился. «Как так? Ну, ладно я! Я на этот Париж десять лет денежку копил! Но она-то откуда тут???» Потом, решил, что и у тебя счастливый случай, когда мечты сбываются. А сейчас смотрю на все это вот великолепие, – Паша снова широко развел руки, и снова при этом задел Дашу, отчего она попятилась, – да еще вижу, как вокруг тебя крутится этот пень старый, и понимаю все-все. Я все-е-е-е-е… понимаю! Удобно, да, девочка? Удобно так жить? Легла с козлом старым, и вот вам дом на букву «Ды»! И квартирка, наверное, имеется не фиговая, да? И машинка? Все при всем, да, девочка моя?

Даша с ужасом смотрела на человека, который еще недавно казался ей таким хорошим, положительным, с красивой душой. Ребенка воспитывает, Париж знает, мамочку свою обожает. И вдруг…

Даша с трудом обрела дар речи:

– Паша, я не твоя девочка. Ты ведешь себя безобразно. И тебе лучше покинуть студию.

– Поки-и-и-и-и-и-нуть?!!! А с чего бы??? Я приглашенный гость! Не-е-е-е-т! Я еще посмотрю, я еще скажу всем, кем ты была, пусть подумают, как ты все вот это «заработа…»

Закончить ему не удалось. Появившийся откуда-то Зиновьев, похоже, слышал пламенную речь Дашиного одноклассника. Он резко приподнял Пашу за свитер, тряхнул его. К ним подскочил Витя Осокин и принял тело в свои руки.

– Витя, вон его отсюда, подальше. И не впускать!

Зиновьев тяжело опустился на диван, незаметно потер грудь под пиджаком.

– Вась, что ты? Болит?

– Нет, Дашка, не переживай. Это душа болит. Противно. Ты ведь, наверное, верила ему, да? Хорошим его считала, да?

– Да… Я даже не поняла, что с ним.

– А с ним, Даша, как со многими. Увидел меня, и решил, что я, старый козел, тебе за услуги какие-то «вот это вот все», – Зиновьев передразнил похоже Пашку. – Даш, противно. Не могу. Ты хоть объяснила бы ему, как ишачила дворником, как потом картинки свои рисовала, как стала хозяйкой студии. То есть трудилась, а не просто так, с неба упало! Да, помог я тебе. Ну, и что? Это что, разрешает ему хамом быть?

– Вась, ты успокойся. Я сама не ожидала от него такого взрыва.

– Противно, Даш! Все только про деньги: на какие деньги то, на какие – это. И ни слова о том, что у людей есть еще человеческие отношения. Вернее, бывают…

– Михалыч, ты успокойся, ладно? Как сердце?

– Да нормально сердце! – Зиновьев снова машинально потер грудь под пиджаком. – Дашка, а что, я и в самом деле такой вот старый козел, да?

– Вась, ну, что ты опять, а? Сто раз мы на эту тему говорили. Козлы бывают и молодые, между прочим!

– Да? А мне кажется, молодые – это стрекозлы!

– Ну, вот, молодец! Улыбнуло.

* * *

В доме Зиновьева, в том, где жили его супруга и сын, стояла гробовая тишина. Кира Сергеевна в длиннополом махровом халате лежала в своей спальне поперек широкой кровати с мокрым полотенцем на лбу.

С утра она вдрызг разругалась с Мишенькой, и сейчас демонстрировала свое жуткое состояние, распахнув двери в комнаты, и надеясь, что не благодарный ребенок обратит-таки на нее свое внимание. Но все было абсолютно бесполезно. Мишенька сидел за своим компьютером, в котором все пищало и шуршало, и он периодически включал там что-то и разговаривал со своими друзьями, и до мамы ему не было никакого дела. Абсолютно!

Потом Кира Сергеевна услышала, как запищали кнопки на его мобильном телефоне. О-о-о, она уже догадывалась, кому он будет звонить. Кира Сергеевна забыла, что у нее болит голова. Она содрала со лба мокрое полотенце, на цыпочках вышла в прихожую, и почти прижалась ухом к дверному косяку.

– Марина! Я очень хотел сейчас тебя услышать…

Мишенька аккуратно, медленно, но уверенно подошел к двери, и плотно прикрыл ее, едва не прищемив нос любопытной Кире Сергеевне. Ей в этот момент стало немного жутковато: между ними в этот момент было полметра, и ей показалось, что Миша почувствовал, что она стоит, прижавшись к двери и подслушивает. Он не видел ее – это точно. Но, как у всех слепых, у него был обостренный слух. Иногда, когда Кира Сергеевна мышью просачивалась в его комнату, он медленно поворачивался к ней, какое-то время всматривался в пустоту, и четко говорил:

– Мама, ты что-то хотела?

Ей при этом приходилось признаваться, что она «только-только зашла», и придумывать причину.

И сейчас он явно почувствовал ее присутствие, потому и дверь прикрыл.

«Засранец!», – Кира Сергеевна со злостью врезала кулаком в свою ладошку, и скривилась: все-таки до чего ж костлявая она, даже самой стало больно!

Утром сынок выдал ей такое, что она с трудом сдержалась, чтобы не дать ему по морде: ее не полноценный, не приспособленный к жизни, толком не понимающий ничего в этой самой жизни сынок сообщил ей, что намерен… жениться!

– Я знаю, мама, что ты можешь мне сказать, что я сошел с ума, что мне нельзя, что я не такой как все. Все знаю. И все же… Мы так решили.

– «Мы» – это кто?! – Рявкнула Кира Сергеевна. Вернее, хотела рявкнуть, а получилось очень не солидно, как хрюкнула, сорвавшись на фальцет. – Впрочем, я догадываюсь: «мы» – это ты и Марина!

– Ты права, мама! Марина. И я.

– Ты! Ты!!! – Кира Сергеевна чуть не задохнулась – Ты вообще о чем речь ведешь, а? Ты ее видел, эту Марину! Да ей от тебя что и надо, так это жилплощадь твою! Да коттедж! Да деньги твоего отца!

– Ты не права, мама. Марине я нужен. Такой, какой я есть.

– Дурак ты! Такой, какой есть! В общем, в этот дом она теперь только через мой труп войдет! Я сейчас отца вызову. Он тебе покажет кузькину мать!

Миша не дослушал мать, развернулся и аккуратно, но уверенно отправился в свою комнату.

А Кира Сергеевна намочила полотенце, и упала в спальне поперек широкой кровати. Изображать обморок или сердечный приступ было бесполезно – зрителей не было, и она погрузилась в воспоминания, пытаясь разобраться в том, как она, вся такая вот умная и осторожная, проморгала момент этот, когда ее непутевый сынок влюбится в эту девицу.

Марина появилась в их доме еще зимой. Миша познакомился с ней на одном из сайтов, где общались люди с такими же проблемами, как и у него. Сначала он думал, что Марина тоже слепая или слабовидящая, потому что она легко общалась с ним при помощи азбуки Брайля. Но оказалось, что она прекрасно видит, и учится на факультете социальных работников, а Брайль и те, кто его изучает – это ее специализация.

Миша к моменту знакомства с Мариной уже был совсем не тот замкнутый мальчик, каким был раньше. У него было много друзей, с которыми он общался, были какие-то игры, в которые он играл в режиме реального времени, было море книг в специальной библиотеке. А потом появилась Марина.

Общаясь с ней, Миша представлял себе, как она выглядит. Вернее, очень хотел представить, и не мог.

– Марина, расскажи мне о себе, – попросил он однажды.

– Так ты же все знаешь! Учусь и работаю, живу с мамой. Очень люблю грозу и собак.

– Я понял! Ты мне про другое расскажи – как ты выглядишь?

Марина задумалась. Как рассказать человеку о себе, если он с рождения не видел маму, небо, кошку, если жизнь его проходила почти в полной темноте.

– Ты, видимо, совсем не знаешь психологию слепых, – улыбнулся Миша. – Мы не видим, но прекрасно все чувствуем. И хорошо слышим. Звуки, отталкиваясь от предметов, возвращаются к нам, и рассказывают нам об этих предметах очень много. Ты говоришь, я не видел кошку? Хочешь, я расскажу тебе про бездомного кота Филю, который живет у нас на лестнице? Он большой, но не толстый, как кошка у нашей соседки. Он спортивный. У него длинный хвост, пушистые усы. А вот шуба – гладкая. А у соседской кошки – мохнатая. В сравнении мне особенно хорошо это видно. Мне продолжать?

– Продолжай…

– У Фили хриплый голос. Мне кажется, что он очень смелый, и хорошо ловит мышей. Знаешь, у меня уже три маленьких скульптурки этого кота – я немного леплю. И мои родители говорят, что получилось очень похоже. Теперь ты веришь мне, что я увижу тебя, если ты расскажешь, какая ты?

– Я очень не высокого роста, не худая, и не толстая. У меня длинные гладкие волосы. И большие глаза.

– А цвет? Какого цвета у тебя глаза и волосы?

– А как ты поймешь цвет?

– Я знаю, что есть светлое, и есть темное. Я ведь вижу тени и яркий свет!

– У меня темные волосы и темные глаза.

– Красиво… К сожалению, я не могу тебе описать себя.

– Но тебя я могу увидеть!

– А ты хочешь?

– Очень!

– Тогда приезжай к нам!

– Говори адрес!

Марина приехала к Мише в этот же день. Кира Сергеевна встретила ее очень доброжелательно, и безумно рада была, что в Мишином окружении появилась нормальная зрячая девочка, да еще и понимающая проблему сына.

Ребята легко нашли общий язык. На своем подопечном Марина опробовала разные методики, разработанные для слепых. Она удивлялась тому, какой памятью обладает ее слепой друг. Миша запоминал с первого раза любой текст.

– Кира Сергеевна! У Миши отличная память. У слепых это не редкость, но у него это просто уникальный дар! Ему нужно учиться. Скажите, почему он никуда не поступал?

– У Мишеньки есть аттестат, но он отказался учиться в вузе, хотя мы могли бы дать ему любое образование. Он очень хочет только одного – лепить. Он страшно стесняется, прячет свои работы. Но мне кажется, вам он покажет. Попросите его!

Миша распахнул свой стол, и Марина попала в необычный мир, в котором жили пластилиновые звери. Миша уверенно вынимал фигурки и комментировал их:

– Это вот Филя! Я про него тебе рассказывал. По-моему, он у меня лучше всего получился, потому что у меня была возможность хорошо его изучить. Я специально ходил на лестницу и сидел там с ним. Смотри, вот так он выгибает хвост, когда его гладишь по спинке. И спина в это время у него выгибается, как мостик.

Марина протянула руку, и Миша уверенно поставил ей в ладошку пластилинового Филю.

– А это ворона. Я мультик про пластилиновую ворону очень люблю. Знаешь, когда маленьким был, плакал, потому что не видел его. А потом понял, что вижу. Только по-своему. Ворону я лепил почти с натуры – у меня была такая игрушка. Вообще, с натуры лепить очень здорово. Я трогаю руками, и потом леплю. А цвет… У меня пластилин лежит в коробках и на коробках подписан цвет. Я не ошибаюсь.

– Миш, а ты не хочешь из глины полепить? Мне кажется, у тебя получится. Я принесу тебе глину?

– Но я не знаю технику. Там ведь надо как-то сушить игрушки.

– Да, есть печка специальная.

– Ты узнай, пожалуйста! Я хочу, чтобы все по-настоящему было.

Вопрос с муфельной печкой без труда решил Зиновьев. Он готов был все, что угодно сделать, лишь бы видеть Мишу всегда таким, какой он стал – веселым, общительным. И Марина ему очень понравилась. Эта девочка сделала с его сыном то, чего они с женой сделать не могли.

Марина и Миша гуляли вместе в парке, ходили в кино, на концерты. От других людей Миша отличался только тем, что носил темные очки. Причем, внешне они не были похожи на солнцезащитные. И никакой белой тросточки! Марина учила Мишу свободно ориентироваться в пространстве. У нее был колокольчик, на звон которого Миша шел уверенно даже по людной улице. Он слышал тоненький звон его за много метров, и четко улавливал, когда Марина не только поворачивала за угол, но и лишь слегка отклонялась от прямой.

– Мишка! Ты видишь ушами! – С восторгом говорила Марина, расхваливая своего подопечного. – И мой метод с тобой работает на все сто!

А потом они влюбились. Еще вчера, как дети, играли в одной песочнице, а сегодня вдруг от ощущения руки в руке их накрывало горячей волной.

«Я поняла, что значит краснеть, „слегка соприкоснувшись рукавами“, – думала Марина. – Хорошо, что Мишка не видит, как я краснею, а то бы я убежала».

Мише было еще хуже: он не мог скрыть своего состояния. И убежать никуда не мог. И не хотел!

Это состояние, когда от касающихся рукавов во все стороны летели искры, длилось до тех пор, пока в один прекрасный день Марина не смогла приехать к Мише. Она позвонила ему и сообщила, что вечером у нее зачет, и она приедет только завтра, на что Мишка срывающимся, как у подростка голосом, сказал в трубку телефона:

– А до завтра я умру!

И услышал в ответ:

– Я тоже…

Когда Марина сказала дома маме, что она любит Мишу, и они хотят быть вместе, мудрая Анна Викторовна не зарыдала, не закричала на дочь, а сказала:

– Маришка, хочу только, чтобы ты понимала, какую ответственность на себя берешь.

– Я знаю, мама…

Миша Маринкиной маме нравился. Вежливый и спокойный, симпатичный.

– Мама, ты поняла, что «вместе» – это не просто вместе: мы с Мишей хотим пожениться.

– А я и не сомневалась, – спокойно ответила Анна Викторовна.

А вот у Киры Сергеевны от сообщения Миши приключилась истерика. Она была уверена, что это поможет, что Миша поймет, что сморозил глупость и еще извиняться будет. А он закрыл дверь у нее перед носом, разговаривая по телефону.

«Дурак! Осел! Щенок!» – Кира Сергеевна была вне себя от ярости, и не заметила, как ругательства в адрес сына и его подружки произносит во весь голос. А Миша, у которого слух был обостренный, открыл двери и сказал:

– Мама, давай поговорим!

Он хотел поговорить с матерью. Ну, не может же она не понимать, что он любит. Первый раз. Он с ней хотел даже тайной своей поделиться. Когда у них с Мариной все произошло, у него случилось то, что вряд ли возможно объяснить с точки зрения официальной медицины, которая от Миши с его врожденной дистрофией сетчатки давно отказалось.

Когда улегся ураган от близости, Миша вдруг почувствовал, что тени, которые он видел до этого, стали резче, и свет – ярче.

– Может быть, тебе кажется? – Спросила Марина.

– Нет, я ощущаю. Ты пойми, я давно живу в полной темноте, и то, что что-то изменилось – это вне всех сомнений! Как ты думаешь, от стресса такое может быть?

– Не знаю… А что врачи говорят?

– Врачи разное говорят…

Он очень хотел сказать это матери. Но Кира Сергеевна, заведенная его сообщением, и слышать ничего не хотела:

– Я не хочу с тобой ни о чем разговаривать! Неужели ты не понимаешь, что этой девке от нас нужны деньги? – В ярости она была смешна, но беспощадна. – Ты – слепой безумец!

Миша ушел в свою комнату и плотно закрыл двери.

Кира Сергеевна попыталась громко поплакать, но это не помогло, тогда она сделала вид, что названивает отцу. Она долго и нудно рассказывала в трубку телефона, пищащую короткими гудками, какую глупость решил совершить Миша. Потом ей самой надоел весь этот спектакль, и она на цыпочках подошла к двери его комнаты.

Но подслушать ничего не успела: Миша вышел из комнаты с большой сумкой в руках, молча оделся в прихожей.

– Ты куда? – Строго спросила Кира Сергеевна, театрально всхлипнув.

– Я ухожу. Ты сказала, что Марине нужен не я, а наша квартира. Мама, жаль, что ты не дослушала меня. Я хотел сказать тебе, что жить мы будем у Марины. Там хоть и не так просторно, как у нас, но там… тепло. И не задерживай меня, если не хочешь неприятностей.

…Миша вышел во двор и присел на лавочку. Марина появилась через десять минут, они поднялись и пошли в сторону автобусной остановки. Кира Сергеевна смотрела им вслед, и по щекам ее катились слезы. Настоящие.

Вечером приехал Зиновьев-старший, которого Кира Сергеевна высвистала по тревоге. Рассказывая ему обо всем случившемся, она умышленно опустила некоторые детали. Василий Михайлович прекрасно понимал, что не просто так сын вдруг собрался и ушел из дома.

– Это все? – Спросил он, когда супруга закончила печальное повествование выводом: «Весь в тебя, такой же баран упертый!»

– Все! А что, этого мало?!

– Координаты этой девочки, Марины, у тебя есть?

– Есть! – Кира Сергеевна положила на кухонный стол бумажку с адресом Марины.

– Кира, скажи мне, зачем ты все это затеяла, а? Я еще понял бы, если бы в позу прачки встали родители этой Марины: здоровая девочка, умница, красавица, и собирается замуж за парня-инвалида.

– Ты что, с луны свалился? Да ей ведь деньги наши нужны – это ежу понятно! – Выкрикнула со злостью Кира Сергеевна, и осеклась.

– Кирочка, какие такие «наши» деньги – можно поподробнее?! Не ты ли у нас зарабатываешь какие-то деньги? А вот про луну ты не ошиблась. Права, на все сто права: именно с луны я и свалился! И еще… у меня крыша улетела! – Зиновьев весело хохотнул.

Кира Сергеевна не сразу поняла, что так его развеселило. Ну, ляпнула она про деньги невпопад, да про луну, с которой Васька свалился. Так про всех, кто не от мира сего, да кто поступки не разумные совершает, говорят. Что тут веселого-то?

И тут до Киры Сергеевны дошел страшный смысл веселого настроения ее мужа: Миша своей выходкой отцу руки развязал! Сам женится, и папаша его не путевый следом в ЗАГС помчится, новую семью заводить! И она еще, как дура, облегчила Ваське все – адрес этой Марины дала, чтобы у него быстренько все сладилось.

Осознав в одно мгновение, что она натворила, Кира Сергеевна взвыла, обозвала себя не хорошим словом, и жахнула об пол нарядной чашкой из майсенского сервиза.

Марина жила в скромной девятиэтажке на проспекте Славы. Парадная без домофона, лифт расписан только что не под хохлому. Типичное житье-бытье бывших ленинградских пролетариев, загаженное их великовозрастными детками.

Зиновьев позвонился в дверь, обитую светлой вагонкой.

– Кто там? – Раздалось за дверью.

– Марина! Это Василий Михайлович! Откройте, пожалуйста!

Дверь открыла Анна Викторовна.

Зиновьев прошел. В тесной прихожей приметил на полу Мишкины кроссовки, и обрадовался: значит, сын тут.

– Проходите в комнату! – Анна Викторовна, с которой Зиновьев был знаком заочно, оказалась симпатичной женщиной лет сорока пяти. Марина была похожа на мать, такие же пронзительные темные глаза.

– Присаживайтесь! Я сейчас ребят позову…

– Подождите, Анна Викторовна! Давайте сначала без них поговорим. У меня только один вопрос: вы-то как относитесь к тому, что они задумали?

– С уважением. – Анна Викторовна помолчала. – Василий Михайлович, я знаю только одно – сломать жизнь детям нашими запретами просто.

– Да я согласен с вами! Я о другом… Как бы помягче… Марина – замечательная девочка, о такой невестке только мечтать. Но вам, как ее матери, о таком ли зяте мечтается?

– Это ее выбор. Вернее, их общий выбор – быть вместе. А мне мечтается о таком зяте, с которым Маришка будет счастлива. Вот и весь ответ.

Потом они все вместе пили чай, и Зиновьев не мог не заметить, какие довольные рожицы у Мишки и Марины. Прощаясь, Василий Михайлович попросил сына:

– Миш, ты матери позвони. Она переживает. Не держи зла. Родителей не выбирают. Хорошо?

– Хорошо. Пап, ты …это … – Мишка замялся. – Ты прости меня за ультиматум тот. Я только сейчас понял, что я тогда сделал своим заявлением. И вот меня то же самое настигло. Я ушел из дома ради любимой, а ты остался дома, ради меня. Вы расстались?

– Нет, но все очень сложно.

– Пап, ты прости. И если еще не поздно, делай то, что тогда хотел.

– Хорошо. Спасибо. – Зиновьев задрал голову вверх, словно рассматривал низкий потолок в квартире, чтобы никто не увидел, что у него блестят глаза.

– Пап… Я тебе еще кое-что сказать должен. – Миша судорожно вздохнул. – Пап, я ведь не твой сын. Мама… Она не понимает, что я слишком хорошо слышу. Слишком хорошо. Даже то, что слышать мне не надо. Она разговаривала в ванной по телефону с тетей Катей, ее подругой старинной. Воду включила, чтобы не было слышно. Ни фига физику в школе, видать, не учила! От этого наоборот слышимость лучше! Да еще мой слух. Уникальный, как говорит Маринка. Вот я и узнал, что ты не отец мне. Вот, я тебе сказал это, ты должен знать. А уж как дальше – тебе решать.

– Миш, а что решать? Есть истина: не тот отец, который родил, а тот, который воспитал. Ты мой сын, потому что 22 года я считал тебя своим. Ничего не изменило твое признание, и изменить не может.

Зиновьев притянул к себе Мишку, крепко обнял, и почувствовал, что он сильный и крепкий, хоть и хрупкий на первый взгляд.

– Чем помочь – скажи.

– Пап, нам бы собаку… Знаешь, я к Мамочке привык. Но дело даже не в этом. Нужна собака-поводырь. Овчарка немецкая.

– Ну, это не проблема. А Анна Викторовна против не будет?

– Нет, что ты! Никто против не будет!

– Ну, будет вам собака.

От детей Зиновьев прямым ходом отправился к супруге. Не позвонил, открыл дверь своим ключом, не раздеваясь, прошел в комнату, упал в кресло. Потер виски, покашлял, давая понять Кире Сергеевне, чтобы она пошевеливалась, вылезая из-под одеяла.

Супруга явно не спешила, и Зиновьев нетерпеливо крикнул:

– Кира! Сколько я должен ждать?

Кира Сергеевна выползла из спальни, щурясь от яркого света, запахивая поплотнее халат.

– Добилась?

– Что ты имеешь в виду? Ты что, поощряешь этот бред???

– Это не бред. Это любовь, Кира, и я буду всячески поощрять это. И в этом союзе, поддерживая своего сына, всегда выберу сторону его девушки. – Зиновьев перевел дух. – Она лучше, чем мы, знает, что это такое – быть в ответе за того, кого ты приручил.

Заметив, как Кира Сергеевна перекосилась от его слов, Зиновьев продолжил:

– Нет, Кира, я далек от мысли говорить тут прописные истины. Но ведь и фокус-то весь как раз в том, что мы часто произносим какие-то слова, хорошие и красивые, мудрые, умные. И что? А ничего! Знаешь, пообещать жениться, это еще не жениться. Так и с этими словами. Ты не в ответе за Мишу, я не в ответе… Впрочем не важно.

– Ах, у тебя не важно?! Ты про баб своих говоришь! А ты за Мишу, что, в большом ответе?

– Нет, – спокойно ответил жене Василий Михайлович, устало потерев щетину на подбородке. – И ты знаешь – почему. И дело не в том, что Миша не мой сын…

Зиновьев сделал выразительную паузу. Поднял глаза на жену. Она смутилась. Не заорала по привычке, не стала ничего доказывать, что лишний раз доказывало, что все так и было.

– Дело совсем не в этом. Все эти 22 года я считал Мишу своим сыном. Другое дело, что ты сделала все, чтобы и без того раненый ребенок был одинок. У него не только не было отца. У него и мамы не было. Поэтому сейчас я сделаю все для того, чтобы у него все было. Сейчас у него есть главное – дом, где он всем нужен, где ему хорошо, где его любят. И я тоже ухожу теперь с чистой совестью туда, где меня любят. И тебе я желаю найти того, на кого тебе не захочется орать, а с кем захочется стариться. Это очень важно, Кира. И пока не поздно, стань счастливой.

Зиновьев встал. Посмотрел на жену, которая смотрела мимо него. Шагнул в прихожую, где его догнали слова Киры Сергеевны:

– Я не верю вам всем! Не верю!

– А ты попробуй.

…Шаги в полутемной прихожей затихли, стукнула входная дверь. Кира Сергеевна закрыла руками глаза, и, раскачиваясь, беззвучно заплакала.

Зиновьев потер под пиджаком грудь. Мешает что-то внутри. Молниеносно в голове его пронеслась мысль: русские мужики живут лет до 56-ти, а потом мрут, как мухи! А все экология, нервы, ну, и излишества разные. Ну, даже если и ему положено прожить только столько, то у него впереди еще уйма времени, и если ему повезет, то он вполне еще может родить девочку, и даже успеет ее вырастить, и отдать ей все то, что не успел отдать Мишеньке.

Шаги давались ему с трудом, ноги, словно чугуном налились, стали неподъемными, как будто шел он в водолазном костюме по дну моря. И видно все было так же плохо, как в мутной воде. А в голове, как горячий родничок, пульсировала строчка, откуда-то то хорошо ему известная – «самого главного глазами не увидишь», и он никак не мог вспомнить ее продолжения…

…Зиновьева нашли через час. Он, скорчившись, полулежал на широком подоконнике между этажами, тяжело привалившись к огромному горшку с цветком, которые в большом количестве разводили жильцы этого элитного петербургского дома.

Витя Осокин звонил Зиновьеву несколько раз – он давно уже должен был выйти из парадной, а его все не было и не было. Не дождавшись, Витя прорвался в дом мимо консьержки, лифта ждать не стал, помчался, перепрыгивая через ступеньки, вверх по лестнице, и нашел Василия Михайловича.

Осокин нащупал пульс и услышал несильные толчки крови под кожей. «Жив!» Что случилось с Зиновьевым, Витя определить на глаз не мог, но на всякий случай не стал трогать тело. Позвонил не в скорую, которую можно прождать три часа, а знакомому врачу, по распоряжению которого бригада прибыла через пять минут.

– Инфаркт! – Услышал краем уха Осокин. Его оттеснили от Зиновьева, и он терпеливо ждал в стороне, наблюдая за тем, как слаженно и четко работают медики.

– Вы вызывали врачей? – Спросил у Осокина врач, заметив его бесполезно торчащего на лестнице. – Как давно все случилось?

– Не менее часа… – растерянно ответил Витя.

– Плохо…

– Доктор, он…

Врач не дал Осокину закончить вопрос, понял и так.

– Никаких прогнозов! Вот у него просите, у Господа Бога, – указал он пальцем в небо. – Едем!

Санитары аккуратно понесли носилки вниз, ловко выруливая между стенами и перилами.

– Куда его? – Спросил Осокин у врача, когда тот вслед за носилками нырнул внутрь кареты скорой помощи.

Тот назвал адрес Покровской больницы.

Секунда, и карета скорой помощи под аккомпанемент сирены и цветомузыку проблескового маячка скрылась в ночи.

Витя влез в машину, возле которой в полном оцепенении стоял любимый и самый быстрый водитель Зиновьева – Сережа Гавриков.

– Серега! Приди в себя, – Витя Осокин похлопал по водительскому сиденью. – Поехали.

…Считается, что там, наверху, все расписано, как в самом строгом календаре. Есть у каждого жителя земли день рождения, есть день первого шага, есть день первого слова, первой любви день и последний день первой любви, и самый-самый последний день тоже отмечен. И все это называется судьбой. Говорят, ее можно изменить, откорректировать, убрав негатив и добавив позитива.

Василий Михайлович Зиновьев никогда не верил в это. Как это можно откорректировать то, что расписано на самом верху? И не каким-нибудь управляющим банком или начальником жилконторы, а… как бы это лучше выразиться, ну, скажем, обладателем высшего разума.