Читать книгу "День свалившихся с луны"

Но абсолютно всему на свете приходит конец, и хорошему, и плохому. Всему. Проблемы с нелегальным бизнесом свалились на Василия Михайловича Зиновьева одновременно с известием, что он станет отцом. И если о первом он все хорошо понял сам, и начал вовремя подчищать концы, раскидывая бизнес по разным рукам, то второе нечаянно подслушал в разговоре жены с ее подругой Светой Силиной. Они сидели на кухне, пили коньяк и говорили о Кириной беременности, когда Вася вошел в дом тихо-тихо, сковырнул с ног легкие туфли и начал обшаривать пол под вешалкой в поисках тапочек.

– Вася знает? – услышал он голос Светы, и весь превратился в одно большое и чуткое ухо.

– Нет еще. Я даже не знаю, говорить ему или нет. Ты же знаешь, как он ждет этого ребенка! А я еще сама не знаю, нужно мне это все или нет.

Жена говорила громко, на надрыве. Василий Михайлович услышал все.

– Ты же знаешь, у него проблемы. – Кира щелкнула зажигалкой. «Закурила, зараза! И это во время беременности-то!» – с ненавистью подумал Вася. – Знак вопроса, что там дальше со всем будет. Да и еще куча сомнений у меня на этот счет…

Василий Михайлович вошел в кухню – ни одна досочка любовно уложенного мастерами новенького паркета не скрипнула.

– Ну, и какие-такие сомнения-то у нас? – спросил Вася жену с порога.

Дамы вздрогнули, Кира выронила сигарету. Василий Михайлович поднял ее, затушил в пепельнице, и, глядя в глаза жене, твердо сказал:

– С сегодняшнего дня ты не куришь! И не пьешь! Ешь витамины и слушаешь классическую музыку – детям это полезно.

Он выплеснул в раковину остатки коньяка из пузатого фужера на короткой ножке, закрыл бутылку и задвинул ее за чайный сервиз, которым Зиновьевы никогда не пользовались.

– Что ты себе позволяешь? – вскинулась было Кира, но осеклась.

– Все выяснения отношений потом, – наигранно мягко и любезно сказал Зиновьев, и удалился, как кот на мягких лапах, в свою комнату.

Вечером у Зиновьевых состоялось выяснение отношений. Кира Сергеевна рыдала, доказывая мужу, что сейчас ребенка заводить не время, что она не уверена в завтрашнем дне. Вася и сам не был в нем уверен. Совсем не был. Более того, он чувствовал, что тучи вокруг него сгустились не шуточные. И было это все не на пустом месте. Конечно, он делал все возможное для спасения бизнеса. Да и не столько бизнеса, сколько капитала, но вцепились в него сильно. В руках у Зиновьева к тому времени уже совсем не подпольная пошивочная мастерская была. Джинсами и юбками уже никого было не удивить – этого добра хватало уже и в магазинах, и на рынках. И Василий Михайлович с его предпринимательской жилкой, давно занимался другими делами, приносящими совсем иные доходы. И спрос за этот бизнес был иной.

Но и при всем при этом, Зиновьев твердо стоял на своем: ребенок должен родиться. Кира Сергеевна плакала и заламывала руки, орала и уговаривала. Но Вася, ее мягкотелый Вася, был тверд, как скала.

Последнее слово его упало на Киру Сергеевну, как бетонная плита:

– Значит так, если ты что-то сделаешь, если ребенок не родится, убирайся к чертовой матери! Без выходного пособия и куда хочешь. Отныне твое относительно благополучное существование зависит исключительно оттого, будет у нас ребенок, или нет! Я все сказал!

Вася тяжело встал, и ушел в свою комнату, оставив Киру Сергеевну наедине с ее горькими мыслями. Такого она от него не ожидала. Наоборот, думала, что он согласится с ее доводами. Теперь же Кира поняла, что уговаривать Васю – смысла нет. Сама во всем виновата – нечего было со Светкой трепаться так, что Вася стал свидетелем разговора.

Была еще одна причина глубоких расстройств Киры Сергеевны: большие сомнения в том, что отец будущего ребенка – ее муж. Да-да! А что тут удивительного?!! Была у Киры Зиновьевой помимо семьи и другая жизнь. И что? Пусть кинет в нее камень тот, у кого такого в жизни не случалось? Да при ее-то вольности и свободе!

В общем, эти-то сомнения и были главной причиной переживаний. Конечно, давно пора было завести ребенка. Вася ждал его, хотел. И все условия для этого были. А сейчас? У Васи проблемы. И у нее проблемы. Да еще и какие! Но и остаться без всего того, к чему она привыкла, Кира Сергеевна не могла себе позволить. Это было неразумно.

Вася загремел через два месяца. Пока был под следствием, ему донесли по-дружески, что супруга была ему не очень верна, и сама сомневается в том, кто отец ее ребенка.

В ответ на это, Зиновьев через адвоката передал Кире Сергеевне письмо: «Я все знаю. Но в любом случае этот ребенок мой. Условие в силе: не родишь – убирайся ко всем чертям!»

На словах адвокат передал Кире, чтобы она не переживала о материальной поддержке, муж ее обещает в полном размере.

Кира Сергеевна немного успокоилась, но решила попробовать избавиться от беременности, и свалить все потом на выкидыш, случившийся по причине больших переживаний.

Странно, но муж то ли почувствовал это, то ли донес кто, но ровно через неделю после попытки вытравливания плода при помощи бабки из псковской деревни, Кира Сергеевна получила от мужа письмо следующего содержания: «Если ты убьешь ребенка, знай: жить тебе ровно столько, сколько мне сидеть!» И Кира Сергеевна почувствовала, что Зиновьев не шутит. К счастью – или к несчастью! – попытка избавления от ребенка оказалась неудачной. На два месяца раньше срока Кира Сергеевна родила мальчика, а чтобы подлизаться к Васе, назвала мальчика Мишей – именем внезапно ушедшего в мир иной свекра. Кроме проблем, которые родились вместе с ребенком, появившимся на свет прежде времени, бабкины ядовитые настои тоже сыграли свою роковую роль: мальчик почти ничего не видел.

Когда Кира Сергеевна узнала это, с ней приключилась истерика. Зиновьев же написал ей, что ему этот ребенок нужен любым, и нужды в средствах на массажистов и травников Кира Сергеевна не знала. Деньги в большом толстом конверте ей регулярно привозили не знакомые ей люди. Они же помогали устроить мальчика к лучшим врачам, привозили продукты и лекарства, делали необходимый ремонт, отправляли Зиновьеву с ребенком на лучшие курорты, отвозили на машине на дачу.

И Кира Сергеевна потихоньку стала забывать, что между ней и мужем разверзлась огромная пропасть. Все было, как всегда, только Васи Зиновьева не было дома. И еще у нее появилась забота в виде Мишеньки, к которому Кира Сергеевна скоро привыкла. Она полюбила ребенка, и даже съездила в храм и попросила у батюшки прощения за то, что не хотела его рождения. Вот только признаться в том, что она виновата в его слепоте, у нее духу не хватило, и она все списывала на недоношенность ребенка. Да, может, так оно и было.

Что касается похожести Мишеньки на Зиновьева, то тут Кира не могла определиться. Он был похож на нее. Худенький и долговязый, с остреньким подбородком, как у Киры, с близко посаженными глазами, которые практически не видели игрушки, которые мать показывала ребенку. Лишь на яркий луч фонарика зрачки мальчика реагировали, и врачи дарили Кире надежду на то, что может быть, когда-нибудь, Мишенька прозреет. Ну, и еще была большая надежда на операцию. Но, увы, и операция не дала результата: Миша Зиновьев видел лишь тени и яркий свет.

За те долгие восемь лет, что Зиновьев отсутствовал дома, мальчик вырос. Виделись они лишь однажды, когда Кира по требованию Василия Михайловича привезла Мишутку на свидание.

Зиновьев до боли в глазах всматривался в черты лица мальчика, который по документам был его сыном и носил его фамилию, и не видел в них себя. Совсем не видел. Правда, и чужого никого не видел. Он вообще не умел определять – на кого похожи дети в семьях. Правда, Кира Сергеевна и Мишенька между собой были очень похожи. Если бы Зиновьев знал, кого он должен разглядеть в своем сыне, то он, может быть, и увидел бы. Но на счастье он не знал, с кем супруга ему изменяла. Мог бы, конечно, докопаться до истины, даже сидя за высоким забором. Но не стал. И это спасало его от ревности. Ее не было.

Огорчало Зиновьева лишь то, что мальчик не тянулся к нему, и даже шарахался, когда Зиновьев пытался его приласкать.

Василий Михайлович, будучи нежным и ласковым сыном, до седых волос называвшим самую близкую и любимую свою женщину «мамочкой», никак не мог этого понять.

Вася трепетно обнимал мальчика, а он вырывался из его объятий, и, глядя мимо своими не видящими глазами, жалобно пищал: «мама!». И было от этого Васе Зиновьеву очень горько.

Они тогда промучились втроем три дня, и Зиновьев, с трудом подбирая нужные слова, сказал жене:

– Не терзай его больше. Не привози. Приеду – привыкнет.

Но Миша так и не привык к отцу, вернее, не стал для него таким близким, каким был он сам для своих родителей. И Зиновьеву как-то пришла в голову мысль, что таким образом невинное дитя мстит своим родителям: матери – за первоначальную нелюбовь и желание избавиться от него еще до рождения, отцу – за то, что он исчез из его жизни задолго до появления на свет. И еще… И еще, может быть, за то, что в жизни этого ребенка Василий Михайлович Зиновьев оказался каким-то лишним, будто не на свое место сел…

Миша был очень одинок, хоть с годами Кира уделяла ему все больше и больше времени. Но, видимо, все это было совсем не то, и совсем не так.

Он не знал этого мира, не видел игрушек и картинок в книжках. Пока был маленьким, он познавал мир на ощупь, а, повзрослев, стал, как будто, стесняться своего состояния. И если с матерью он был еще близок, то с отцом отстраненно вежлив, не более. И как не пытался Зиновьев заинтересовать его, вытянуть на общение, получалось все это у него не очень хорошо.

И Киру Сергеевну это вроде бы даже радовало! Это давало ей большие преимущества перед Зиновьевым.

Отмяк Миша немного лишь тогда, когда, отчаявшийся заполучить сыновнюю любовь Зиновьев, купил ему специальный компьютер для слепых, работавший на азбуке Брайля, и пригласил для обучения уникального педагога-специалиста.

Миша быстро научился набирать тексты, выходить в Интернет и пользоваться электронной почтой. Он познакомился с такими же, как он сам, слабовидящими людьми, и жизнь его изменилась.

Миша стал более общительным. И не только со своими новыми виртуальными друзьями, но и с родителями.

А потом у Зиновьева появилась Даша. Кира Сергеевна каким-то особым женским чутьем распознала, что в жизни мужа что-то изменилось, и это что-то – есть реальная угроза всей ее размеренной жизни. И хоть к этому времени в семье Зиновьевых речь не шла не только о любви, но и о дружбе, Кира Сергеевна завелась не на шутку. Если раньше ей было до лампочки, где Зиновьев проводит время, и она была только рада, когда он уезжал на дачу вместе с его дурацким псом, то теперь она просто выходила из себя и устраивала ему концерты, нарушая договоренность, заключенную ими сразу после его возвращения домой из дальних и не очень ласковых краев. Суть договора была проста: у каждого своя жизнь, и только для Миши они – семья.

Дашка стала для Зиновьева всем на свете: любимым и ласковым ребенком, которого ему хотелось баловать, подружкой, с которой они ходили в кино и на выставки, обсуждали наряды актрис и модные коллекции модельеров. Но самое главное – Даша стала для Василия Михайловича Зиновьева любимой. Он сразу это понял, но боялся самому себе признаться в том, что случилось. И боялся оттолкнуть ее от себя. Рядом с ней Зиновьев задыхался, и его словно кипятком окатывало с головы до ног. Его недавняя смелость и удаль исчезли без следа. Все, чего хотелось ему, это держать в своих руках Дашкины длинные пальцы с аккуратно обрезанными ноготками. Он не покушался на ее свободу, не стремился сорвать поцелуй. Он переживал с ней то, что переживают не искушенные в любви девочки и мальчики, когда друг к другу их влечет по-особенному, когда от одного только взгляда поднимается волной радость непостижимая. Он как будто опоздал на четверть века, потерялся во времени.

Конечно, оба они понимали, что долго так продолжаться не может. И как бы они не притворялись, как бы не играли в дружбу, то притяжение, которое между ними возникло, должно было в один прекрасный момент взорваться новыми отношениями.

В квартире у Дарьи все быстро привыкли к присутствию Василия Михайловича Зиновьева, который не скрывался от соседей. Дядя Петя по-свойски называл его «Михалычем» и увлекал в свою комнату «показать кое-что».

Дашка смеялась и расспрашивала Зиновьева, что это за «кое-что»?

– Фотографии и открытки. Старого города и людей. Он ведь приезжий, дядя Петя-то, а такое про Ленинград и его историю знает!

Зиновьев крутил головой, следя за Дашкой, которая ловко сновала за его спиной: чашки – на стол, книжку – на диван, утюг – в угол, халат – не гвоздик за шкафом. Все быстро и сноровисто.

– Даш, ну, остановись ты! Я не успеваю следить за тобой – сейчас голова отвалится! – взмолился Зиновьев.

– А ты не следи! – Дашка подошла к нему со спины и положила руки на плечи.

Зиновьев замер, как заяц в клетке у удава. Сердце у него заколотилось сильно-сильно, как у мальчика-школьника, которому доверяли изо дня в день только портфель девочки-одноклассницы носить от дома до школы и назад, а тут вдруг разрешили войти в квартиру.

И он вошел. Робко и не смело.

Зиновьев поймал своими руками Дашкины руки у себя на плечах. Он подносил их попеременно к губам, нежно прикасался к тонким пальчикам, и у него дико кружилась голова от запаха цветочного мыла.

Затылком он чувствовал Дашкину грудь и от этого на макушке у него шевелились волосы, а вдоль позвоночника пробегал мороз, словно кто-то невидимый ледяными пальцами прощупывал каждый позвонок. И вдруг, словно сосулька резко растаяла: сверху вниз под рубашкой пробежала-обожгла холодная капля.

Зиновьев неуклюже выкрутился на стуле, выворачиваясь в Дарьиных руках так, чтобы она оказалась перед ним.

Он боялся, что она испугается и убежит. Но она не убежала, и это стало большим открытием для Зиновьева.

«Она ведь должна понимать, что я сейчас ее поцелую, – думал лихорадочно Вася Зиновьев. Вернее, не думал, конечно, а чувствовал. – И по идее она должна убежать».

Но Даша бежать не собиралась. Зиновьев тихонько потянул ее к себе, и она не сопротивлялась. Как раз наоборот. Пальцы ее запутались в его волосах на затылке, а он прижался ухом к ее груди, слушая, как колотится у нее сердце, как вздыхает она где-то в высоте.

– Даша, а можно… я останусь сегодня у тебя?… – выдохнул Зиновьев и замер.

– Нет, – еле слышно ответила ему Дашка. – Не могу здесь. Если хочешь, поехали куда-нибудь.

– Ко мне на дачу!

– Можно и на дачу, лишь бы там тепло было.

– Там тепло и уютно. Тебе понравится.

– А твоя жена?

– Моя жена, Даша, это то, про что иногда мужчины пишут на сайтах знакомств – «женат для вида». Нет, когда-то все это было по правилам, и даже по любви. Но все изменилось. Брак есть. Семьи нет.

Зиновьев помолчал, слушая тишину и Дашкино дыхание. Потом выбрался из ее рук, посмотрел снизу вверх, и с мольбой в голосе попросил:

– Даш, поехали сейчас. А?

– Поехали.

Она так просто это сказала, так легко согласилась, что у Зиновьева сразу отлегло от сердца, и он перестал переживать за то, что кто-то может подумать про него, что он, старый козел, волочится за молодой девушкой.

А кто собственно возраст для любви устанавливает? Да и не старый он совсем. Подумаешь, сорок «с хвостиком»! А в душе – пацанские пятнадцать, не больше!

– А как же Витя с Сережей? Они с нами поедут?

– До дачи! Я бы их прогнал, но не получится. Ну, да они проводят нас, и по домам, а мы затопим камин, и будем греться у огня.

– Ну, поехали! Только… Как же мне утром на работу?!

– Погоди.

Зиновьев вышел за дверь, и Даша услышала, как он постучался к соседу.

Даша быстро переоделась, пока он отсутствовал, побросала в сумку косметическую мелочевку. Потом посмотрела на себя внимательно в зеркало, провела расческой по волосам, улыбнулась себе. Щеки у нее полыхали. «Господи, что я делаю?! Он женат! У него семья, сын! И он мне нравится. Что делать? Опять этот вечный вопрос!»

Дверь скрипнула. Зиновьев с порога улыбнулся Дарье:

– Я с дядей Петей договорился обо всем. Он тебя подменит. – сказал он почему-то шепотом.

– Здорово! – тоже почему-то шепотом ответила ему Дарья.

Дорога до дачи стала для Зиновьева настоящим испытанием. Они сидели с Дашей на заднем сиденье автомобиля, и постоянно сталкивались то плечами, то коленями. И всякий раз Зиновьева словно током прошибало. А еще он чувствовал себя курочкой на жердочке, которая топчется в поиске опоры и не может ее найти, он не мог дождаться, когда уже закончится эта бесконечная дорога.

В Комарово было тихо и снежно. Ветер лихо гулял в соснах, и они поскрипывали, отчего казалось, что за домом ходит кто-то большой и тяжелый.

Зиновьев отдал распоряжения Вите и Сереже, закрыл ворота, и поспешил к дому, где под качающимся на ветру фонарем стояла Даша. Он взял ее за пушистый воротник, аккуратно подтянул к себе, потерся носом о холодную щеку. Дашка доверчиво прижалась к нему, и Зиновьев снова почувствовал, как кто-то не видимый ледяными пальцами перебирает позвонки у него под одеждой.

– Бр—р-р-р! Скорее в дом, скорее топить камин!

Зиновьев обстучал ботинки о деревянные ступени крыльца, схваченные с двух сторон резными перилами, и загремел ключами у двери.

…Из дома потянуло теплом.

– Ой, а тут уже натоплено! – Дарья удивленно понюхала воздух.

– Тут, как в городе, все топится. Даже если хозяев дома нет. И вода горячая есть. Раздевайся, Даш! Вот тебе тапочки. Или хочешь – валенки дам! Они из оленя, «пимы» называются. Тепло будет!

Даша кивнула – «давай пимы!»

Она утонула в этих оленьих сапожках, потопталась в прихожей у зеркала, и шагнула в гостиную, где Зиновьев уже суетился у камина, выкладывая в его прокуренном организме хитрым способом щепочки с берестой и сухие поленья.

– Ой, как ты здорово моих звериков развесил! – Даша пришла в неописуемый восторг от выставки, которую устроил Зиновьев из ее картинок.

Зиновьев стоял на коленях перед камином. Он чиркнул по большому – специальному – коробку длинной, словно спица вязальная, спичкой, и аккуратно поднес ее к растопке.

– Ну, вот, загудел! Сейчас разгорится, уютно будет. Дашка, как я рад! – Зиновьев обнял Дарью, потерся носом в ее висок. – Я даже не думал, что у меня такое может быть…

– Какое – «такое»?

– Ну, как?! Романтичный вечер, даже ночь, луна, и любимая девушка. Дашка, я ведь влюбился в тебя. Что ты улыбаешься? Я серьезно!

– Я улыбаюсь, потому что мне приятно. Я тоже серьезно. И я тоже, наверное, влюбилась, Михалыч…

Дарья помолчала и продолжила.

– Знаешь, после всего того, что случилось у меня с Зайчиком, я думала, что уже никогда – никогда! – никому не поверю. Да и не хотела. Мстила всему роду мужскому, мальчикам этим безмозглым! А тут – ты…

«Ты, может, думаешь, что шубкой и сапожками взял меня?. Нет, не тряпками. Да и не думаешь ты так. Я ведь знаю, сердцем чувствую. Просто иногда ищешь все чего-то, комбинируешь, выстраиваешь, и все пустое. А когда не планируешь ничего, все вдруг само приходит»…

Дашка мысленно разговаривала с Зиновьевым, и слышала, как он отвечает ей. Его руки шептали ей, губы повторяли, глаза подтверждали.

«Да-да-да-Дашка! И у меня так же. Жил, ничего не ждал, ничего не искал, ничего не хотел. Даже боялся. Боялся женщин, которые, как акулы порой, вцепляются зубами и не оторвать. Супруги своей боялся, как огня. Боялся взрывов, которые она умеет устраивать по поводу и без. Боялся сына Мишу обидеть словом неудачным.

А теперь ничего не боюсь. Я ведь не старый. Не больной, Даш. Я еще могу быть счастливым сам, и сделать счастливой тебя. Скажи, я могу сделать тебя счастливой?!»

– Можешь… – сказала вдруг Дарья. – Можешь…

И он понял это по-своему, как только может понять это мужчина. Он повернул к свету ее лицо, долго-долго смотрел ей в глаза, в которых радостно плескались искры. Потом закрыл глаза и тихонько поцеловал ее. И внутри у него все оборвалось, будто с горы, с самой макушки, сорвался камень, и поскакал вниз, увлекая за собой другие камни. Ну, и какой дурак сказал, что у мужиков «только одно на уме»???

«Что происходит?! Ну, что у меня женщин что ли не было?! Были! И много было. И ведь не просто так были. Волновали!

Но дыхание-то при этом не останавливалось!»

«Я после Зайчика мужиков за людей не считала. Я их вообще не считала! Из принципа! А на таких, как Вася, с улыбкой смотрела – старенькими казались. А он… – в смысле, Михалыч! – он мужчина настоящий, как настоящей бывает весна, и вот этот огонь в камине, или Вселенная вся…»

– Дашка! Ну-ка, по тормозам! Садись вот сюда, у тепла, и я буду тебя поить и кормить. – Зиновьев аккуратно стряхнул с себя Дашку, усадил ее в мягкое кресло, поцеловал в макушку.

Зря он раскладывал по тарелочкам вкуснятину, которую нашел в холодильнике, напрасно откупоривал бутылку вина. Им не елось и не пилось. И слова были не нужны. Они смотрели, как подергиваются серым пеплом красные угли в камине, и слушали, как стучит по крыше ветка сосны.

– Она всегда так?

– Всегда, когда ветер. А когда безветрие, тогда тихо. И только углы трещат у дома от холода. Будто за окнами медведь шарится. Ты боишься медведей? – Зиновьев поймал Дашкину руку, ее пальцы, чертившие узоры на подлокотнике старого кресла, и прижал ее к своей щеке.

– С тобой – не боюсь! – Дашка почесала у него за ухом, и Зиновьев чуть не замурлыкал.

Как они не оттягивали этот момент, он все-таки наступил. И снова Зиновьев отметил, что все необычно. Так только первая близость случается. Причем, тогда, когда люди близки духовно до той степени, что им этого уже мало, и хочется еще большей близости. Только так, а не иначе. И кто-то невидимый трогал ледяными пальцами позвоночник у Зиновьева. И Дашкины волосы льняной завесой скользнули с дивана до пола, и в них играли блики блуждающего по углам комнаты огня. Она завернулась в мягкий плед и нежилась, словно кошка на солнце. На краешке дивана под уголком пледа пристроился Зиновьев, не сводивший глаз с Даши.

…А в окно пялилась на них наглая луна.

– Михалыч, мы с тобой с луны свалились, – ласково промурчала из-под пледа Дашка. – И еще у меня беда…

– Какая? – встрепенулся Зиновьев.

– У меня… крыша улетела!

– Далеко?!

– Далеко. На юг. Это как раз происходит обычно поздней осенью, сразу после того, как улетают утки и гуси. И ведь могли бы не лететь никуда! Им и тут не плохо зимуется! Но стоит одной сорваться, как непременно за ней вторая снимается с насиженного места. Крыши – птицы парные, как лебеди. А, глядя на одну пару, и другие зашуршат, поднимутся на крыло, и … – поминай, как звали! И не успеешь им «до свидания» сказать, как они помашут на прощанье, и исчезнут с глаз долой, оставив далеко внизу на земле вереницу обескрышенных домов. Да еще тех несчастных, у которых крыши летать не умеют. Эти неумехи долго-долго с завистью смотрят, задрав трубы вверх, пока не исчезнет вдали на горизонте клин улетающих крыш…

– Дашка! Да ты фантазерка! Я люблю тебя. С крышей ли, без крыши ли. Люблю потому что ты – мой подарок, и сегодня – мой день.

– Наш…

– Ну, хорошо, наш!!! День свалившихся с луны с сорванными крышами! Ты – мой подарок, – повторил он.

К подаркам Василий Михайлович Зиновьев всегда относился трепетно. Он испытывал глубокое чувство благодарности к дарителю и огромную радость от обладания подаренной вещью. Это у него с детства было. Как-то зимой Васька простудился и сильно заболел. Он сидел дома, с перевязанной шерстяным кусачим шарфом шеей, и с завистью смотрел во двор-колодец, где гуляли дети. Было много снегу, и детишки с удовольствием копали его. Почти у каждого была деревянная лопатка. Незадолго до болезни Васька видел такую же в магазине игрушек. Он даже цену знал – 70 копеек.

– Мамочка, а 70 копеек – это много или мало? – спросил он тогда.

– А это как смотреть. Если покупать пальто или шапку, то этого мало. А если хлеб, молоко и картошку – то много.

– Мамочка, я хочу лопатку! Она стоит как картошка, молоко и хлеб! Мы можем такую купить?

– Можем! Вот снег выпадет, и купим!

И вот снег выпал, а Васька заболел! И не до лопатки им было совсем. У Васьки увеличились миндалины, и врач не разрешала ему гулять. Даже в поликлинику они не ходили. Врач и сестра приходили к нему домой сами.

– Мам, лопатку хочу!

– Вась, поправишься и купим!

Васька горько вздыхал: почему-то он никак не поправлялся. Более того, врач последний раз, посмотрев его горло, сказала маме:

– Надо делать операцию.

Мама заплакала, а, глядя на нее, и Васька захныкал.

Вечером мама, вытирая глаза платочком, рассказывала папе, что Ваське нужно удалять миндалины. Родители обсуждали этот вопрос весь вечер, а Васька загрустил не на шутку: покупка лопатки, похоже, откладывалась на неопределенный срок.

Потом Ваську положили в больницу, и мамы рядом не было. Он от горя забыл на какое-то время про свою мечту. Потом было много страха и боли, и слез в подушку.

А потом Ваську выписали из больницы. Его забирали мама и папа. Васька думал, что он уже поправился и пойдет сразу гулять, но его завернули в сто одежек, у самого больничного крыльца посадили в такси, и Ваське было видно только низкое хмурое небо в окошке и голые ветки деревьев, которые росли вдоль дороги.

– Васька, миленький! Про «гулять» пока не может быть и речи! Надо посидеть дома. Ты же слышал, как тетя-врач сказала?!

– А потом?

– А потом будешь много гулять.

– И ты купишь мне лопатку?

– Конечно! Правда, Васька, зима-то почти кончилась, пока ты в больнице лежал, и копать этой лопаткой уже нечего, уже надо покупать лопатку другую – скоро можно будет песок копать!

– Не хочу другую! Хочу эту!

– Да купим и эту!

– Я так хочу ее, мамочка! Она деревянная, беленькая, и пахнет лесом! Правда! Я у Вовки из седьмой квартиры ее нюхал.

Это добило маму, и в тот же день она принесла из магазина долгожданную игрушку. Папа смеялся:

– Василий! Это зимний инструмент дворника! Но зима-то уже хвост показала! Что делать будем?…

– Дашка! Ты знаешь, я так истомился в ожидании, что из рук не выпускал эту лопатку, на черенке которой папа написал химическим карандашом «Вася Зиновьев», чтобы не перепутать с чужими. Но снегу больше не было! Дашка! Я с ней спал!

– С кем? – вздрогнула от неожиданности Дарья.

– С лопаткой!

– Значит, я – лопатка! Со мной ты тоже спишь!

– Даш! Не «сплю»! Что ты! Я люблю тебя. Я тебя обожаю…

Дашка крепко обняла Зиновьева. Она не переставала удивляться этому человеку, который при знакомстве с Дарьей повел себя как заботливый родитель, всего час назад был нежным влюбленным, а сейчас – маленьким ребенком.

Ей было очень хорошо с ним, спокойно и безмятежно. Она уснула у Зиновьева на руке, и он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить ее. И пролежал до утра без сна, раздумывая о том, как теперь будет все дальше.

А под утро он задремал, и ему снились улетевшие на юг крыши, его и Дашкина. Они летели, крепко взявшись за руки, помахивая крыльями из серебристой деревянной дранки. Пара крыш, которые не удержались на крепких остовах домов, закружились в буре чувств, и унеслись в не известном направлении.

Их следующий день прошел тихо и празднично. Таким бывает первое января, когда после шумной новогодней ночи наступает затишье, когда уходят гости, когда перемыта вся посуда, и день медленно ползет час за часом, с обедом из прошлогоднего супа.

Не простой день, хоть и не первое января. Во-первых, это был понедельник, во-вторых… И в-третьих, и в-четвертых тоже. Это был первый их общий день под общей, никуда не улетевшей крышей дома.

Дашка была пугающе послушной, Зиновьев – виновато-смущенным. Они постоянно сталкивались чашками за столом, взглядами и словами, и вспыхивали при этом, как угли на ветру.

Между ними ни в этот день, ни в последующие, не произошло никакого разговора о будущем. И для Василия Михайловича Зиновьева это было так неожиданно. В его жизни встречались женщины, которые случайную связь принимали за любовь, и по утру, когда Зиновьеву особенно остро хотелось остаться одному, и он не мог дождаться, когда дама сердца покинет его дом, она вдруг начинала «расставлять мебель» по собственному вкусу.

Даша была совсем другой. Она не спрашивала Зиновьева ни о чем, и даже по прошествии времени была в его доме гостьей, а не хозяйкой. И это ему нравилось. «А куда спешить с выводами? У нас еще вся жизнь впереди!»

* * *

Шесть лет с того момента, как Даша Светлова и Василий Михайлович Зиновьев на его даче в Комарово пережили падение с луны, слились в один миг. За эти годы их улетевшие было крыши, вернулись обратно, и встали на свои места. А как иначе? Надо было жить, работать, а без крыши это сделать невозможно!

Но, нет-нет, да и начинали снова от слова или взгляда трепыхаться тяжелые крылья из серебристой деревянной дранки, и раскачивались стропила под крышами, и вибрировал весь дом, от конька до самого фундамента, вроде, удивляясь всему происходящему. Еще бы! Ведь если верить модным книжкам об отношениях мужчин и женщин, то «химия любви» заканчивается через три года. И это в лучшем случае. Так сказать, если все было по-настоящему. А уж шесть лет – это срок двойной.

Их любовной лодке давно должно было быть отведено место в тихой гавани, куда не доходят волны, рождающиеся на большой глубине. Но не тут-то было. Они не успели осточертеть друг другу, как это частенько бывает в семьях, даже тех, история которых начиналась с большой любви.

Сначала они и не думали ни о какой семье – им и так было хорошо. Даша училась, и Зиновьев радовался, как ребенок, ее успехам. Дашка, расставшись со своими соседями по коммуналке, переехала в «однушку», которую ей помог снять Зиновьев. Он не сказал ей, что квартира эта, принадлежавшая некогда его приятелю, скоро была им куплена. Дашке там очень понравилось жить, и Зиновьев хотел, чтобы у нее был свой дом.

А еще Зиновьев подружился с известными галерейщиками, и скоро сам начал многое понимать в этом вопросе. Конечно, все, что он делал в этом направлении, было для нее, для Даши. И в один прекрасный день он привез ее к старинному зданию на набережной Мойки, на фасаде которого красовалась надпись «Дом «Д».

– Ну, вот, Дарья Алексеевна, сейчас я введу тебя в твой дом, в котором ты будешь заниматься своим любимым делом. Давай руку! Вперед!

– Это … – мое?!!

– Твое. Арт-студия. Правда, это только стены. А уж чем их наполнить – решай сама.

– Михалыч! Я, знаешь, что хочу, знаешь? Ваньки Сурина выставку хочу! По-настоящему! Персональную! С вернисажем! С журналистами!

– Ванькину – значит Ванькину! Обязательно буду на вернисаже. Даш! А потом ты обязательно выставишь свои картинки, ладно?

– Вась! Ну, они же примитивные! Это не искусство, а так…