Читать книгу "День свалившихся с луны"

– А ты без претензий на искусство, ладно?! Можешь ее так и назвать – «Примитивное от Даши». Поверь мне, людям понравится!

– Хорошо! Ради тебя только…

Дарья легко втянулась в новую работу, и закружилась в водовороте выставок и праздников, которые она с удовольствием устраивала в арт-студии «Д», и скоро это местечко стало популярным, во многом благодаря его хозяйке.

И все было бы замечательно, если не одно «но»: Дарья захотела замуж. Да так, что все мысли были заняты только этой темой. И исключительно за Зиновьева. Это получилось не вдруг. Это было в ней всегда, с того самого момента, как она поняла, что в его присутствии она теряет голову. Как только они поняли, что крыши улетают неспроста, им стало катастрофически не хватать выходных на даче. И Василий Михайлович Зиновьев осторожно спросил ее однажды, согласится ли Дашка выйти за него замуж.

Дарья кочевряжиться не стала. Сказала «согласна».

– Михалыч! Но ты же женат!

– Даш, я же тебе все объяснял: есть брак, но нет семьи. Ни мне, ни моей жене давно ничего не нужно от этого брака без семьи…

Он ошибался. Кира Сергеевна Зиновьева хоть и утратила давным-давно интерес к мужу, тем не менее, отлично понимала, что такое ее статус – статус супруги Зиновьева. И хоть он сразу сказал ей, что она ничего не потеряет от появления в ее паспорте штампа о разводе – ни квартиру, ни загородный дом, ни содержание, – Кира Сергеевна ни за какие коврижки не согласна была остаться без этого самого штампа.

Она давно поняла, что у Зиновьева кто-то появился, и была готова к тому, что какая-то молодая дурочка захочет сменить свою фамилию на ту, которую носили она сама, ее супруг и их общий сын Мишенька. Ему, Мишеньке и поручалась серьезная роль в этом деле.

Стоило Зиновьеву заговорить о разводе, как Кира Сергеевна поджала губки, которые вытянулись в одну тонкую линию, и призвала на помощь Мишу.

– Кира! Да при чем тут Миша???! Я ведь с ним не развожусь!

– С ним – нет! Но поговорить с ним тебе придется!

Зиновьев уже догадался, что все это хорошо отрепетированный спектакль, но, тем не менее, пошел в комнату сына. Дверь в нее была приоткрыта, и Кира Сергеевна, вещая громко и четко, явно рассчитывала на то, что он будет готов к общению с «блудным» отцом.

Незадолго до этого у нее уже состоялся разговор с Мишей.

… – Вот так, сынок! Я боюсь, что папа твой сейчас наплюет на все, и кинется за мини-юбкой. И я очень прошу тебя – помоги мне!

– Но как? Мам, что тут можно сделать, если вы давно чужие люди?

– Ты сын его, он любит тебя и послушает. Только, сынок… – Кира Сергеевна приготовилась достать из рукава козырного туза. – Надо сказать ему, что если он это сделает, то случится не поправимое. Ну, например, что ты выбросишься из окна…

Миша хотел возразить матери, но она опередила его:

– Я знаю, что тебе все это противно, но я тебя умоляю, сынок! Сделай это ради меня! Я для тебя, что хочешь, сделаю. Пожалуйста!

– Не надо мне ничего, – уронил Миша, и Кира Сергеевна поняла, что он сделает так. Как она просит.

…Миша прятал от отца лицо. Какое счастье, что у него темные очки, и он практически ничего не видит. Ему было безумно стыдно. Но мать было жальче. И еще более ему стало ее жалко, когда отец стал просить Мишу не делать глупостей, и решить все по-доброму.

– Не делай сам того, что задумал, и я не буду делать глупостей! – буркнул сын, и Василий Михайлович понял, что по-доброму у них ничего уже не будет.

Разговор не получился. Да Зиновьеву и не хотелось его продолжать. Он все прекрасно понимал. Понимал, что это уроки жены, что сыну стыдно произносить эти нелепые слова про самоубийство. Мелькнула мысль даже проверить семью на вшивость. Взять и сделать все по-своему, и убедиться в том, что сын не выполнит задуманного, так как задумал все не он сам – это раз, и не так-то просто убить себя – это два. Но он бы не смог устраивать такую проверку своему ребенку. Слишком жестоко все это было бы.

Дашке он в тот же вечер рассказал о том, что случилось дома. Она все поняла, как надо. Внутри было больно, внешне она не показала, что ее это задело. К тому же она видела, что Зиновьеву самому очень плохо.

А дома у него постоянно стала мусолиться эта тема. По большому счету, Кире Сергеевне давно было все равно, дома ее муж, или нет. Раньше она даже рада была, когда он пропадал где-то неделями, а сейчас принялась устраивать ему скандалы. Она доставала его по телефону, звонила друзьям, даже ездила в Комарово. Даша устала от этого контроля смертельно. А Зиновьев был издерган выяснениями отношений. Ему было противно все это, но он боялся, что Миша и в самом деле сдержит свое обещание. Червяк сомнений все же поселился в нем: а вдруг не просто слова, вдруг и в самом деле сделает что-то???

– Давай подождем немного, – попросил он Дашу. – Думаю, она скоро наиграется. Да и Миша взрослеет…

Дарья молча согласилась с ним. Но время шло, а в их отношениях ничего не менялось. Совсем ничего. Все было так же хорошо. И так же плохо. В том смысле, что для Дарьи Светловой Василий Михайлович Зиновьев оставался любовником. Не любила Дарья это слово, предпочитая иное – «любимый». Но сути это не меняло.

Потом она привыкла к своему положению, и даже стала грустно шутить:

– Михалыч! Ну, не берешь меня замуж сам, отдай за кого-нибудь другого! Можно не за прЫнца! Лишь бы человек был хороший!

Зиновьев Дашкины шутки поддерживал поначалу, подыгрывал ей. Но не зря говорят, что в каждой шутке есть лишь доля шутки, и он частенько стал ловить себя на мысли, что Дашку надо отпускать от себя.

«Да и какой из меня муж для молодой девушки?! – стал он вполне серьезно думать об их отношениях. – Дело ведь не только в квартире, борщах и отпуске вдвоем. Годы уходят. Ей нужно ребенка родить, а, я, похоже, не гожусь на роль отца. Во всяком случае, за все эти годы Дашка ни разу не оказалась в интересном положении, которое могло бы изменить ситуацию».

На самом деле, их союз был подтверждением истины: если мужчина не решается на брак в течение года, то он не решится на него никогда. Обожая Зиновьева, Даша понимала, что, если отбросить все романтические нюансы, то в остатке будет обычный мужчина, да к тому же еще и с не простыми проблемами в семье. И слова это все, что есть брак, но нет семьи. Именно семья его держала. Сын Мишенька – это ведь его семья. Он, Мишенька, а не Даша, является главным в жизни Василия Михайловича Зиновьева.

И все же они регулярно встречались, и не только на выставках и вернисажах. Все продолжалось, как всегда. Только Даша стала очень взрослой, и порой пугала Зиновьева этой взрослостью своей…

Зиновьев смотрел на Дарью и удивлялся тем переменам, которые произошли с ней. Он вспоминал того заморыша с тонкой цыплячьей шейкой в поношенных джинсах и старой куртке из синей болоньевой ткани. Даша та, что сидела сейчас перед ним не была похожа на прежнюю Дашу совсем. Только глаза, которые, как и тогда, излучали необыкновенное тепло. Правда, вот цвет…

– Дашка, а что у тебя с глазками? – спросил Зиновьев, всматриваясь в ее лицо. – Они же у тебя были… серо-зеленые…

– Михалыч, ты такой дремучий! – смеялась Дарья, показывая ровные красивые зубки. – От моды отстаешь! Это же линзы! Сейчас синие, завтра поставлю зеленые.

– Девочка!…Ну это-то тебе зачем? У тебя такие глазки красивые!

– А для спросу! – кокетничала Дашка. – Ну, захотелось вот мне… Правда, никак не привыкну…

– Ну, так и выкинь ты их к чертовой матери, эти линзы, – Зиновьев поморщился. – Больно наверно?!

– Да скорее, неуютно. – Даша поморгала ресницами. – Ладно, больше не буду. Но попробовать все надо. И потом… Есть такие наряды, к которым неплохо и глазки в тон подобрать.

– Да, отстал я, Дашка. – Зиновьев смотрел на нее, подперев голову кулаком. – Но ты, все-таки, убери их. Знаешь, все эти силиконовые прелести, глаза вставные… Ну, Даш, мы мужики этого смертельно боимся! А ну как в самый неподходящий момент сломается! К тому же у тебя все свое красивое.

– Ладно, – пообещала Даша, – раз боишься – больше не буду! Правда, пугать мне некого моими «прелестями»!

– Ты собираешься в Париж?

– Да, к Рождеству.

– Дела?

– Дела. И не только. Хочу отдохнуть. Хочу увидеть парижское Рождество. По подружке своей Людке страшно соскучилась. У нее уже грандиозные планы на мой отпуск.

Дарья умолчала о том, что она познакомилась с Полем Лежье – французом русского происхождения, и голландцем Франком, который пообещал ей показать особый Париж, в котором танцуют аргентинское танго прямо на улицах.

Говорят, что когда сердце любит, оно не думает о других. Дашкино сердце и не думало. Она просто хотела как-то изменить свою жизнь. Причем, изменить круто, уехать далеко, не в Москву, и даже не на Север, откуда легко можно приехать к Зиновьеву. А подальше. Ну, вот хотя бы в Париж, или Хелмонд. Резко зачеркнуть одним махом свою питерскую жизнь, все свои годы в этом не ласковом ко всем приезжим городе. В Париже ей никто никогда не скажет «Понаехали!». Никто! И там ее родная любимая Людка, с которой они в детстве даже подрались однажды из-за фантика с белым медведем.

Жаль, правда, что тогда у нее больше никогда не будет ее любимого Михалыча, и сказки про улетевшие крыши тоже не будет. Ну, и ладно! Уже все было! И есть! Это то, что всегда с ней. И День свалившихся с луны – этот праздник, которого нет ни в одном календаре, – он тоже всегда с ней.

«На то пошло, у других в жизни нет ни единого такого дня! А у меня семь лет счастья. Да, усеченного, не полного, но счастья, которого у других никогда не было. И Ваську я буду всегда помнить, но не буду мучить его, заставлять разрываться надвое!»

Она не сказала, что задумала в корне изменить свою жизнь. Зачем? Да и говорить пока что было не о чем. Ну, есть этот француз русского происхождения, который пишет ей такие красивые письма. Он даже нравился Даше. Она пока не знала, как у нее получится забыть одного, привыкнуть к другому. Но так будет лучше для всех. Она просто не вернется из Парижа. Вернется когда-нибудь, конечно, но это будет уже другая жизнь. И у нее, и у Васи.

По сути, она задумала совершить побег. От него.

И от себя…

* * *

Увы, к Рождеству она в Париж не попала. Вроде, были какие-то дела, на самом деле она сама всячески оттягивала этот момент своего побега. И дотянула до весны.

Ранним мартовским утром Даша приехала в аэропорт. Она отказалась от услуг водителя Зиновьева, да и самого Василия Михайловича попросила не беспокоиться по пустякам – провожать ее в столь ранний час, чтобы томительно ждать, когда объявят посадку на рейс Санкт-Петербург – Париж, потом торопливо ткнуться носом в холодную щеку, поймать на себе его скорбный взгляд провожающего. Словно в последний путь… Нет уж, увольте!

Конечно, вопрос о невозвращении Дарьи из Парижа был, так сказать, образным. Понятно, что все не так просто. И залогом того, что она вернется через две недели, было то, что она поехала в Пулково на своей машине и оставила ее на платной стоянке. Черный Сузуки «мяукнул» ей ласково на прощанье, и Даша, утопая в снежной каше и чертыхаясь, потащилась со своей дорожной сумкой к зданию аэровокзала.

Толком не проснувшиеся пассажиры толклись у выхода на паспортный контроль, ожидая, когда зажжется табло, приглашая на парижский рейс. Даша пристроилась у окна в ожидании приглашения, и рассматривала людей. Большинство были явно туристами, с торжественными надписями на лицах: «Наконец-то, я увижу Париж!» Даша раз двадцать услышала в гомоне возбужденных туристов затертую фразу «Увидеть Париж и умереть». Кажется, есть такое кино, в котором герои мечтают о Париже, считая, что стоит увидеть этот город, и больше в жизни ничего не нужно.

Она и сама первый раз с таким чувством отправлялась в этот город. Ей казалось, что это не просто расхожее выражение, а некая граница, делящая жизнь каждого человека на две части: до Парижа и после. И сама она тогда страшно боялась этого «после». Боялась, что ставший ей таким родным Питер померкнет от сравнения его с блистательной французской столицей.

К счастью, этого не произошло. А как раз наоборот. Даша просто увидела совсем другой город, абсолютно не похожий на Петербург. Один – старый, другой – юный, один – тесный, другой – просторный, один – с горбатыми улочками на окраинах, влезающими на холмы, со спиральными переулками, другой – прямолинейный, словно расчерченный по клеточкам школьной тетрадки, один – с мрачными средневековыми строениями, другой – с воздушными дворцами петровской эпохи. И эта разница была такой, что Даша мгновенно поняла: Париж никогда не заменит ей Петербург. Это просто совершенно разные города, оба по-своему величественные и уникальные. Так что, она, увидев Париж, не умерла. Как раз наоборот: ей еще роднее стал Питер.

И все-таки она немного завидовала всем этим восторженным людям, которые спешили на первую встречу с Парижем. Она-то уже успела немного узнать и понять этот город. И сетования туристов по поводу того, что едут они в Париж не в очень привлекательное время – в конце марта, – ей было немного смешно слышать. Она была в этом городе несколько раз, и в разное время года. И ничего более красивого, чем просыпающийся от европейской зимы город, она во Франции не встречала. Это было удивительное время, когда в Париже не было толп туристов, когда, смешавшись на улице с настоящими парижанами, ты начинаешь по-особому чувствовать ритм этого города, и сам ненадолго становишься его жителем.

Правда в это время город только-только пробуждается, и нет еще в нем апрельско-майского буйства красок и цветов, когда на улицы обрушиваются волны сиренево-лиловой глицинии. Дашке вспоминалась тут песенка из детства: «и опять цветет глициния, она – нежнее инея…» Автора она не знала, какая-то русская бардесса, не из современных, с голосом первоклашки. Интересно, где она-то глицинию видела???

Словом, вот это время года, когда в Питере зима еще вовсю скалится с крыш домов ледяными сосульками – словно зубы гигантского птеродактиля! – в Париже стоит настоящая весна, а на Лазурном берегу и вообще не ниже «плюс» пятнадцати по Цельсию! Интересно, в Париже вообще-то бывают сосульки или нет? В Питере для Дашки в ее прошлой дворничьей жизни это были очень суровые дни, когда дядя Петя лазил по крыше и скалывал лед. Дашка должна была стоять внизу, размахивать лопатой и распугивать жильцов дома, чтоб они нечаянно не попали под артобстрел. А дядя Петя громко орал с верхотуры «Па-а-а-абер-р-р-регись!», колошматил палкой по основанию сосулек, и они с грохотом падали вниз. Когда ледяха попадала в водосточную трубу, грохот был особенный, какой-то музыкальный!

Как давно это было! Дарья уже и забыла, что была питерской «лимитой», скребла двор зимой от снега, осенью – от ржавых, гремящих на пронизывающем ветру, кленовых листьев. Они были словно вырезаны острыми ножницами из тонкой меди, цеплялись зазубринами за пожухлую колючую траву, а собранные в кучу, дымили нещадно по трое суток, и дым щекотал ноздри приятно и поднимался вверх по двору-колодцу, и вползал в приоткрытые форточки.

Дарья встряхнулась от осенних воспоминаний. Она не любила осень. Она ее переживала, в смысле, проживала, как во сне. А весной ей было хорошо, даже если небо в свинцовых мартовских тучах, и на сердце кошки скребут, потому что под ногами у нее дорожная сумка, упакованная в пленку, и до вылета из Пулково – час с небольшим.

Дарья успокаивала себя тем, что в Париже ее ждет работа: знакомый художник Анри Террье устраивал в конце марта свою выставку камней, которую она очень хотела посмотреть, и, может быть, договориться на проведение такой же в Петербурге, в своей галерее. Какой уж тут «побег»? Ну, если только она влюбится во француза, которого его русская бабушка научила красиво писать письма девушкам!

У Дарьи запиликал мобильник. Зиновьев.

– Дашка! Ты уже летишь? – голос у него был грустный и тихий.

– Нет, пока еще жду!

– А я тебя уже жду! Жду твоего возвращения…

Даша не знала, что ответить ему. Зиновьев по-прежнему был с ней сентиментален. И он не знал, что она задумала побег. Но он же постоянно подталкивал ее к этому. Дарья пока еще не думала о том, что будет с ее делом, если вдруг она и в самом деле уедет навсегда. Галерея была ее любимым детищем. Но думать об этом она сейчас не хотела.

«Все-таки странные они, мужчины. И сам не ам, и другому жалко!» – Дашка думала про всех представителей сильной половины человечества, а на самом деле – о Зиновьеве, но вот так отстраненно, без боли. Все было объяснимо: она привыкла к своей роли. А он – к своей.

– Ну, я улетела! Не грусти! – Дашка быстренько завершила разговор, и это не осталось незамеченным. Зиновьев еще долго смотрел на трубку, в которой бились, словно в истерике, короткие гудки…

Над а эропортом Шарль де Голль разливалось солнечное марево, не жаркое еще, но нежно-теплое. Природа как будто пробовала на вкус парижский воздух: а не пора ли ударить по нему большим градусом?!

А в здании аэровокзала, похожего на большой город, в котором каждую минуту кто-то кого-то встречает, и кто-то с кем-то расстается, был особый микроклимат: воздух его был напоен эмоциями встреч, расставаний, предчувствий дальних дорог и новых впечатлений.

Даша щурилась, высматривая Людмилу. Как она не отнекивалась, подруга настояла на встрече прямо в аэропорту.

– Дашка! Дань! – сначала услышала она голос Люды, и тут же увидела ее за ограждением, отделявшим прилетающих от встречающих.

Даша помахала ей приветливо и поспешила в зону паспортного контроля. А минут через десять они обнимали друг друга. Люда отстраняла от себя Дашку, говорила комплимент, и снова прижимала к себе.

– Красавица ты моя! Все лучше и лучше с каждым разом! Глаза блестят – значит, все у тебя в жизни ОК! А волосы какие!!! Дашка, все-таки природа – это природа! Я тут чем только не мою свои, толку – ноль! И все лишь рекламные трюки. Вот приходится делать стрижку!

– Люд, но стрижка у тебя зато просто супер! Такой в Питере не найти!

– Ну, так! Мой мастер Гийом по одному волоску стрижет!

Они кудахтали без устали обо всем, пока ехали до дома Люды и ее мужа Андрея Мурашова. Как Дашка не упиралась, как она не отказывалась ехать к ним, подруга не соглашалась ни в какую:

– Кончай, Дашка! Завтра и переберешься в свой отель, а сегодня – к нам! И вообще, придумала тоже – отель! Как будто у нас жить негде! И Андрэ только рад будет! И Ванька! Ой, Дашк! Ванька так вырос – не узнаешь! Оставайся у нас, а?! Откажемся от отеля!

– Люд, ты не исправима! Нет и нет! Одно дело заехать в гости, и совсем другое – жить больше недели. Не дай бог никому таких гостей! Сама не люблю, и никому не доставляю неудобств. Да к тому же сидеть дома я не буду, у меня дела, как всегда. Ну, и очередное знакомство с Парижем, конечно! И его окрестностями… Буду рано уходить и поздно возвращаться. А еще собираюсь встретиться с кавалерами!

– Дашунь, а ты все одна?

– А я не знаю. Люд, про Васю ты знаешь. Про то, как мы с ним пытались создать семью – тоже. Что из этого вышло – лучше не рассказывать. Он и не привязан веревкой к забору, но далеко убежать не может.

– Из-за сына?

– Да, из-за Миши.

– Ради детей не живут с нелюбимыми женщинами, Даш! Может он не любит тебя?

– Любит. Я не сомневаюсь. И благодарна Богу за эту любовь. Мне кажется, так никто и никогда и никого не любил! Я это точно знаю.

– А ты?

– А я устала. Я, наконец-то, наелась своей свободы. Знаешь, во что она превратилась, моя свобода? В одиночество. Вот я и хотела бы с этим одиночеством покончить. Самое страшное, что я хочу это сделать только с ним, но… Ладно, Люд, хватит об этом, ладно? Если честно, я от Васи сбежала. Если бы у меня получилось что-то с кем-то, я бы тут осталась.

– В Париже??? А впрочем, почему бы нет?! Что ты теряешь?

– Я? Я теряю, подруга, очень многое. И, прежде всего – любовь. Знаешь, у нас с Васей все эти годы, каждый день, проведенный вместе – праздник. Но год от года похмелье от этого праздника все более горькое. Вот поэтому я тут и с такими вот не очень веселыми мыслями, если еще не считать работу.

Даша замолчала, глядя в окно. Знакомство с этим городом так и надо начинать – с первого шага от аэропорта Шарль де Голль, потому что, сколько тут не проведи времени, его все равно будет мало. Город – праздник, город – мечта, город – вдохновение. Трудно сказать, как у других народностей, но для русских Париж всегда был чем-то особенным. Наверное, потому что они больше сентиментальны, чем другие. Русская сентиментальность вообще не знает границ, и пограничные столбы для нее – не преграда.

«Увидеть Париж и умереть». Даша говорила иначе – «Увидеть Париж, и… увидеть его еще раз!» Просто, ей повезло. Она тут уже была. И не раз. Но город и во второй раз, и в третий, и…в общем, он волновал ее всякий раз.

Париж чистый, умытый с раннего утра, был, как новенький. Людмила здорово вела машину, и удача была с ними: они нигде не стояли в пробках. Их не было в этот ранний час. Впрочем, про пробки Даша подумала по инерции: в Петербурге они стали настоящим городским бедствием.

А в Париже пробок практически не бывает. Как городским властям удается это регулировать – можно только удивляться. Ну, во-первых, любовь парижан к крошечным машинкам – «Смартам». Их на улицах видимо-невидимо, а они, как ни поверни, метр на метр, посему экономят место на проезжей части существенно.

А еще парижане паркуются так, как Дарье, наверное, никогда не научиться! Когда Людмила показала ей, как это делается, она только свистнула от восторга!

– Даш, это в Париже дело женское. Представь себе, мой Андрей этой премудрости так и не научился! Если надо припарковаться, он мне руль уступает, ну, а я это делаю так! Смотри!

Люда присмотрела у тротуара малюсенький пятачок и стала к нему примериваться.

– Люд! Ну, куда ты?! – завопила Дашка. – Ты сейчас всех побьешь.

– Не «побью», а «подвину»! Не боись, Дашут, плавали – знаем, что и как!

Дальше она проделала аттракцион, которой Даша потом видела много раз на улицах французской столицы. Кокетливый «Пежо» Люды Мурашовой, супруги сотрудника посольства России во Франции Андрея Мурашова, слегка боднул в попу впередистоящий «Ситроён» с изрядно пошарпанным бампером. «Ситроён» дернулся и слегка уступил – буквально пять сантиметров на дороге. Людмила переключила передачу на заднюю, и «Пежо» изобразил дрыг, двинув по бамперу стоящий сзади «Смарт».

– Сейчас снова первая, и вперед! – комментировала Люда. – В общем, ты поняла: мы расталкиваем этих двух.

– А как выезжать??? – с удивлением спросила Даша.

– А так же! Только в обратную сторону!

– Но все трое с ободранными бамперами!

– На скорость не влияет! Что такое бампер? Декоративный элемент! Но если о нем думать, то проворонишь парковочное место.

Квартира Люды и Андрея находилась не в центре города, а на окраине, где с парковкой было все куда проще. У них вообще был служебный подземный паркинг, в котором толкаться не приходилось. Подруги поднялись на лифте на четвертый этаж, где их уже ждал Ванька Мурашов. Он катался на легко двигающейся на петлях двери в квартиру, вцепившись в ручки и поджав худенькие с шишковатыми коленками ножки, обутые в мохнатые тапочки.

– Даша! – заорал радостно Ванька, сорвался с двери, и, подпрыгнув, повис на Дарье.

– Ой, Ванька, ты все такой же худенький! Кушаешь плохо, да?

– Нет! – гаркнул Ванька ей прямо в ухо. – Хорррошо! Но у меня не в коня корм!

– Это кто так говорит про тебя? Мама?

– Нет, папа! Он и про маму так говорит!

– Да, папа наш сам слон, так мы для него задохлики! Так, все, дорогие мои, скорее кофе пить!

В квартире их встретила симпатичная чернокожая барышня – няня Ваньки Мурашова.

– Знакомьтесь! Даш, это наша Орнела. Орнела – это моя русская подруга Дарья, – вторую часть фразы Люда сказала по-французски.

Орнела мило улыбнулась, протянула Дашке ладошку, узенькую, как рыбка:

– Бонжур, Дарья!

Кофе из супермодной кофеварки плевался ароматными мелкими брызгами, наполняя кухонное пространство бесподобным запахом. Ванька дергал то Дашу, то Людмилу, и она от греха подальше выставила его в детскую, попросив Орнелу присмотреть за ним.

– Не боишься за такую экзотику в доме? – смеясь, спросила ее Даша, намекая на чернокожую няню. – Мурашов хоть и слон слоном, но устоять перед такой красотой…

– Боюсь? Боюсь! Но не показываю! Даш, семейная жизнь – это театр. Кручусь и играю порой, как стриптизерша у шеста, чтобы мужу не было скучно! Орнела – не единственная женщина в окружении моего слоноподобного. Одна надежда на то, что французские женщины требуют особого обхаживания, а Андрюха патологически ленив! А вообще-то, Дашка, с мужем мне повезло. Ну, да ты все знаешь.

Дашка знала. Роман Людмилы и Андрея развивался на ее глазах. Школьная любовь. Тот редкий случай, когда она не проходит вместе с последним школьным звонком.

В школе Даша стеснялась Андрея Мурашова. Так сложилось, что дружила Даша только с Людой. Не хотела навязывать свое общество никому, понимая, что со своими проблемами она мало кому интересна. И иногда ей казалось, что Андрей ревнует Людку к ней, потому что подруги проводили вместе все время и в школе и дома.

А с Людой у них не только фантики были. Люда жила с родителями в своем доме на окраине их занюханного городка. В огороде за домом – колодец и баня, а еще избушка – прилепившийся к стене сарая одним боком маленький домик. Избушку эту на зависть всем девчонкам из их класса Людке построил отец.

Пока были совсем маленькими, играли там в куклы и фантики, а как стали постарше – появились и другие игры. Они называли это игрой «в дом», а у Дашки было свое название, понятное только ей одной – «уютие». Слово это она сама интуитивно придумала, от «уют», о котором она, к слову сказать, не имела никакого понятия. Наверное, просто слышала где-то, что если дом, то непременно уют. Ах, как мечтала она тогда хоть о каком-то малюсеньком уютии. Но у нее никогда не было своего угла, да и дома толком не было. И даже диван в их убогой норе был не совсем ее. Он был общим.

А у Люды и дом был, в котором они жили дружной семьей, в котором у нее был свой уголок, отделенный от общей комнаты шторой до пола, которую папа укрепил на толстой палке между стеной и шкафом. И был в том уголке свой диван, и тумбочка, и маленький столик у окна, за которым Дашина подруга делала уроки.

Но все это было таким незначительным по сравнению с избушкой на огороде. Там был свой вход – дверь с крючком, маленькое окошко, на котором Люда повесила симпатичную занавеску, столик, две скамейки, полка. Ну, и игрушки разные. Игрушки скоро стали просто украшением домика – девчонки перестали играть в куклы. Но в избушке любили посидеть. Там без посторонних ушей можно было поделиться девчоночьими секретами.

А весной, когда Даша и Люда заканчивали 9-й класс, отец отдал им в избушку старый проигрыватель. Агрегат был рабочим. Дашка приволокла из дома пластинки – целую коробку. Дома они давно уже были никому не нужны, проигрывать их было не на чем.

Пластинки большей частью были заезжены насмерть. Иголка порой соскакивала в царапину на черном диске и со звуком «вжи-и-и-и-к!» доезжала до конца, не давая прослушать песню.

А на самом дне коробки с пластинками девчонки обнаружили несколько старых журналов «Кругозор», которые они прочитали от корки до корки. Интересные были журналы со статьями о музыкантах, композиторах, певцах. Но самое главное – между страничками журнала они нашли гибкие пластинки голубого цвета. Очень удобно: статья про певца или певицу и к ней дополнение – песни. Вырезай пластинку и слушай сколько душе угодно.

Видимо, журналы эти случайно попали в Дашкин дом – их только полистали, и забросили.

…«Томбэ ля нэжэ…» – всплакнул старенький проигрыватель на чистом французском, и Дашка почувствовала, как по телу у нее побежали мурашки. И почему-то слезы на глаза навернулись. И Людка испытала то же самое. А в конце обе одновременно выдохнули:

– Обалдеть!!!

О чем пел незнакомый певец с голубой пластинки, они не знали. В статье было лишь несколько строк про эту песню, название которой на русский переводилось, как «Падает снег». Сальваторе Адамо. В журнале было несколько фотографий певца. Можно было бы вырезать на память и хранить в школьном дневнике, но тогда пострадала бы статья и другие фотографии. А они были такие красивые! Город с причудливыми домами, с ажурными балконами, Эйфелева башня и Елисейские поля, которые совсем не похожи на совхозные. Это улица такая, главная в Париже. Огни витрин, фонари, мосты и набережные…

Девчонки раз сто прослушали песню, пока она в одном месте не стала спотыкаться на фразе. Даша испугалась, что они испортят пластинку, и ей больше никогда будет не попасть в этот очаровательный мир, в который уводил ее шансонье Адамо.

Пластинку решено было оставить в покое, и слушать не более одного раза в день. А в певца девчонки влюбились.

Как-то раз, когда Даша и Люда слушали песню, в дверь постучали.

– Кто там? – Крикнула по-хозяйски Людмила.

– Девчонки! Это я! Открывайте! – Даша узнала голос одноклассника Пашки Рябинина. «Его тут только не хватало!» – с досадой подумала Даша. Она знала, что Пашка к ней не равнодушен, но разве можно было сравнить его вот с этой французской мечтой, в которую они были безумно влюблены?

Девчонки переглянулись. Пластинку не выключили. Пашке дверь не открыли.

– Что надо? – строго спросила Люда, выглядывая в щелочку двери.

– Люд, мне бы кое-что по математике у тебя посмотреть…

Пашка тогда болел, в школу не ходил, но уроки дома делал, и иногда забегал к Людмиле, с которой жил на одной улице, через дом.

– Откроем? – шепотом спросила Люда у подруги. Она хорошо знала, что Дашка не очень-то хочет общаться с Рябининым, который ей оказывает знаки внимания.

Даша пожала плечами, мол, решай сама, ты же хозяйка!

– Ладно, Рябинин нормальный, ему откроем, – решила Людка. – Ну, заходи, давай, раз пришел.

Пашка втиснулся в дверь, и в избушке сразу стало тесно. Увидел Дашу и покраснел.

– А что вы тут, музыку слушаете?

– Ага! Давай учебник, что там тебе не понятно? – скомандовала Люда. – И поживее, нам некогда.

– Да я понял! Адамо нравится?

– А ты откуда про него знаешь?

– Знаю. Я сам его люблю. И эту песню тоже. «Падает снег» называется. Он тут поет про то, как ждет девушку, А она не придет.

Девчонки во все глаза смотрели на него.

– А ты откуда знаешь???

– Знаю. Я переводил песню…

– Как переводил??? Это же язык французский, а у нас в школе только английский и немецкий!

– Ну, и что?! А мне французская культура нравится. Я сам язык учу, по самоучителю.

Это было так неожиданно, что девчонки, раскрыв рты, смотрели на одноклассника. Вот тебе и на! Они-то думали, что у них тайна такая: Париж, Франция, певец этот с красивым именем Сальваторе Адамо – с ударением на последнем слоге, как сказал Пашка. Они этого не знали. Вот такой Рябинин оказался не простой.