Читать книгу "День свалившихся с луны"

В классе у них все девчонки влюблялись в актеров. В Шварцнеггера, например. Нет, в жизни у них, конечно, были реальные мальчишки, а вот в мечтах… Мечтали же все о красавцах с телеэкрана.

А у Люды с Дашей влюбленность была необычная. Ну, кто еще знал в их классе, да и во всей школе, про этого французского шансонье, бельгийца сицилийского происхождения? Никто! Даже не слышали про такого.

И вдруг объявился Пашка Рябинин, который, оказывается, его тоже знает. И не просто знает, а даже песню его немного переводил. И вообще, французской культурой интересуется, и учит язык по самоучителю.

Все лето, и даже всю следующую осень они были влюблены без памяти и до слез. Чувства эти требовали какого-то выхода, и Дашка даже подумывала о том, не ответить ли на предложение любви и дружбы Пашке Рябинину? Людмиле же не мешала большая любовь общению с Андреем Мурашовым! Но, Даша, видимо, к реальным отношениям не была готова, и потому от Пашки убегала, на записки его не отвечала.

И еще она очень гордилась тем, что у нее любовь к певцу с красивой фамилией Адамо с ударением на последнем слоге, была крепче, чем у Люды, потому что ей не приходилось выбирать между ним и одноклассником.

…С наступлением осенних холодов проигрыватель перенесли в Людмилин закуток в теплый дом. Там девчонки тоже порой слушали «Томбэ ля нэжэ», но вместе с переездом за занавеску в общий дом, исчезла та удивительная аура, которая была в избушке на огороде.

Да еще и старшая сестра Людки – Надежда, услышав, как у девчонок за занавеской начинал петь французский шансонье, заглядывала к ним, и, смеясь, спрашивала:

– Влюбились, что ли?

И громко кричала в кухню:

– Мам! Пап! А наши девчонки-то, похоже, втрескались в кого-то, грустные сидят и песню жалостливую слушают.

В общем, разрушилось все. Каждая из них тайно стала любить этого бельгийско-сицилийско-французского красавчика. Фото из журнала они честно поделили между собой поровну. А пластинку… У Даши дома проигрывать ее было не на чем, поэтому, уезжая в Питер, она оставила ее подруге.

Потом, в Петербурге, у нее появился проигрыватель, но вот пластинку эту старую достать было невозможно.

Как-то во время своей первой поездки в Париж, Даша, прогуливаясь в Люксембургском саду, увидела двух уличных музыкантов. Она опустила в шляпу несколько монет и сказала название песни:

– «Томбэ ля нэжэ», пожалуйста!

Музыканты переглянулись, грустно улыбнулись Дарье, согласно кивнули, и заиграли знакомую мелодию. Жаль, Людки тогда не было с ней на прогулке. Очень жаль. Хотя, ей там, в Париже, проще: пошла и купила диск песен любимого певца! Даже два. И один подарила Дашке. Как там перевел Паша Рябинин?… «Падает снег… Ты не придешь сегодня вечером. Падает снег. Тебя нет здесь, я один…»

– Песня про то, как девушка своего парня продинамила, и он чуть не околел на холоде! – прокомментировал бессмертное творение Адамо Андрей Мурашов, застукав двух уже совсем не юных, но сентиментальных барышень, изрядно принявших по случаю встречи в Париже молодого Божоле Сюперьёр, за исполнением «Томбэ ля нэжэ» не стройным дуэтом.

– Андрюша! Какой же ты толстокожий слон! И за что я тебя обожаю?! – Люда нежно прижалась к мужу. Даша невольно залюбовалась ее. Давно ли подружка ее, Людка Данилова, была угловатой и резкой, простой девочкой из забытого Богом северного российского захолустья. И вот какая она стала – почти что парижанка Людмила Мурашова. К большому удовольствию Дашки, Люда, обретя не просто столичный, а парижский лоск и шарм, осталась нормальной подругой. Она не зазналась и искренне была рада встрече. И не хотела, чтобы Дашка переселялась в отель.

– Даш, ну, мы и не поболтали толком! – запричитала она, когда Даша все-таки засобиралась вечером в свой отель.

Андрей тоже уговаривал ее остаться, но Даша остановила его:

– Андрюш, я же только приехала! Слово даю – мы еще встретимся! Но жить мне удобнее там. У меня ведь не просто отпуск! У меня еще и рабочие будни! Я уже завтра встречаюсь с одним знакомым художником, а послезавтра в этот отель приедет мой новый приятель с подругой из Голландии. Так что, я буду все дни в бегах. Но к вам выберусь еще не раз! Еще успею вам надоесть!

– Я не узнаЮ тебя, Даш, и я безумно рад, что ты стала такой! – Андрей красиво приложился к Дашкиной ручке, а Дашка потрепала его по макушке:

– Дюша! Что я вижу – уже редеет твоя шикарная прическа!

– Разглядела! Дашка, это предмет моих переживаний. Думаешь откуда это???

– Есть две версии. Первая – вытер на чужих подушках. Вторая – Людка из ревности прическу попортила!

– Ревность Людмилы Александровны не имеет границ, и вторая версия с учетом первой могла бы быть хорошим оправданием. Но вы, девки, обе ничего не понимаете в мужском организме! Это мыслям в голове тесно, вот они там и чешутся! И, заметьте, это практически мужская особенность. Лысые тетки встречаются редко.

Даша уехала в отель вечером. Номер в Аполло Опера она забронировала еще в Петербурге. Отель не большой, и достаточно скромный. Будь Дарья одна, она бы выбрала что-нибудь другое для проживания. Но ее голландский друг Франк – человек в средствах хоть и не стесненный, считал, что платить за ночлеги в Париже вдвое, а то и втрое больше – безумие. Он сам выбрал этот отель на тихой улочке Де Дуэ, вблизи Больших Бульваров и Монмартра.

Правда, и квартал парижских «красных фонарей» тоже тут был. И Дарью немного помучали сомнения по поводу выбора отеля ее голландскими друзьями. Был в этом какой-то намек. Впрочем, ей и самой хотелось пожить в таком месте, откуда пешком можно легко дойти до Мулен Руж и Опера Гарнье, где стоило лишь завернуть за угол дома, и вот он, как на ладони, высокий, ослепительно белый и воздушный, словно свадебный торт, Сакре-Кёр. А из Дашкиного окна, что под самой крышей на шестом этаже хорошо было видно силуэт Эйфелевой башни.

Самый парижский вид, лучшего и желать было нельзя…

Даша любила отели. Для нее каждый раз это был ее новый дом, который ей предстояло обживать. Даже если это был дом всего на два дня, Дашка делала из него свой дом. Вещи в шкаф, сумку на колесах подальше с глаз долой, косметику, щетку, зубную пасту – в ванную, тапочки на ноги.

Даша выглянула из окна, под которым далеко внизу жила своей привычной жизнью парижская улица Де Дуэ. В лавке на углу белозубые арабы торговали до глубокой ночи фруктами. Жилой дом напротив, в котором почему-то было совсем мало освещенных окон, огромной серой глыбой нависал над мостовой. Дом заворачивался своим тяжелым телом за угол, и весь этот угол на первом этаже сиял, словно мастерски ограненный бриллиант – там находился ювелирный магазин, и в ярко освещенных витринах его днем и ночью нежились драгоценности.

Вид за окном, звуки за стеной, новая постель, душевая кабина в ванной – Даша знакомилась со своим временным домом. И он ей нравился.

Затренькал тихонько телефон на низком столике. Даша сняла трубку.

– Дарья, добрый вечер! Как вы добрались? Как устроились? Как встретил Вас мой Париж?

Поль Лежье, француз русского происхождения, с которым Даше предстояло познакомиться. Он радовал ее письмами, грустными, проникновенными. Он писал их так красиво, что Даша делала ему комплименты, и советовала серьезно подумать о карьере писателя.

«Милая русская барышня Дарья! В Париж постучалась весна, а в мое сердце – влюбленность. Я стал беспокойным, плохо сплю и постоянно думаю о той, которая живет на севере России в самом красивом городе мира. Я думаю о Вас. Я просыпаюсь утром, и пытаюсь угадать, что снилось Вам этой ночью. Я поливаю свои орхидеи в зимнем саду, и мысленно дарю Вам самый красивый экземпляр моей коллекции – Калипсо. Я еду на работу, и представляю, что Вы сидите рядом со мной, и я рассказываю Вам о Париже.

Какое счастье, что у меня была моя русская бабушка! Это дает мне возможность общаться с Вами, милая Дарья, на самом красивом языке, который позволяет мне выразить мое восхищение Вами! Я перечитываю Ваши письма, и чувствую, как близки мы с Вами духовно. Для меня это очень важно. И я не устаю благодарить судьбу за то, что в море виртуальных посетителей всемирной «паутины» я нашел именно Вас…

Я буду рад встречать Вас в Париже, и, конечно, я покажу Вам удивительный пригород Парижа Сен-Женевьев де Буа, и знаменитое русское кладбище, где упокоилась и моя русская бабушка. Я знаю, что Вы хотите посетить это место притяжения каждого русского человека…

Целую Ваши руки, милая Дарья!

Жду Вас в Париже. Мечтаю-мечтаю-мечтаю о нашей встрече в весенней Франции.

Поклон Вам от моих родителей, которые рады будут встречать Вас у нас дома.

До встречи, всегда Ваш Поль…»

Вот так вот. У Дашки замирало сердце от его писем. И хоть она хорошо понимала, что образ человека из Сети и его реальное воплощение – это, как говорят в Одессе, две большие разницы, такие письма ее радовали. И даже Зиновьев замечал, что она совсем другая была иногда. Даша не докладывала ему, что это связано с ее почтовым романом и проникновенными, но не очень частыми посланиями от Поля Лежье.

– Здравствуйте, Поль! – Даше понравилось, что французский кавалер позвонил ей сам, в самый первый вечер в Париже, нашел ее в отеле – она заранее сообщила Полю, где остановится. – Спасибо! Париж прекрасен! Я из зимы в весну попала! Я счастлива!

– Когда мы увидимся, Дарья? Я очень жду этой встречи…

– Завтра у меня сложный день, Поль! А потом – запланированные встречи с друзьями и деловыми партнерами. Я думаю, через несколько дней. Вам это будет удобно?

– Я буду звонить Вам вечером, Дарья, и мы откорректируем наши планы. Вы все так же хотите побывать на русском кладбище?

– Да, очень. И надеюсь в этом на Вашу помощь.

– Отлично! Тогда я не буду вас отвлекать. Желаю Вам сладких парижских снов сегодня, и чтобы у вас получилось все, что Вы наметили! До завтра?

– Спасибо! До завтра!

Даша положила трубку. У нее было хорошее настроение, домашнее, ласковое. Она приняла душ, просушила волосы, и легла под теплое невесомое одеяло. Спать не хотелось совсем. Даша слушала звуки улицы и думала о своем побеге от Васи Зиновьева. А в окно смотрела на нее большая белая луна. И была она совсем не такая, как в Питере, и уж совсем-совсем не такая, как тогда, в Комарово. Потому что тогда она была на двоих, а сейчас светила только ей одной. И она грустно понимала, что одной ей совсем не нужен этот необычный лунный праздник. И ни с кем другим, кроме Михалыча, тоже не нужен. Потому что это он тогда все придумал, про то, что они свалились с луны. А еще она думала о том, что вот сейчас рядом, на этой вот улице, и на соседней, и в соседнем округе, и в дальнем пригороде спят, вернее, не спят, парижане, и, любуясь на луну, строят планы, которым никогда не суждено сбыться. Только сегодня в таинственном мерцании небесного светила они даже не догадываются об этом. Просто пока что у них – праздник…

Утро было настоящее, весеннее, в приоткрытое окно влетали звуки города, к которым примешивались птичьи радостные голоса. А еще утро было напоено запахом парижской весны, в котором угадывалась нотка прошедшей зимы, теряющаяся в симфонии наступающего тепла.

Даша понежилась от души, впитывая в себя это утро. Надо было вставать, собираться на встречу в частную галерею художника Анри Террье, который ждал ее на переговоры с утра пораньше.

Даша достала из чемодана узкую юбку до колена, туфли на тонком высоком каблуке, простой серый свитер, который хорошо подчеркивал фигуру, и тонкий шелковый шарфик. Она повяжет его на голову, хвостиками назад, а потом, когда разденется, он дополнит ее простенький наряд.

Дашку в таком наряде не отличить от парижанки. Ну, разве что туфли выдают. Каблуки – это, все-таки, серьезное испытание для женщины, и парижанки в повседневной жизни все больше стараются обходиться без них. Зато все остальное – не подкопаешься. Почти ноль косметики, минимум украшений, простая прическа. «Она хоть бывшая, но подданная русская… Она такая же москвичка, как была…» Сколько их, бывших москвичек, петербурженок, псковитянок, одесситок, жительниц иных больших и малых городов приехало сюда, чтобы в одну минуту стать парижанками. Кто-то стал, и не отличишь. А кто-то, как ни пытался, так и не сумел обратить внутрь себя отстраненный взгляд, и глаза выдавали их – не парижанки, нет. «Кто знает, может они еще и на луну воют по ночам от одиночества и безысходности» – машинально подумала Даша.

Художник Анри Террье встретил Дарью радостно. Не смотря на то, что у него в этот день было много гостей даже в этот ранний час, он вежливо спихнул их на супругу свою, очаровательную скуластенькую и синеглазую Мари. Она приветливо улыбнулась Даше, прочирикала мужу что-то, – Дарья поняла, что она спросила, как долго он будет занят. Анри мило улыбнулся в ответ, коротко ответил, как отрубил, что-то типа «это мое время», и увлек Дашу в комнату переговоров.

Он немного говорил по-русски, но совсем немного. «Привет», «Как жизнь?», «Как здоровье?», «Поговорим о делах?», а потом пригласил к разговору переводчика. У него явно не было русской бабушки…

Переговорами Дарья Светлова осталась довольна. Анри Террье, судя по всему, тоже. Они договорились в принципе. Остальное – детали, которые Дарья планировала утрясти позже.

Полтора дня Даша посвятила выставкам, которые порекомендовал ей художник Анри Террье. Она воспользовалась его именем и осмотрела уникальную домашнюю коллекцию ювелира с русской фамилией Тарабьев. «Еще один француз, у которого была русская бабушка!» – подумала Даша. Но «мсье Тарабьев» по-русски, как говорится, был ни в зуб ногой, а фамилия его традиционно для французских «ударялась» на последний слог. Так что, бабушка тут была не при делах! Ну, а работы ювелира были ого-го какими! Даша не просто посмотрела украшения, но и кое-что приобрела для себя – браслет в виде сцепившихся лапками-крючками паучков. Вещь эксклюзивная, уникальная. На внутренней стороне замка гравировка – фамилия мастера. Дорого. Но и красиво! Даша тут же надела украшение, которое на тонком запястье смотрелось просто бесподобно. Ну, и пусть французские женщины не носят все это по будним дням! В конце концов, Дарья Светлова – не французская женщина. Пока. Да и русская женщина всегда остается русской, даже если попадает жить в Африку! Она и там будет носить золотые и серебряные украшения, а не пластиковые и деревянные кольца в носу, и будет варить борщи, а не строгать салаты из одуванчиков с гусеницами.

Вечером третьего дня на рецепции в отеле Дашу ожидала записка от голландца Франка де Витта, который поселился в номере «12а» вместе со своей подругой Сигрен. Они приглашали Дашу на ужин в ресторанчик на площади Бланш.

Далее в записке значилось время и номер столика.

У Даши еще было пару часиков для того, чтобы отдохнуть после путешествия по городу, которое она по большому счету совершала пешком. Она с превеликим удовольствием растянулась на постели, закинув руки за голову. И в ту же минуту запищал ее мобильный в сумке.

Даша догадалась, кто это. Зиновьев. Каждый день в одно и то же время.

– Але?!

– Здравствуй, девочка… – голос у Зиновьева был грустный-грустный.

– Бонжур, Михалыч! Гуляете с Мамочкой?

– Как всегда… Как ты? Как Париж?

– Париж стоит, а я гуляю пешком, сегодня вот зверски устала. Но все равно очень рада!

– Я тоже рад за тебя! Ну, а как твои друзья? А как кавалеры?

– Ой, Михалыч! Хитрющий ты! Ну, скажи честно, второе ведь тебя больше интересует!

– Больше. Ты права.

Даше совсем не нравился голос Зиновьева. Грустный очень. Ну, она же дернула от него в Париж не погулять, и дала ему понять, что не просто так. Ну, зачем он так говорит??? Так, что ей от его звонка не совсем хорошо! Ну, все же, вроде, давно обсудили: он – занят, она – свободна! А у свободной женщины, как известно, могут быть отношения с мужчинами.

Дашка помолчала.

– Даш!

– Да?!

– Ну, не молчи!

– Не молчу! Я сейчас собираюсь в ресторан со своими голландскими друзьями.

«Сыр голландский!» – машинально подумал Зиновьев с неприязнью.

– Этот Франк приехал со своей подругой Сигрен. Или Сигреной – не знаю, как правильно! Представляешь, он знает в Париже места, где собираются какие-то сумасшедшие любители аргентинского танго. Обещал меня взять на танцы! Хобби у него такое!

– Молодец!

– Кто? Он? Или я?

– И он. И ты! Потанцуй! Наверное, это очень романтично.

– Михалыч, у меня к тебе большая просьба: не ревнуй, ладно?!

– Не могу!

– Сможешь! Надо смочь!

– Ладно, Даш, не будем об этом, хорошо? Мы же друзья! И я очень жду твоего возвращения. Целую.

Зиновьев первым отключился, не дожидаясь ответа.

У Дашки испортилось настроение…

А далеко в Питере в сквере у своего дома Василий Михайлович со злостью поддал палку, попавшую ему под ноги, за которой тут же с лаем помчался Мамочка, решив, что хозяин собрался с ним поиграть…

Голландец Франк оказался совсем не таким, каким его представляла Даша. Впрочем, ей это, по большому счету, было безразлично. У него была подруга Сигрен – флегматичная пшеничная блондинка, встретившая Дашу без особой радости. Она не задавала вопросов, хотя, при ее желании Франк мог бы перевести Дарье то, что ей хотелось бы узнать. Он говорил на «великом и могучем» не так, как обладатель русской бабушки Поль Лежье, но достаточно сносно. И, что очень понравилось Даше, был приветлив и любознателен. Он не обращал внимания на подругу, которая скучно клевала итальянскую пасту и лениво попивала вино.

– Дашка, я очень рад наша встреча! Дашка, мы с Сигрен будем в Париже только два дня, и я не есть любитель смотреть архитектуру, здания и Лувр! И я не любитель, Дашка, залезать на Эйфель-сооружение. Это скучно! Я буду приглашать тебя показывать тебе свой Париж!

Дарья вежливо улыбалась и кивала Франку, а сама думала: «Ну, вот, еще один, желающий показать мне „свой“ Париж! Черт бы вас всех побрал!»

Ужин прошел, как принято было писать в газете «Правда», в «непринужденной дружественной обстановке»! Даша с Франком мило болтали, Сигрен сонно скучала, потягивая красное вино. По окончании мероприятия каждый расплатился за себя. Потом Франк проводил Дарью в ее номер, расшаркался у двери, приложился к ручке, и напомнил, что утром они отправляются гулять по Парижу.

– Я зайду за тобой ровно в десять, хорошо?!

«Рановато вообще-то!» – подумала Дарья, но согласно кивнула – не удобно отказываться, потом отоспится.

Через час ей снова отзвонился Зиновьев, и, заикаясь, спросил:

– Дашка, как этот сыр голландский тебе, а?

– Никак!

– Ну, что, совсем «никак»?

– Михалыч, не парься! Совсем никак!

Зиновьев тихонько вздохнул – Дашке показалось, с большим облегчением.

– Дашка! Какая у вас программа на завтра?

– Завтра он меня гуляет по Парижу. Но не просто так, а по каким-то злачным местам, где танцуют танго.

– Ты будешь с ним танцевать?

– Я не умею!

– Он научит! Дашка, я ревную!

– Я слышу.

– Я завтра тебе позвоню, и ты расскажешь. И если этот сыр будет к тебе приставать, я прилечу, и сделаю из голландского французский с синей плесенью!

– Хорошо! Договорились.

– Даш! Спокойной ночи и снов под небом Парижа. – Зиновьев снова стал грустным. – Дашка, а… луна есть?

– Есть. Но она тут другая…

– Квадратная, что ли?

– Нет, круглая, но …другая. Ты понимаешь? И я об этом тоже вчера думала… Михалыч, не мучай меня, а?! Давай спать. У тебя ведь уже на два часа больше, чем у меня. Ну, бай?

– Бай-бай, – грустно откликнулся Зиновьев. – Целую тебя, до завтра.

И снова первым выключил телефон.

Даша проснулась рано. Спустилась в ресторан, где ее уже ждал горячий кофе со свежими круассанами. Вышколенный официант, улыбаясь, кивнул ей любезно:

– Бонжур!

– Бонжур! – Весело откликнулась Даша.

Официант залопотал по-французски, решив, что русская мадмуазель понимает его. Дашка помотала отрицательно головой, показывая, что если и понимает, то не так шустро.

Потом устроилась за столиком у окна, и, не торопясь, приступила к завтраку. Она ждала, что вот-вот появится Франк с подругой, но их не было. Даша взглянула на часы: без четверти десять. Скорее всего, голландские друзья уже позавтракали.

Она поспешно допила свой кофе, раскланялась с официантом, порадовав его улыбкой: «Мерси!», и поднялась в свой номер.

Она быстро собралась, и в ожидании стука в дверь открыла путеводитель по городу. Читала и посматривала на часы. Стрелки упорно отсчитывали время, двигаясь вперед по замкнутому кругу, а Франка все не было. Она прождала его почти два часа и около полудня отправилась в номер «12а».

Прислушавшись возле двери, и услышав только тишину, Даша решительно постучала. Почти в ту же секунду дверь в апартаменты распахнулась, и Даша едва не ослепла: на пороге стоял абсолютно голый Франк де Витт. Худосочный, но крепкий, с рельефом мышц, в том числе, с «кубиками» на животе. Ну, и при достоинстве…

Даша смущенно кашлянула, но «сыр голландский» внимания на это не обратил, а как раз наоборот, руки развел, приглашая входить:

– Дашка! Я проспал! Сигрен, подъем!

Подруга Франка только недовольно фыркнула.

Дарья проходить не стала, попятилась в коридор: не ровен час еще и подруга в наряде Евы выйдет!

– Я вас жду внизу! – Даша скользнула в нишу к узкой винтовой лестнице, и там уже расхохоталась во весь голос. Вот это номер! Вот это нация – дети сущие, стыда не ведающие!

Ей пришлось прождать еще не менее получаса своего учителя аргентинского танго, и Даша уже мысленно проклинала тот день и час, когда согласилась на эту встречу. Все-таки эти иностранцы чудненькие: полиглотничают, танго танцуют прямо на улице и разгуливают нагишом среди бела дня в отеле.

Наконец, с лестницы скатился Франк, в легкой куртке, светлых брюках, с тощеньким рюкзачком на плече. Он театрально подхватил Дашку под руку и увлек ее к выходу.

– А как твоя подруга?! Она что, с нами не идет?!!

– Не идет! Она еще спит. А потом пойдет смотреть архитектуру, здания, музей. Она не любит танго. Она мне не компаньон!

Франк трещал без умолку, вставляя иногда в русскую речь не знакомые Даше слова, тут же сам себя поправлял, подыскивая подходящее русское слово.

Он был очень смешной, этот «сыр голландский». Дашке он нравился, но, как бы это сказать, как друг, – не более. «В общем, за него Михалыч может даже не переживать! Не жених! К тому же, со своим самоваром… голландским!»

Что их сблизило, так это желание мерить Париж собственными ногами. Голландец оказался выносливым. Он постоянно совал свой длинный нос в карту, и уверенно шлепал по улицам, прогретым солнечными лучами, поминутно спрашивая:

– Дашка! Тебе нравится?

Дашке нравилось, и она согласно кивала. Он ловил ее руку, и, как ребенка, тащил за собой.

– Слушай, а Сигрен не обидится, что ее не взяли?

– Нет, не обидится! Мы с ней иногда надолго расстаемся, иногда даже на месяц. Она в Бельгии живет. Потом соскучимся, и встретимся. А вчера мы сильно-сильно ругались…

– Из-за меня?

– Нет! Из-за меня! А вернее, из-за нее! У нее скверный характер! Не согласный. Вот ты, Дашка, человек согласный, а Сигрен – нет. Она хочет замуж. А я пока не могу жениться.

– Почему?

– Смотри. Мне 38 лет. Я имею дом и хорошую работу, еще я имею кота Томми. Но я хочу иметь диплом компьютерного программиста. Я учусь уже 12 лет!

– Ого! Это где ты так учишься долго?

– Сначала – колледж, сейчас – Университет. И я не хочу это заканчивать. Я еще учиться хочу!

– Так сделай проще: женись и учись! А она пусть детей нянчит!

– Она пока не хочет детей! Она хочет семью, чтоб она и я. Понимаешь? Только она и я. Без Томми! Поэтому, я пока не хочу жениться. Я хочу учиться. И хочу ждать, что она полюбит мой Томми, как люблю его я!

– Батюшки светы! Нам бы ваши заботы! – Подумала вслух Даша.

Она представила на минуту себя и Зиновьева и вот всего-навсего Томми между ними, вместо Мишеньки в придачу с Кирой Сергеевной. Да Дашка бы этого Томми в нос целовала бы! Нет, все-таки про загадочную русскую душу писатели перехватили! Русская душа может и загадочная, но нараспашку, и всем понятная. Чего не скажешь о душе голландской. Взять хотя бы закидоны эти с аргентинским танго!

Компанию с аккордеоном на набережной Сены Франк увидел издалека. Он сорвал с плеча рюкзачок, и, размахивая им, завопил во все горло. Потом они обнимались-целовались друг с другом. Как выяснилось позже, Франк видел всех впервые. Такой коммуникабельности Дарья просто обзавидовалась! Она не умела так вот запросто к чужим людям да с поцелуями.

А потом Франк учил ее элементам настоящего аргентинского танго. Сам он двигался легко и красиво, четко попадая в ритмичный музыкальный рисунок. Даша не успевала за ним, и ноги у них путались поначалу.

– Не смотри на ноги! – командовал ее партнер, уверенно ставя нужную ногу в нужное место. – Смотри не вниз, смотри мне в глаза! Вот так! Уже лучше! Уже угадываешь, и ритм появился. Дашка! Ты так легко учишься! Ты хороший ученик, Дашка!

Это было так необычно! Набережная Сены, человек с аккордеоном, присевший на раскладной стульчик у каменного ограждения реки, и люди разных возрастов, сбившиеся в пары, скользили по асфальту мостовой, страстно выделывая фигуры танца, завоевавшего мир.

Дарья устала, чуть не задохнулась с непривычки.

– Слушай, а откуда ты знаешь, что тут собираются люди потанцевать?

– О-о! Дашка! Это мое хобби! Я все знаю. Я захожу Интернет, смотрю карту, адрес, расписание. Сегодня танцуют здесь, и еще в трех местах. Завтра в других. Это не только в Париже. Это в разных городах есть не только в Европе, но и в Америке.

– И ты везде бываешь?!!

– Нет, везде не получается! Везде – это дорого. Но я умею выбирать выгодный тур, и я уже много где танцевал!

Сначала он загибал пальцы, считая, где побывал со своими танцевальными гастролями. Потом снова потянул Дарью танцевать, и теперь уже загибал ее чуть не до земли и замирал над ней в красивой позе. Дарья охала и ахала. Даже фитнес, которым она порой истязала свою тушку, не выбивал ее так из колеи. А ее партнер без устали танцевал и был счастлив!

– Дашка! Немного больше темперамента! Раз-два-три, раз-два-три, раз… – отсчитывал он ритм.

Наконец, Дарья взмолилась:

– Франк! Все! Я больше не могу!

– Эх, ты, девочка! Как ты посещаешь дискотека? Там так надо крутиться!

– Какие дискотеки? Ты с ума сошел! Я уже старая для дискотеки! Я на них давно не хожу! А если честно, я на них и не ходила…

– Тогда тем более – тебе надо сделать то, чего не было!

– Я, кажется, уже сделала! Ты уж извини, но у меня от танцев уже позвоночник на асфальт высыпается!

– Что-что-что??? По-русски, пожалуйста!

– Это поговорка такая современная.

– Я поговорки ваши не очень знаю. Дашка! Я тебе даю урок аргентинское танго, а ты мне давай урок русского.

– Хорошо, только эту поговорку я тебе не буду в качестве урока объяснять, хорошо?

– Скажи, Дашка, почему про русский язык говорят, что он богатый? У нас богатый человек, коммерсант, банк…

– Ну, это просто! В русском языке очень много слов. И какое-то одно явление, действие можно описать разными словами.

– Например?

– Ну, например… Например француз скажет «томбэ ля нэжэ», – проявила эрудицию Даша. – А по-русски можно сказать, кроме того, что это «падает снег», еще и «сыплется снег», «метет снег», «валится снег». Понятно?

– Да, мне понятно. У нас богатый, это когда много денег, а у вас – когда много снега!

– Ну, да, – усмехнулась Даша. – В Сибири, например!

– О, Дашка, Сиберия – это красиво! я хочу приезжать к тебе в Сиберия!

– Я живу в Петербурге…

– Ну, и что? Это уже не Сиберия? Жалко!

Так, рассуждая о русском языке и географическом кретинизме Франка де Витта, они добрались до отеля глубоко за полночь. О-о-о! Улица, на которой располагался отель, была настоящим скопищем пороков. Тут тебе и проститутки, лениво курившие на тротуаре в ожидании клиентов, и сутенеры, цепко ощупывавшие взглядами каждого позднего пешехода, и трансвеститы с грустными лицами. А витрины магазинов, днем совершенно не приметные, к ночи раскрылись во всем своем бесстыдстве, приглашая купить секс-товары, а от приглашений в пип-стрип-шоу просто рябило в глазах. В общем, еще то местечко!

Ей было немного страшновато, а ее голландский друг совершенно спокойно рулил в нужном направлении, и, казалось, что он совсем не чувствует усталости. Дашка же проклинала себя за то, что согласилась на этот аргентинский марафон, и когда ее голландский приятель, прощаясь, сообщил, что завтра он намерен снова…

– Нет, нет и нет! Завтра я просто не смогу подняться!

– Но ты еще не получила хороший урок аргентинское танго!!!

– Ничего! Я думаю – не в последний раз!

– Нет, конечно, не в последний! Дашка! Ты мне доставила сегодня много удовольствия – прими мои благодарности.

Голландец раскланялся, приложился к ручке Даши Светловой, и она с облегчением скрылась за дверью своего номера. Ноги гудели несносно. Хотелось в ванну, хотелось чаю и в постель. И хорошо бы почитать!

Зиновьев позвонил час назад, когда Дашка с Франком шли в отель. Говорили они не очень долго. И договорились, что он не будет больше перезванивать Дарье, принимая во внимание ее дикую усталость.

Дашка едва не уснула в душевой кабине. Она уже задремала, согретая мелкой водяной горячей «пылью», но ее потревожил стук в двери. Сначала просто требовательный, а через минуту просто наглый.

Дарья вылезла из пены, закуталась в белый халат, закрутила волосы полотенцем, и открыла, не спрашивая «кто там?».

И зря. В номер к ней ввалилась Сигрен, которую пытался остановить Франк.

– Дашка! Это кошмар! Сигрен! Это кошмар! Не надо никаких ночных разговоров. Дашка! Ее надо уложить спать! Она очень много пила вино, она есть очень сильно не трезва.

Подруга «голландского сыра», видать, хотела выяснять отношения, но два обстоятельства ей мешали это сделать. Первое – она была ни в зуб ногой в «великом и могучем». Второе – она не смогла бы это сделать по причине полной несостоятельности – дама с трудом стояла на ногах.

– Франк! Что случилось? Что ей нужно?

– Ей нужно спросить у тебя, чем ты лучше ее?

– Объясни ей, что все относительно!

– О, этот великий еврей Эйнштейн! Дашка, тут Сигрен впереди нас с тобой. Про теорию относительности она знает очень хорошо, Дашка! Сигрен – математик и физик!

Подруга Франка, между тем, прорвалась к столу в номере Дарьи и водрузила на него бутылку вина. И широким жестом пригласила всех к столу. Дашка поморщилась. Пить ночью в номере отеля с иностранным гражданином и его сумасшедшей гражданкой, которая не говорила по-русски, она не хотела категорически.

– Франк! – взмолилась Дарья. – Я не могу! Я устала. Кроме того, я практически не пью. И самое страшное – я ненавижу пьянство. Это у меня в крови, как у пьяницы – алкоголь!