Читать книгу "День свалившихся с луны"

Зиновьев помотал головой, отгоняя виденье.

– Витя, я еду в кино. Если ты хочешь, можешь ехать туда же! Но не со мной. А за мной. И что б я тебя не видел!

– Василь Михалыч, какое кино-то в девять часов утра?

– А все равно – какое! Желательно, хорошее и доброе. Все, братцы, по коням!

Зиновьев сел на водительское сиденье, и тут же почувствовал, как он соскучился именно вот по этому! По дороге, которую сам придавливаешь колесами, по машине, которая послушно двигается по лесному серпантину, по настроению вот такому вот – светлому, восторженному, мальчишескому.

За белым Мерседесом грозно переваливался с боку на бок высокий черный джип, а Зиновьев в зеркало заднего вида рассматривал недовольные физиономии Вити Осокина и водителя Сережи Гаврикова. Такого давненько не было, чтобы он вдруг взбрыкнул и отстранил от работы тех, кто верой и правдой служил ему днем и ночью.

– Ничего, парни! Сегодня случай особенный. Я вам еще на трассе дам чертей! – сказал Зиновьев себе под нос, и действительно вдавил в пол педаль газа, едва только вырвался на трассу. Мерседес легко, как сильный зверь, сорвался с места, оставив позади лесную дорогу, и Василий Михайлович с удовлетворением отметил, что никуда не ушло умение управлять мощной машиной. «Вот уж правду батя говорил: как нельзя разучиться ездить на велосипеде, так нельзя утратить навыки управления автомобилем», – удовлетворенно отметил Зиновьев и сбросил скорость. «Все, хватит парней пугать! Показал удаль и буде!»

Город Петербург встретил туманом и пробками, которые объехать мог только умелец Сережа, но он сегодня был в сопровождении. Зиновьев представил, как он злорадно улыбнулся и сказал Вите Осокину:

– Ну, пусть наш Шумахер поразвлекается, раз решил молодость вспомнить!

– А и ничего страшного! Давненько не стояли мы в пробочке, да не слушали радио «Шансон»! – хохотнул довольно Зиновьев и включил погромче музыку. Он себя не узнавал. Ему хотелось хулиганить, да так, чтобы это заметили, и, заметив, улыбнулись, и чтоб какая-нибудь старушка погрозила ему вслед сухеньким кулачком и беззлобно сказала: «Противный мальчишка!».

К Дарьиному дому они подъехали часа через полтора: довольный Зиновьев и уставшие от погони за ним по городу Витя с Сережей. Если бы не каприз Михалыча, то давно бы на месте были.

– А мне не надо «давно»! Мне надо вот так, как получилось! Я никуда не опаздываю.

– Василь Михалыч, цветы не купили… – сказал Витя, покосившись на двери парадной, за которой вчера исчезла эта художница, ради которой их шеф сегодня устроил такую свистопляску.

– Цветы, говоришь… Не, Вить, не надо цветов. Я боюсь. Я ведь не знаю, как тут встретят, а ты – «цветы»!!! Все, я пошел. Она говорила, что на первом этаже живет. Я так понимаю, что всего две квартиры проверить надо. Ждите меня тут. Витя! Да не сходи ты с ума! Кто там ждет меня в этом «парадном»?! – остановил Зиновьев своего телохранителя, который привычно шагнул к двери. – И вообще, Вить, пора бы уже уяснить, что страшнее врага, чем моя супруга Кира Сергеевна, у меня в настоящее время нет. Но она вряд ли уже пронюхала что-то про девушку Дашу. Я пошел.

«Тьфу-тьфу-тьфу», – сплюнул Зиновьев через левое плечо и вошел в пропахший кошками подъезд. Начитанный Василий Михайлович Зиновьев машинально вспомнил Льва Успенского, писавшего про то, что лестницы старого Петербурга пропахли жженым кофе, на что утонченная Анна Ахматова с возмущением ответила, что в респектабельных петербургских домах на лестницах не пахло ничем, кроме духов приходящих дам. И коль товарищ унюхал запах жженого кофе, то вероятнее всего, его принимали с черного хода, где, скорее, уж пахло кошками, чем кофе…

Зиновьев обожал свой город, как бы он не назывался в разные времена – Петербург ли, Ленинград ли. Он обожал его за то, что жители этого города проссанные кошками подъезды с маниакальным упорством называли «парадными». А еще, в отличие от москвичей, здесь курицу называют «курой», бордюр – «поребриком», пончики – «пышками», проездной – «карточкой», гречку – «гречей», гусятницу или утятницу – «латкой», а белый хлеб – «булкой». «Интересно, а знает ли об этом Дашка?», – снова машинально подумал Зиновьев и позвонился в первую квартиру на лестничной площадке.

За дверью послышались скорые шаги, щелкнул замок, и на пороге возникла Дарья Светлова собственной персоной в цветном переднике, под которым был длинный вытянутый чуть не до колен свитер и толстые шерстяные колготки. Руки у нее, видимо, были в чем-то испачканы, поэтому она мгновенно вытерла их в тряпку, торчащую из кармана передника, и незаметным движением дернула свитер вниз.

Зиновьев смущенно сказал:

– Здравствуй, Даша! Это я. Можно войти?

– Можно. Здравствуйте, Василий Михайлович. Вы – ко мне?

– К тебе. Ты занята?

– Да. То есть – нет. Или …да… В общем, у меня там… – Дарья помахала рукой в направлении кухни. – У меня в духовке запекается… кура!

– Дашка! Ты – прелесть! Ты даже себе не представляешь: какая ты прелесть вместе с этой своей печеной курой!

Зиновьев понюхал воздух, и понял, как он зверски хочет есть.

– Кура готова? – спросил он у Даши.

– Кура? – Дашка опешила. – Ну, в общем-то, готова, но хлеба нет!

– А что есть? – спросил, хитро прищурившись, Зиновьев.

«Ну, вот, Дашка, это твой экзамен! Сдашь его сейчас – и все! А что все? Ее еще надо спросить – хочет ли она это „все“! Да для меня! Для меня – „все“!»

– Ну… есть немного… булки…

Дашка ничего не понимала. Она совсем не знала, как говорят в Москве, и как принято говорить в этом городе. Она не читала Льва Успенского и не знала, что думала о питерских запахах Анна Ахматова. Она просто легко впитала тот язык, на котором говорили обитатели квартиры. Из настоящих, не приезжих горожан, здесь была только Евдокия Дмитриевна. И это от нее у дяди Пети, у Аллочки с Юркой, а потом и у Дашки в обиходе легко появилась «кура» к обеду, «булка» на завтрак и «пышки» по праздникам.

Услышав следом за «курой» еще и «булку», Зиновьев расхохотался.

– Дашка, ты – прелесть! Знаешь, как ты меня порадовала? Ну, что, накормишь меня своей «курой»? Я сегодня, Даш, не завтракал.

– Ну, проходите. Только, у меня к чаю ничего нет…

– Это не проблема. Я сейчас.

Зиновьев достал из глубокого кармана своего долгополого пальто здоровенную трубку-телефон – тогда они еще такие были самые первые – огромные, чуть меньше утюга, – набрал номер, и коротко отдал распоряжение:

– Витя, смотайтесь в магазин и купите еды разной, и к чаю вкусностей, и в семнадцатую квартиру – чай пить.

Потом присел на старый стул в прихожей, по-свойски стянул ботинки.

– Ой, а у меня… больших тапочек нет! – Дашка покопалась для приличия в обувной тумбочке.

– А не замерзну!

– Да, не замерзнете, в комнате тепло. Проходите, пожалуйста!

Зиновьев давно уже забыл, что есть в природе такая смешная мебель, и такие шторы не модные, и настольная лампа с гнущейся «шеей». А тут увидел все это в Дарьином хозяйстве, и сразу вспомнил детство свое полунищее в огромной коммуналке, перешитые батины брюки, коврик настенный с бахромой – мамину гордость.

– У меня без особой роскоши, – Дарья поборола в себе неудобство. – Но меня устраивает. Вам, наверное, смешно, но мне после моей вчерашней исповеди, не стыдно показать вам свое жилище. Только перед друзьями вашими мне будет не очень удобно, когда они придут чай пить.

– Брось ты! Они нормальные парни. Все понимают. А уж как я-то понимаю, ты себе даже не представляешь! Дашка! Я же сам в таких вот вещах вырос. И если честно, то скучаю порой в современных интерьерах по маминым накомодным слоникам, которых страшно любил в детстве. Я играл в солдатиков, и слоники были боевыми индийскими слонами. А потом их объявили пережитком прошлого и мещанством, и понесли люди милых сердцу каменных животин, которых держали в доме на счастье, на помойку… А мама моя не выбросила их. Когда дачу рушили, я их в коробку сложил и домой привез. Жена разоралась… Да. Но это уже совсем другая история.

Потом они вчетвером пили чай, придвинув стол к дивану, потому что стульев не хватило. Сереже и Вите Осокину Дашу представлять было не нужно. Зиновьев только пояснил:

– Парни! Дашка – не только замечательная художница, но и лучший дворник микрорайона! Она этим не хвасталась, это я сам прочитал. Кому интересно – вон на стене вырезка из газеты!

Дашка покраснела.

– Не красней! Тебе что, стыдно за то, что дворником работаешь?

– Нет, конечно! Просто… Ну, написали про меня, вот я и повесила…

– Вот и я про то же: труд – это не стыдно. Но, должен тебе сказать, дворником ты больше работать не будешь. Не женское это дело. Посмотри на свои ручки!

Дашка поспешно спрятала руки под стол.

– Я помогу тебе. Хочешь рисовать – будешь рисовать. Хоть пой! Устрою. А сейчас мы пойдем с тобой в кино.

– Куда?!! – Дарья решила, что ослышалась.

– В кино. Даша, вы подарили мне немало приятных минут, я словно в детство свое вернулся. Так подарите мне еще и кино это, дневной сеанс, а?

Он говорил так, будто они с Дашкой вдвоем сидели в комнате, и не было рядом ушей Вити и Сережи – они вполголоса переговаривались между собой. Видимо, за долгие годы работы с Зиновьевым привыкли быть в тени и слышать лишь то, что нужно было слышать.

– Я даже не знаю… – Дашка засомневалась. – Я, вообще-то, сегодня собиралась купить ботинки!

– Отлично! Едем покупать ботинки! И не только. Куртка тебе новая нужна? Шапка? Еще что там нужно тебе, думай – все купим. А потом – в кино. Можно так?

– Ну… Можно, наверное…

Даша с трудом понимала, что происходит. Она, конечно, думала вчера допоздна об этом человеке, который так ворвался в ее жизнь. Она безумно рада была тому, что Зиновьев, как когда-то Ваня Сурин помог ей. И дело не в новеньких хрустящих долларах, которыми Василий Михайлович щедро расплатился за Дашкины картинки. Дашке немного неудобно было: все-таки таких денег ее работа не стоила. Но деньги ей были очень нужны. Если честно, уже давно хотелось изменить что-то в себе, гардероб поменять. А после того, как она проехалась в зиновьевском Мерседесе, ей просто страшно захотелось преображения. И капитал у нее как раз появился, долларовый. Конечно, Дарья планировала из кучки американских денег потратить совсем чуть-чуть, чтобы еще осталось что-то на «черный день», и хоть настоящих «черных» дней в ее жизни, вроде, и не случалось, привычка экономить легко позволила бы ей и ботинки купить, и куртку, и шапку, и еще бы много чего. Она собиралась на рынок, а Зиновьев прямиком повез ее в центр.

Когда белый Мерседес остановился на Невском у огромного магазина, в витринах которого крутились на манекенах в лучах крохотных софитов шубки, шубы и манто, Дашка сжалась вся, и твердо сказала:

– Я туда не пойду.

– А я туда и не зову тебя. Музыку слушай, и посиди немножко, ладно?

Зиновьев вышел из машины, кивнул Вите Осокину. Дарья видела их отражение в боковом зеркале. Мужчины посовещались о чем-то, и поднялись по ступенькам в магазин. Минут через пять вышел Витя с незнакомым молодым парнем, который открыл заднюю дверцу Мерседеса и легко, как кузнечик, закинул свое тоненькое тельце в салон. Дарья обернулась к нему.

– Здравствуйте, барышня! – молодой человек элегантно поймал Дашкину ладошку и слегка коснулся ее губами. – Эдик.

– Даша.

Парень окинул Дашу цепким взглядом с головы до ног, и выдал:

– Хорошие данные. Цвет волос удивительный. Про глаза – молчу. Боюсь, этого комплимента мне Василий Михайлович не простит никогда. Рост – 165—170, вес – 55, размер 46, нога… Ногу не видно!

– Тридцать шесть… Босоножки – тридцать пять… – Удивляясь всему, произнесла Дарья.

– Тридцать шесть и тридцать пять! Отличный размер. Золушка! Ну, что ж, милая Золушка, ждите-с!

Он дважды повторил свое «ждите-с!», улыбнулся Даше красиво, и снова легко, как кузнечик выпорхнул из Мерседеса.

То, что происходило с Дашей Светловой, было сказкой наяву. Золушка, у которой появился принц хоть и на железном, но белом коне. Принц был, правда, совсем не молод. И Даша относилась к нему, как к старшему другу, как к Ване Сурину, а не как к кавалеру. И понять не могла, почему Зиновьев уделяет ей столько внимания. И не просто внимания. Все это стоило огромных денег.

Когда из магазина вышел Витя Осокин, загруженный по самую макушку пакетами с названиями известных европейских фирм, Дашка все поняла. Нет, она, конечно, догадалась обо всем раньше. Еще тогда, когда в Мерседес впрыгнул этот бойкий магазинный кузнечик. Даша бы ни за что не вышла из машины и не пошла бы сама в этот супермодный магазин, в котором она ни разу за годы своей питерской жизни не была, даже из простого женского любопытства не заходила! Зачем??? Ведь она не собиралась там ничего покупать.

Это Зиновьев хорошо понял, и поступил, как истинный джентльмен, устроил все наилучшим образом. Когда он плюхнулся на водительское место, и за ним легко закрылась дверца, Дашка спросила:

– Это …все… мне?

– Тебе. Не отказывайся, пожалуйста, ладно? Я понимаю, что ты все понимаешь, что это дорого, и «тэдэ», и «тэпэ». Это не дороже денег. А деньги… Даш, время показало, что они радость приносят только тогда, когда их есть на что тратить с радостью.

– Вам не на кого тратить их с радостью?

– Неа… Не на кого. Так получилось. Ты за мою выходку не обиделась? Ты гордая, я вчера это понял. Я ужасно боялся. Но я надеялся, что ты поймешь, что это искренне. Ты очень красивая. И взрослая девушка. И одеваться взрослой и красивой девушке надо красиво. И я рад, что могу тебе в этом помочь. Я знаю, ты сейчас скажешь, что так не бывает, что тут что-то не то. Все бывает, и все так. Я не молод, и сентиментален, а сентиментальность ищет выхода. У меня совсем недавно не стало мамы, и я осиротел. «Сиротство, как блаженство»…У кого это написано? Не помню. Так вот, сиротство, как блаженство.

– Бэлла Ахмадулина.

– Молодец! Точно! Читала?

– Нет, кино смотрела, а там песня. Запомнила.

– Ну, тоже хорошо. Я, наверное, тоже оттуда вынес. А как мамы не стало, так слово это «сиротство» ощутил всем организмом. Знаешь, она болела, уже не ходила совсем, а я этого не замечал. Потому что был дом, где она меня ждала, была она, живая, с глазами, в которых всегда были искорки. Даже когда уходила туда, глаза такими оставались. Я это хорошо запомнил. И в ту же минуту понял: все! Все кончилось! Я один остался на всем белом свете. Родственники есть. Но это все не в счет. Нет ее. И тут же ощутил это самое сиротство взрослого человека. И ты знаешь, в чем блаженство?

Даша вопросительно посмотрела на Зиновьева.

– Оно в одиночестве.

Зиновьев замолчал. И молчал долго. Даша погладила его руку, которая сжимала ручку переключателя передач.

Зиновьев посмотрел на нее.

– Ты поняла меня?

– Поняла. Ты… Ой.. Вы…

– Давай на «ты», так проще.

– Ты ощущаешь потребность в понимающем тебя человеке, ты хочешь его дарить. Я не ошиблась. Я читала. Раньше так говорили, и на открытках писали: «Кого люблю – того дарю». «Дарю» – то есть одариваю. Я знаю, что это такое. Знаешь, сколько я своих работ подарила? Вижу, что нравится человеку, а купить не может. Вот и дарила, потому что знала, что они принесут именно этому человеку огромную радость. По глазам видела. Но это, и вот это, – Даша кивнула на пакеты с обновками. – Это принципиально разные вещи.

– Вот-вот, девочка! «Принципиально разные»! То, что делаешь ты, и вот эти тряпки, которые нужны нам, чтоб элементарно не замерзнуть – это принципиально разные вещи. Поэтому, и обсуждать не будем. Я буду рад, если тебе понравится. Мы сейчас заедем к тебе, ты все посмотришь, примеришь, а потом, давай все-таки в киношку, а? На дневной сеанс…

Дома Даша аккуратно распаковала вещи, купленные для нее в одном из самых модных питерских магазинов. Боже мой! Чего там только не было! У нее не то, что никогда не было таких вещей – она даже не мечтала о них.

Дашка коротко поплакала над ворохом этих со вкусом подобранных импортных штучек, явно присоветованных Зиновьеву этим шустрым кузнечиком Эдиком, который знал толк в одежде.

Но слезки девичьи быстро высохли, и Даша радостно улыбнулась своему отражению в зеркале.

…Зиновьев услышал, как скрипнула дверь парадной, и увидел, как вытянулись лица у Вити и Сережи, с которыми он разговаривал в ожидании Дарьи. Василий Михайлович медленно развернулся, и окаменел. Нет, можно сколько угодно говорить о том, что одежка, по которой встречают, – не самое главное в человеке. Конечно, это так, и народную мудрость оспаривать никто не будет, но, черт возьми, что же она делает-то, эта хорошая одежка да еще с прехорошенькими девушками!

Уютная короткая шубка из рыжей лисички была Дашке удивительно к лицу. «Все-таки, Эдька классный стилист! – подумал про себя Зиновьев. – Я думал, что платиновой блондинке никак не пойдет рыжий мех, а он разглядел то, что лиса не совсем рыжая, а с серебристыми вкраплениями».

И джинсы на Дашке были просто супер! И сапожки короткие из светлой замши с меховыми отворотами. И было все это ей так к лицу, что когда она дома все это примерила, и, налюбовавшись на себя в зеркало, всплакнула, то дала себе слово: впредь никаких страшных вещей, которые уродуют женщину.

– Дашка! Красавица! – Зиновьев покрутил ее, полюбовался со всех сторон. – Все! Теперь – в кино!

Они нашли кинотеатр, в котором показывали старые советские фильмы, и купили билеты на «Полосатый рейс». До начала сеанса было больше часа, и Василий Михайлович потащил свою очаровательную спутницу в кафе, упорно называя его «буфетом». Витя и Сережа куда-то испарились, и не мешали Зиновьеву общаться с Дашкой, которая не могла налюбоваться на себя. В кафе она села напротив большого зеркала, и украдкой посматривала в него. Зиновьев видел это, и улыбался. Глазами. А потом не выдержал и расхохотался:

– Дашка, я ревную тебя к этой шубе и ботинкам! Знаешь, вчера, когда ты была в своей жуткой куртке, мы с тобой целый вечер сидели в кафе, и ты смотрела только на меня. А сегодня ты на меня совсем не смотришь! Ты смотришь на себя. Тебе нравится?

– Очень.

– Я так рад!

…В кино он держал Дашку за руку, и ей передавалось от него, словно по высоковольтным проводам, малейшее движение его души, каждый судорожный вдох-выдох, который он старался погасить в себе. Его пальцы отзывались на пульсацию ее руки: они начинали трепетать, и чтобы унять этот трепет, Даша сжимала их крепко своими длинными тонкими пальцами. Зиновьев отметил, что впервые за время их не очень долгого знакомства, пальцы у Дашки не были холодными.

А вот кино они почти не видели, хоть и старательно смотрели на экран и смеялись там, где надо было смеяться. Но все это как-то автоматически. Мыслями же оба были где-то далеко от этого полутемного зала, от старой смешной комедии.

«Еще бы понять, что со мной происходит», – думала Даша, пытаясь заснуть. Сон не шел к ней. Она перемерила все свои обновки, заворачивалась перед зеркалом в мех рыжей лисы, строила глазки, замирала, словно перед объективом фотоаппарата, и снова примеряла наряды – шубка с джинсами, шубка с брюками, шубка с юбкой. Потом разложила все красиво на полупустых полках трехстворчатого шкафа-монстра, доставшегося ей по наследству от соседей. Шкаф сразу стал полным, и, укладываясь спать, Дашка даже приоткрыла створку, чтобы перед сном видеть свое богатство.

А сон не пошел, хоть ты умри! Даша извертелась, в ожидании его, потом включила ночник, почитала книжку, которая «дежурила» у нее под подушкой. Она ничего не поняла из прочитанного, выключила свет, свернулась клубочком, и стала считать слонов.

В это же самое время на своей комаровской даче совсем не юный Ромео – Василий Михайлович Зиновьев – выворачивал себя наизнанку вечным вопросом «Что делать?», над которым русские писатели еще в позапрошлом веке ломали умные головы и перья.

«…Я уже не молод, но и не стар. Я еще могу даже родить ребенка и успею его воспитать. Нет, рожу-то, конечно, не я. А вот воспитать, обеспечить, выучить – это я все успею. Я не болею. Почти. Я здоров, физически и морально. Я, наконец, нормальный мужик. Ну, женатый. Но все же знают, что это только видимость, что семьи никакой нет. Есть только Миша. Но то, что у меня с Мишей знают не многие…»

Киру Болдыреву, веселую симпатичную студентку, Вася Зиновьев приметил в сквере у «первого меда». Он не долго ломал голову, как и чем взять девушку. Он просто подошел, оттеснил сопливых студентов-первокурсников, подхватил симпатичную Кирочку под ручку, и увлек ее в сторону, кинув молодежи через плечо: «Ребята, я сейчас верну вам вашу красавицу!»

Возвращать Киру он не собирался. Он, как раз наоборот, собирался пригласить ее погулять. А еще лучше – посидеть где-нибудь в прохладном зале ресторанчика, угощая ее мороженым и пичкая коктейлями на любой вкус.

Кира, привыкшая к вниманию сверстников на курсе, была явно польщена: парень, зацепивший ее на виду у однокурсников, был не прост: хорошо одетый, с кейсом в руке, которые тогда входили в моду и назывались «дипломатами», с едва уловимым тонким запахом явно не советского парфюма. Все это сразу бросилось в глаза и в нос первокурснице Кире Болдыревой. А потом уж она рассмотрела, что у Васи и глаза красивые – голубые-голубые, как небо, и тренированные, с буграми мышц, руки, будто под кожей перекатывались огромные картофелины, и фигура ничего себе – он был выше Киры, которую низкорослые девицы с курса называли не иначе, как «дылда». Зиновьев был хоть чуть-чуть, но выше дылды Киры Болдыревой, и это было приятно – не придется рядом с ним сутулиться.

И вообще он был не похож на ее кавалеров-недомерков уже тем, что был старше их – разница в два-три года – это уже, считай, взрослый мужчина. Таких у Киры никогда не было. И преимущества Зиновьева перед остальными были налицо. Уже через неделю Кира на зависть всем однокурсницам пришла на занятия в новеньких джинсах и рубашке «сафари». Это был высший пилотаж по тем не избалованным модой временам. И сидели эти вещи на студентке Болдыревой так, что можно было только удивляться тому, как их удалось подобрать по ее, скажем прямо, не совсем стандартной фигуре.

А все было просто. В обмен на нежности Кирочки Болдыревой, заключавшиеся в страстных поцелуях в парадном ее дома на Фонтанке, Вася Зиновьев так ловко снял с нее (нет, совсем не то, что тут можно было бы подумать!!!) … мерки, что сшитые вещи «сели» как надо и на тощей попе, и на не очень пышной груди. И были это не какие-нибудь штаны-дерибас, а настоящие джинсы, из отличной ткани нежно-голубого цвета, с заклепками в местах соединения швов, с лейблами и металлическими украшениями. В общем, настоящие ковбойские штаны. И рубашка, о которой Кирочка Болдырева даже мечтать не могла. Такую даже у фарцовщиков надо было искать с собаками. И не факт, что нашлась бы.

Вася не просто шил модные вещи. Он еще и изобретал свои элементы, которые украшали эти вещи. У Зиновьева уже тогда работало несколько мастеров, которые не простыни строчили, а по классным лекалам шили наимоднейшие вещи. Сначала просто на заказ, индпошив, так сказать. А потом все больше на продажу. И уж, конечно, не на государство работал Вася Зиновьев и его подпольные сотрудники. Отсутствие реальной возможности «делать деньги» заставляло предприимчивых людей строить свою экономику – теневую.

В общем, Вася Зиновьев был цеховиком. Если можно так сказать, честным частным предпринимателем, о которых в ту пору принято было говорить слова не очень лестные – барыга, спекулянт, делец. Все это Вася пропускал мимо ушей, так как знал, что никакими махинациями не занимается. Он просто умел классно шить модные вещи. И в свой бизнес он привлек таких же рукастых людей. На свои собственные деньги купил необходимое оборудование. Ткани и фурнитуру не воровал, а доставал путем хоть и не совсем праведным, но, если честно, то не таким уж и преступным. И все едино, деятельность эта по тем временам была более чем незаконная. И занимались такими предпринимателями в ту пору сотрудники специального отдела – ОБХСС. Тогда поговорка такая была: «В СССР теми, кто недоволен, занимается КГБ, а теми, кто доволен – ОБХСС». Борьба с хищением социалистической собственности была поставлена на широкую ногу. И никому дела не было до того, что некий предприниматель ничего не расхищает, шьет штаны из грубой ткани, привезенной ему по блату из-за границы знакомыми моряками, что сам покупает нитки и иголки, сам занимается ремонтом и наладкой оборудования, сам придумал, как выбивать из металла заклепки, и машинку для их установки, считай, изобрел сам.

Было главное, что ставило Васю Зиновьева в один ряд с преступниками – расхитителями социалистической собственности: он с государством родным не делился. Налоги не платил. Да еще и эксплуатацией работников занимался. И никого не волновало, что сами эксплуатируемые были просто счастливы оттого, что пашут не на дядю какого-то за сто рублей, а на родного «дядю Васю», который платит им честно и столько, что хватает на безбедную жизнь.

О своем бизнесе, Вася Зиновьев, конечно, не звонил на каждом углу, но те, кому надо, о нем знали, так как шила в мешке не утаишь. Но даже с учетом взяток нужным людям, и дани бойцам, которые прикрывали бизнес от других лиходеев, в кармане у Васи оставалось на приличную жизнь в таком городе, как Ленинград. А если учесть, что Вася был человеком разумным, в авантюры не кидался, не уважал кабаки и карточные игры, не любил продажных женщин и не гнался за излишней роскошью, то денежка у него водилась, и не малая. И был Василий Зиновьев жизнью своей весьма доволен. А природная аккуратность и осторожность позволяли ему избегать общения с сотрудниками правоохранительных органов, которые такими вот довольными людьми занимались. И слава Богу! За экономические преступления – в особо крупных размерах – наказание было суровым – смертная казнь. И хоть у Василия Михайловича Зиновьева размеры были не «особо крупные», гусей он старался не дразнить.

Роман у Василия Зиновьева с Кирочкой закрутился с того самого первого дня. Нельзя сказать, что Кирочка в Васю-предпринимателя влюбилась. Ей больше льстило то, что кавалер у нее модный, ее одевает, устраивает ей праздники: то поход в ресторан вечером, то поездку на теплоходе, то модный спектакль, на который билеты не достать.

А еще у Васи Зиновьева был собственный автомобиль – роскошь по тем временам неслыханная. И хоть Вася сам очень любил пешие прогулки по любимому городу, Кирочку катал с удовольствием. Когда у него время было.

А времени свободного было мало, и Кирочка недовольно надувала губки, когда Вася говорил ей, что занят, что у него работа, или что он уезжает в командировку. Правда, и отходила она быстро. Все решали подношения, которыми Вася Зиновьев баловал девушку.

Потом Василий Михайлович сам себе говорил – «Добаловал!», но тут уж, как говорится, что выросло, то выросло! Кира Сергеевна очень скоро стала Зиновьевой, и Васей крутила, как хотела. Ему было не жалко денег ни на Болгарию, в которую отправлял отдыхать супругу, ни на золотые украшения, которые Кирочке скоро уже некуда было цеплять и навешивать, ни на тряпки. Ее уже не устраивали вещи, которые производил Вася и его товарищи. Ей хотелось импортных шмоток, доставать которые было трудно, но можно, если очень хотелось, и были деньги.

И вот это-то более всего убивало Васю Зиновьева. Получалось, что вещи, которые он – не шил, нет! создавал! – Кира Сергеевна не ценила. Ей по душе были тряпки, которые были хуже, и качеством особым не отличались, но которые пошиты были «за бугром». Да и так ли уж «за бугром»?! Как-то из Одессы Кира привезла джинсовую юбку, сшитую Васиным мастером Федотычем, только одесские торговцы обвешали ее цветными этикетками и упаковали в фирменный мешок. Но шов, знаменитый шов Федотыча, Вася отличил бы из ста таких же! Да и каждый Васин мастер оставлял на вещи свою мало кому приметную метку, по которой ее можно было узнать.

В общем, из-за юбки этой они разругались страшно. Вася Зиновьев, совершенно не склонный к скандалам и выяснениям отношений, тут не уступил супруге. Чего ради было уступать? Он гордится тем, что производит. Страшно переживал за то, что не может официально зарегистрировать свою фирму и честно писать на этикетке что-нибудь типа «В. Зиновьев и компания», не может расширить производство, поставить его на широкую ногу. Но гордиться тем, что есть, он мог совершенно обоснованно.

А Кира Сергеевна с ее дурацкой выходкой все испортила. Вася пытался объяснять ей, что она не права, что не в фирменной этикетке дело, а в том, как все сработано. Кира Сергеевна не слышала мужа. Она разоралась, топала ногами, а в знак протеста взяла в руки большие портновские ножницы и искромсала юбку, приговаривая при этом:

– Твоя, говоришь, вещь? Твоя?!! Ну, так вот и получи за свою! Я не твой самошвей у одесситов покупала, а импорт! Все вы хитрожопые бырыги!

Слово это, как хлыстом ударило, Васю. Вот же шкура барабанная! Он ее, как куклу одевал-обувал, на зависть подругам, которым не по карману были такие вещи, а теперь, значит, он еще и барыга?! А то, что дражайшая с самого замужества ни дня не работала, это как?!!! А то, что рожать не хочет – это куда годится?!!!

Слово за слово – и супруги Зиновьевы узнали друг о друге много приятного и удивительного. А под конец ссоры надавали друг другу тумаков, кто докуда достал. Вася был готов на все, даже на развод. Но Кира Сергеевна вовремя одумалась, изобразила сердечный приступ, на чем все и закончилось.

В болезненность ее Василий Михайлович, конечно, не поверил, но выяснять ничего не стал. Он уже привык к тому, что в доме его есть жена, и ничего менять не хотел в своей жизни. У него было какое-то не модное чувство ответственности за женщину, которую он привел в свой дом, которая с его позволения не работала все эти годы, и как дикий зверек, привыкший к клетке и хозяйским харчам, не смогла бы добывать себе пропитание на воле. Васе было не жалко этих самых харчей, потому что его средств хватало с лихвой не только на сосиски с макаронами, но и на дефицитную икру.

Словом, конфликт замяли, но обидчивый Василий Михайлович стал другим, совсем другим. Поубавилось щедрости, спрятались ласковые слова, которыми он нередко награждал Кирочку. Он еще помнил в ней ту полунищую студенточку, которая с восторгом приняла его ухаживания, и отвечала на его доброту лаской. Не замешанные на любви отношения быстро сделали из милой «дылды» Кирочки Болдыревой злющую мегеру Киру Сергеевну Зиновьеву, которая всегда была всем на свете не довольна, научилась ворчать и фыркать даже на родителей мужа, а Васю своего использовала как большой кошелек, только и всего.